Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды)

ВЛАДИМИР КОРОТКЕВИЧ

ХРИСТОС ПРИЗЕМЛИЛСЯ В ГОРОДНЕ

(ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИУДЫ)

ВЫШЕЛ СЕЯТЕЛЬ НА НИВЫ СВОЯ,

или Историческое поле Владимира Короткевича

Открывая всякую новую книгу, мы втайне надеемся на чудo соприкосновения с прекрасным, на встречу с загадочным творче­ским миром автора. А еще — на чудо откровения. Ибо сколько бы и чего бы мы ни знали, нам всё равно хочется нового, неведомого, необычного. Открывая книги известного белорусского писателя Владимира Короткевича, мы бесспорно получим всё ожидаемое. А ещё — попадем в удивительный и неповторимый мир белорус­ской истории, воплощенной в выразительную художественную форму. И это будет воистину неожиданное открытие. Открытие для тех, кто немного знаком с историческим путем нации, и тех, кто впервые с этим соприкасается.

Белорусский читатель охотно будет познавать и самого себя, глубже осознавать свой национальный стержень, свое Богом опре­делённое место в человеческом макрокосмосе, свою неразрывную связь со всем людским сообществом. Читатель же из-за пределов белорусских земель может с интересом окунуться в неведомый ему многоликий национальный космос белорусов.

Владимир Короткевич стал не только первооткрывателем подлинной белорусской истории, он первым среди творческих людей увидел облик белоруса не «изможденного лихорадкою», не с «язвами на тощих руках», опухшими ногами в лаптях и с «кол­туном в волосах». Нет, конечно, был в истории и такой житель. Но это только часть правды. Та часть, которая невольно способ­ствовала внедрению в сознание самих белорусов чувства неполно­ценности, национальной недоразвитости, что ли. И это не была созидающая правда. Таковой она становилась только при условии знания картины жизни белорусского народа во всей её полноте и многообразии. Народа, имеющего не только преданных земле и рачительных пахарей, но и, что не менее важно, подлинных и по­томственных интеллигентов, тех, кто из поколения в поколение ра­дел о духовном и нравственном возвышении личности.

Владимир Короткевич как будто удивился — почему же до него не сумели, или не захотели, не смогли понять этого даже некоторые его собратья по перу, продолжая создавать страдальче­ский образ притерпевшегося ко всем бедам и невзгодам бело­руса? Осознав эту реальность, он захотел изменить оценку и са­мооценку белоруса, его национально-нравственные ориентиры, восстановить его национальное достоинство. Нет, писатель не смотрел на историю сквозь розовые очки, не видел в ней сплошь хорошее и исключительно положительное, он умел отделять зер­на от плевел, не боялся писать о трагическом в поведении лю­дей, в их действиях. В. Короткевич считал, что «история — метод мышления человека. Он и дает возможность размышления (вы­делено мной. — А. Б.) над прошлым, современностью и будущим, потому что история моделирует общественные процессы». Та­ким образом, писатель практически заново создает литературу исторической тематики, утверждает свою особую систему худо­жественных координат, которую охотно принимает думающий и размышляющий читатель.

На призывный клич писателя к познанию, осознанию и приятию своей собственной истории, осмыслению самих себя как полноправного субъекта мировых исторических процессов первой откликнулась молодежь, жадно вбирая в себя всё доселе неведомое, чтобы переплавить его в свои убеждения и с этими знаниями уверенно вступить в новую жизнь. Если принять, что каждое поколение людей живет ради следующего поколения, то получается, что оно вместе с генетическим кодом нации передает своим последователям и свой собственный опыт, свое националь­ное мировосприятие. Поэтому важно, каково содержание этой передачи, чем наполнена жизнь предшественников.

То далекое уже поколение первочитателей Владимира Ко­роткевича было не единственным всплеском интереса к творчеству писателя и к исторической правде. Посеянное пытливым иска­телем и талантливым автором до сих пор дает всё новые и новые всходы, прорастая оправданным чувством собственной нацио­нальной гордости, уважительным отношением ко всем великим и малым нашим соплеменникам на земле. Представьте, сколько поколений молодых людей вошло в мир, воспринимая историю собственной страны глазами Владимира Короткевича, впитывая воссозданный им дух далекой от них эпохи. Следует признать, что для белорусов подобная тяга к исторической правде имела свои отличия и особенности. Ибо народу, которому в силу различных объективных и субъективных причин приходилось раз за разом доказывать право на собственную государственно-национальную самоидентификацию, даже на самое название «Беларусь», нужны были исторические примеры, духовные ориентиры, герои высо­кой и высочайшей нравственной чистоты. Требовалось глубоко осознать путь развития предков, чтобы укрепиться в стремлении, как сказал первый народный поэт Беларуси Янка Купала, «занять свой достойный посад меж народами».

Владимир Короткевич, опередивший в этом стремлении своё время и показавший нравственную роль исторической па­мяти, 6езоговорочно стал для читателя не только авторитетным знатоком истории, но и непревзойдённым мастером слова, вопло­тившим яркие образы национальных героев, радеющих за хлеб ду­ховный для собственного народа. Вот почему вместе с ним до сих пор продолжается восхождение к вершинам национального само­сознания всё новых и новых его читателей и почитателей.

Чтобы убедиться в сказанном, прочитайте хотя бы роман «Нельзя забыть» (1962) — первое произведение Владимира Ко­роткевича подобной направленности. Сам автор так оценил свое творение: «Произведение это — многоплановое, в определенной мере — экспериментальное. История здесь соседствует с современ­ностью, проза — с поэзией, лирика — с жизненным сухим реализ­мом. Такое соединение... было новизной в нашей литературе...».

Главный герой романа студент и поэт Андрей Гринкевич представитель согретого хрущевской оттепелью поколения ше­стидесятых годов прошлого столетия со всеми его земными за­ботами и устремлениями. Но он еще и духовный наследник того рода Гринкевичей, которому не чуждо было проявление любви к своему народу, готовность защищать его право на достойное место в человеческом сообществе всеми возможными способами. Потому и оказался один из предков Андрея в рядах повстанцев К. Калиновского, за что и был казнен.

Если до Короткевича многие белорусские писатели имен­но так и смотрели на место белоруса на земле — прежде всего, как хлебопашца, независимо от того ремесла, которое он реаль­но имел в руках (будь даже рабочим на заводе), полагая, что по своему происхождению, по сути характера, даже по своему мента­литету белорус — это исключительно хлебосей, то Владимир Се­мёнович со всей внутренней убеждённостью открывал нам облик доселе неведомого белоруса. Белоруса-интеллигента, человека со своим внутренним миром, своим миропониманием, способно­го осмысливать свою жизнь и жизнь своей Отчизны во взаимной связи с судьбой других народов, умеющего видеть не только пло­дородие земли, но и её красоту, удивляться не только зернистому колосу, но и голубым разливам васильков во ржи.

Это был образ, заставлявший читателя мыслить по-новому. В результате В. Короткевич основательно изменил доминировав­шие прежде представления о белорусах, начал утверждать новый взгляд на белорусский народ. Осознанно восприняв глубинные архетипы национального духа, писатель формировал у своих читателей новые мировоззренческие взгляды на белорусскую историю. Он целенаправленно возвращал из небытия лучшие традиции рыцарства и шляхты, не идеализируя и не абсолюти­зируя при этом поведение их носителей. Однако писатель хотел, чтобы мы, сегодняшние, поняли и осознали: кто был и остаётся в истории солью этой земли, кто творил её славу не только тем, что умело держал в руках косу и соху, но и возводил неповтори­мые по архитектурной выразительности замки, храмы, крепости, создавал художественные произведения высокого достоинства, делал смелые научные и технические открытия, в чьих жилах тек­ла голубая кровь и кто был истинным аристократом духа. А по­няв это, не стеснялись бы признавать свою историю равновели­кой другим странам, не уклонялись бы от своих национальных обязанностей перед родной землёй.

Впрочем, Андрей Гринкевич — тот, первый для Короткеви­ча герой-интеллигент из романа «Нельзя забыть», был вовсе не вы­думан автором. Оказалось, прадед писателя по материнской ли­нии Томаш Гриневич действительно командовал повстанческим отрядом у К. Калиновского, за что и получил «высшую награду» от усмирителя восстания Муравьёва.

Здесь, наверное, к месту будет напомнить штрихи биогра­фии писателя, чтобы глубже понять истоки и мотивы его твор­чества. Родился 26 ноября 1930 года в Орше, был третьим ребен­ком в интеллигентной семье. Мать еще до революции закончила Мариинскую гимназию, отец мог профессионально исполнять романсы. В домашней библиотеке родителей была широко пред­ставлена русская классика. Рано научившись читать, Володя уже в шесть лет написал свои первые стихотворения. Его сестра Ната­лья Кучковская вспоминала, как шестилетний Володя под впечат­лением сказок Корнея Чуковского печатными буквами написал письмо автору в Москву и, самое удивительное, получил ответ. Увлекался рисованием, пронеся это пристрастие через всю жизнь, что воплотилось в изрисованные рукописи своих произведений, а позже в отдельно изданную книгу рисунков.

От деда по материнской линии будущий писатель услы­шал немало занимательных сказок, легенд, преданий, перенял любовь к истории белорусской земли, которую дед Василь знал не понаслышке. В 1941 году, закончив три класса, Владимир по­ехал в гости к старшей сестре в Москву. Там и застала их та самая страшная война. Будущий писатель оказался в эвакуации на Урале и только через два года сумел найти семью. После освобождения Киева летом 1944 года вместе с матерью приехал к родственникам. А уже осенью вернулись в Оршу. Окончив среднюю школу, поступил на филологический факультет Киевского государственного университета имени Т. Шевченко.

Киев с его историческими памятниками и особой аурой по­чтительного отношения к своему прошлому ещё более разбудил в нём белоруса, побудил к активным действиям на непаханом поле белорусской истории, увлёк занимательными сюжетами и неор­динарными личностями. Здесь в 1950 году двадцатилетний Вла­димир Короткевич написал первый вариант одного из самых по­пулярных своих произведений — историко-приключенческой по­вести-детектива социально-философской направленности «Дикая охота короля Стаха», однако свет она увидела лишь спустя 14 лет.

Главным героем повести является Андрей Белорецкий — ста­рый учёный-фольклорист, одержимый сбором народных легенд и преданий, а по существу своих собственных и народа своего бело­русского корней. Когда-то он глубоко осознал свою национальную принадлежность и на этой основе впитал яркие патриотические чувства. Под стать ему его единомышленник студент Андрей Светилович, отчисленный из Киевского университета за участие в сту­денческих волнениях и обвинённый в украинском национализме. На самом же деле это обобщённый образ молодого белорусского патриота, движимого жаждой новой, счастливой доли для свое­го народа. Кроме того, в этой повести отчётливо звучит пробле­ма нравственного размежевания, выбора и даже противоборства. Писатель очень сожалеет об усилившемся в конце XIX столетия процессе денационализации белорусской шляхты, её ренегатстве и пренебрежении интересами народа.

Окончив учебу в 1954 году, Владимир Короткевич работал учителем в Киевской области, а потом в Орше. В это же время за­нялся написанием кандидатской диссертации. «После окончания университета я сдал кандидатский минимум и начал было писать диссертацию о восстании 1863 года в восточнославянских и поль­ской литературах, но пришли иные интересы: появился замысел романа на ту же тему. До реализации его, правда, я приступил только спустя двенадцать лет», — вспоминал позже несостоявшийся кандидат наук. Тут как раз и пригодился ему собранный материал, а увлечение темой восстания стало смыслом всей его творческой жизни, воплотившись в вершинное достижение Короткевича-прозаика — роман «Колосья под серпом твоим».

Ещё не имея изданной книги, в 1957 году был принят в Союз писателей, первый же поэтический сборник «Материнская душа» вышел только через год. В 1958—1962 годах Владимир Короткевич учится на Высших литературных, а затем на Высших сценарных курсах в Москве. «Литературные курсы многое дали мне самой своей атмосферой, глубиной споров, дружескими отношениями, широтой кругозора. Там я написал свою вторую книгу «Вечерние паруса» (1960), несколько рассказов и историческую повесть «Се­дая легенда»; вместе с написанной ранее повестью «Цыганский король» они составили третью мою книгу «Лазурь и золото дня». Кроме того, в Москве был задуман первый мой роман «Леониды не вернутся к Земле», напечатанный под названием «Нельзя за­быть» в журнале «Полымя» в 1962 году».

С 1963 года и до самой смерти 25 июля 1984 года писатель жил в Минске.

Однажды В. Короткевич признался: «Как ни странно, я не хотел быть литератором. Стихи писал для себя. А в будущем хотел быть литературоведом (вспомним его письмо-рецензию Корнею Чуковскому. — А. Б.). Написал несколько работ: «Богданович и со­временность», «Языковая стихия Пушкина», «Тёмные места «Сло­ва»», «Белорусские и украинские школьные драмы», «Аввакум и литература раскола», «Дело о «Соборных действиях»».

Однако писательство взяло верх. Владимир Короткевич, оди­наково умело владевший поэтическим и прозаическим словом, свой дар воплощал и в сборниках поэзии — «Вечерние паруса», «Моя Илиада», «Был. Есть. Буду», и в прозе — романы «Леониды не вернутся к Земле» («Нельзя забыть»), «Христос приземлился в Городне», «Чёрный замок Ольшанский», «Колосья под серпом твоим», повести «В снегах дремлет весна», «Дикая охота короля Стаха», «Цыганский король», «Седая легенда», «Чозения», «Ладья Отчаяния», «Листья каштанов», «Оружие» и многие другие про­заические, драматургические, публицистические произведения, киносценарии.

Во всём своём творчестве, отмеченном не только идейно­-тематической новизной, но и жанрово-стилистическими нова­циями, он удачно сочетает реалистический и поэтический подход к воплощению замысла, объектом его художественного исследова­ния оправданно становятся действия — не только физические, но и духовные, что позволяет наиболее полно выразить белорусский национальный характер. Творец, который увлечённо писал о под­линных рыцарях белорусской истории, и сам был настоящим рыцарем — в поведении, в отношении к людям, к самому себе и к тому делу, которому самозабвенно служил верой и правдой. Его герои — от победителей до побежденных (недаром же латин­ское изречение «Gloria victis!», что означает «Слава побежденным!», исповедали в своём творчестве многие писатели) — настойчиво стремятся к новому миру, где они сами и их сограждане стали бы наконец свободными строителями своей собственной судьбы. Именно тяга к духовному началу лежит в основе самоутвержде­ния и самосознания героев В. Короткевича. Писатель убеждён: кто не забывает об этом, рано или поздно возвысится до чувства соб­ственного достоинства, сумеет увеличить силу сопротивляемости судьбе и укрепить стойкость перед лицом самых беспощадных об­стоятельств. С таких позиций он проверяет на выживаемость мно­гих своих героев.

Признание к писателю пришло заслуженно. Особенно это стало проявляться по мере публикации произведений историче­ской тематики. Они, как и стихи, воодушевляли читателя, при­влекали не только новизной материала, но и неравнодушным ав­торским взглядом на давние события, отличались познавательным и глубоким философским содержанием. Короткевич сумел про­никнуть в душу прагматично осторожного белоруса. Он пробудил в ней несмолкающее резонирующее эхо, которое уже никогда не позволит оторваться от написанных им страниц.

Хотя признание было оправданным, изведал он и все «пре­лести» тогдашней «оглобельной критики» и остракизма. Случа­лось, набор готовых к печати книг по указке неумолимых цензоров рассыпался, как это случилось с романами «Леониды не вернутся к Земле» и «Дикая охота короля Стаха», а снятые по произведени­ям писателя кинофильмы пренебрежительно долго пылились на полке, как было это с фильмом «Христос приземлился в Городне», более двадцати лет недоступном зрителю. Случалось и такое, что критики в пух и прах разносили написанное им, а некоторые произведения, прежде чем выходили книжкой на белорусском языке, печатались сначала на других: «Чозения», «Ладья Отчая­ния» — на русском, «Дикая охота короля Стаха» — на чешском.

Как-то на вопрос о наиболее дорогих автору произведениях В. Короткевич ответил: «Я назову три таких произведения: «Колосья под серпом твоим», «Чозения» и «Ладья Отчаяния». Роман «Коло­сья под серпом твоим» затрагивает... яркую страницу белорусской истории... Повесть «Чозения» дорога мне как воспоминание о не­повторимых месяцах, проведенных на Дальнем Востоке. «Ладья От­чаяния», на мой взгляд, наиболее удачная попытка дать обобщен­ный характер белоруса, которому и чёрт не брат, которого и смерть не страшит, который более всего любит Родину, жизнь и веселье и ни при каких обстоятельствах не уступит в борьбе за них».

Будучи глубоко национальным писателем, Владимир Ко­роткевич никогда не ограничивал свои интересы исключительно белорусскими рамками. Примеров тому не счесть — от художе­ственных произведений до научных исследований, от сценариев кинофильмов до переводов на белорусский язык произведений зарубежных авторов.

В прозаический сборник «Чозения», например, вошла и од­на из лучших одноименная повесть, действие которой происходитв 60-х годах прошлого столетия на Дальнем Востоке, а героями её являются влюблённые и романтичные молодые представители ин­теллигенции, внуки белорусских повстанцев 1863 года. Опублико­ванная на русском языке в журнале «Молодая гвардия», она вызва­ла настоящий фурор в среде российских читателей. Повесть «Лис­тья каштанов» посвящена киевским подросткам первых победных лет после Великой Отечественной войны. А первое прозаическое произведение В. Короткевича — во многом автобиографическая повесть «В снегах дремлет весна» насквозь пронизано киевскими реалиями, в образах героев узнаются сокурсники писателя и пре­подаватели университета.

В сфере интересов Владимира Короткевича — публициста находились не только представители белорусской истории и куль­туры, но и всемирно известные Джордж Байрон, Антон Чехов, Михаил Шолохов, не только города и памятники Беларуси, но и достопримечательности Латвии («Сказки Янтарной страны»), Вильнюса («Вильнюс — частичка моего сердца»), Киева («Мой се градок!»). Он мастерски перевоплощал на белорусский язык произведения В. Катула, Д. Байрона, А. Мицкевича, И. Франко, М. Карима, Я. Судрабкалана, Р. Гамзатова, А. Толстого, перево­дил с литовского, латышского, грузинского, украинского, русского, польского, словацкого, чешского, туркменского и других языков. Да и сам в студенческие годы писал прозаические произведения на русском языке, в том числе повесть «Предыстория».

На всю жизнь сохранил Владимир Короткевич пристрастие к путешествиям. Где только не довелось ему побывать — от милых сердцу белорусских мест до Владивостока, Урала и Сибири, до Бухары и Самарканда, от белорусских рек до Крымских гор, не­однократно поднимался на Карадаг, изъездил и исходил Польшу и тогдашнюю Чехословакию. Случалось, попадал в различные переплёты. Один такой эпизод произошёл в начале марта 1953 го­да, когда Владимир Короткевич учился в Киевском университете и подбил друзей вопреки строгому запрету поехать в Москву на похороны Сталина: «В 39-м вернулся из тюрьмы один из моих дя­дек, старый коммунист, перед арестом — заведующий камчатским облоно... Несмотря на мой возраст, он ничего от меня не скры­вал... Потому и на похороны Сталина поехал и подбил на поездку ребят из комнаты, не из-за скорби, а чтобы видеть собственными глазами. И увидел. И, вместе с хлопцами, помогал санитарам вы­таскивать из давки людей. И попал в переделку в Ветошном пере­улке в день похорон. А это уже не оставляло никаких сомнений и вызывало одно желание: «Скорей бы покончили со всем этим».

В августе — сентябре 1965 года писатель проходил во Влади­востоке военные сборы в ежедневной газете Тихоокеанского флота «Боевая вахта». Он не только вдоволь попутешествовал по При­морью и Уссурийской тайге, посетил многие города и посёлки, но и плодотворно потрудился творчески, собирая материал для бу­дущих произведений. Доработал после редакторского прочтения роман «Колосья под серпом твоим», завершил сценарий фильма «Христос приземлился в Городне». Здесь же родился замысел одной из самых романтических его повестей «Чозения».

Относительно своей творческой лаборатории в интервью из­вестному исследователю истории белорусской литературы Адаму Мальдису (он написал удивительно тонкую, пронзительную по то­нальности книгу «Жизнь и вознесение Владимира Короткевича», из которой я почерпал для себя немало интересных фактов твор­ческой биографии Владимира Семёновича) писатель отметил: «Сначала появляются записные книжки. В них — размышления, наблюдения, выписки. Затем рождается краткий план. Между его строк вписываются всё новые и новые куски. Такой план перепи­сывается раз пять. А потом, когда всё отстоялось и отшлифовалось в голове, — переписываю начисто. Легко и без особых правок. Я согласен со словами Бунина, приведёнными в воспоминаниях Катаева, что нельзя из ничего сделать что-то путем бесконечных перечёркиваний. Конечно, если уже что-то есть, тогда и правки позволяют улучшить произведение...».

Подступаясь к своей главной теме — восстанию 1863 года, В. Короткевич будто бы испытал себя в осмыслении других собы­тий из истории Беларуси, создав на эту тему целый ряд рассказов, пьес, повестей. Крестьянскому восстанию на Могилевщине в нача­ле XVII века, главным образом в окрестностях Рогачева (после объ­единительной для Польши и Великого княжества Литовского Люб­линской унии 1569 года, в результате чего усилилась полонизация белорусского населения) он посвятил романтическую повесть «Се­дая легенда», пронизанную патриотическим содержанием и насы­щенную исторической памятью. Исследователь творчества писате­ля Анатоль Воробей отмечает, что эта повесть звучит «как протест против деспотизма, жестокости и ренегатства, измены родине». Не обходил стороной В. Короткевич и курьёзные происшествия, как, например, существование на Гродненщине в конце XVIII века настоящего цыганского королевства — оно и на самом деле суще­ствовало когда-то: со своим королем и своей столицей в местечке Мир, где знаменитый ныне Мирский замок. Этому посвящена юмористически-сатирическая повесть «Цыганский король».

По поводу романа «Колосья под серпом твоим» В. Коротке­вич говорил: «Замысел появился еще тогда, когда я был студентом Киевского университета. Вместо того, чтобы ходить на лекции, — сидел в библиотеке над старыми книгами. Постепенно перед моими глазами возникали привлекательные фигуры моих пред­ков — отважных, свободолюбивых людей. И среди них — повстан­цы 1863 года, которые не жалели жизни, борясь за «вашу и нашу свободу». А потом дядька показал мне на Днепре (подле Рогаче­ва. — А. Б.) места, где происходили те события. Руины гауптвахты, где расстреливали людей, и лошадиное кладбище, где их потом закапывали. Постепенно у меня росло желание рассказать об их подвиге, сохранить память... Прежде всего я стремился правдиво передать дух того сложного и противоречивого времени. Возобно­вить детали мне помогали архивные документы».

Хотел рассказать, и рассказал. Да так, как дай Бог кому-либо повторить нечто подобное. Главное содержание романа — со­циально-историческое осмысление кануна восстания 1863 года, выявление его движущей силы. Поэтому здесь тесно переплелись и историческая правда, и основанный на ней художественный вы­мысел. Среди героев не только «паны косы и сохи», но прежде все­го белорусская шляхта, в том числе образ руководителя восстания Кастуся Калиновского. В центре романа положительный образ князя Алеся Загорского, что для тогдашней советской действитель­ности было весьма экстравагантно и непривычно. Заветная мечта Владимира Короткевича — во всей своей полноте и правдивости воссоздать нашу историю, пожалуй, наиболее выразительно во­плотилась именно в этом романе.

Натуральное чувство радости многих и многих читателей от встречи с захватывающим историческим произведением талантли­вого автора обобщенно высказал Адам Мальдис: «Раньше или поз­же, но исторический романист должен был придти в нашу прозу. И он пришёл в личности Владимира Короткевича, стал явью благо­даря «Колосьям...». Они — не случайность, а закономерность, обу­словленная закономерностями формирования самой литературы. В «Колосьях...» нас удивляет умение писателя проникнуть в суть, дух эпохи, отдалённой от нас более чем на столетие, возобновить тогдашнюю жизнь, осмыслить её, не модернизируя, — и одно­временно с позиций сегодняшнего дня. Для этого нужны были не только глубокие и разнообразные знания, но и творческая интуи­ция. Нужен был большой талант».

Переведённый на русский язык, роман практически стал бестселлером и в России. Как и другие произведения, он был пе­реведен на многие европейские (и не только) языки. Появилось и своеобразное ответвление этого романа — тематически связан­ная с восстанием повесть «Оружие», насыщенная обличительной сатирой как на российское самодержавие и крепостничество, так и на всё чуждое и враждебное человеческой цивилизации. В ней те же герои, что и в «Колосьях...». Действие происходит в 1862 году в Москве, где будущие участники восстания надеются приобре­сти оружие.

С не меньшим интересом был встречен воистину новатор­ский остросюжетный приключенческий, исторический, философ­ский роман «Чёрный замок Ольшанский», который сам автор на­звал психологическим детективом. Словно оправдывая это, писа­тель отмечал: «Мы всё пишем о том, как «Ганна хлопотала у печи». А надо — о необычном, ярком, таинственном. Чтобы нельзя было оторваться всю ночь». Писатель достиг желаемого. Журнал «Маладосць», в котором печатался роман, продавали из-под полы — «по блату», зачитывали до дыр, в библиотеках за ним стояли очереди, часто его просто воровали. Здесь переплелось всё: современность, туго закрученная интрига, глубокий психологизм, социальный и исторический аспекты, и ко всему — неповторимые по своей ко­лоритности живые человеческие характеры.

Народный писатель Беларуси Василь Быков точно подме­тил характерную особенность творческого метода В. Короткевича: «Неустанное изучение минувшего по архивным и литературным источникам, многолетнее вдумчивое осмысление атмосферы, духа, психологии людей, давних времён выработало у автора опреде­лённое художественное, интуитивное ощущение материала, мало кому присущее из других писателей».

Читатель сразу уловил принципиальную новизну произве­дений писателя, принял её и пошёл за ней в неведомый доселе мир истории, в новый художественный мир Владимира Короткевича. Его восторженно приняла не только литературная, но и внелитературная среда. Эффект присутствия писателя в белорусской лите­ратуре уже не выветрится никогда, никогда не будет оспорено его первенство в таком раскрытии исторической тематики. И не толь­ко в литературе. Многие литературные герои продолжают свою жизнь на экране (кинофильмы «Христос приземлился в Городне», «Дикая охота короля Стаха», «Чёрный замок Ольшанский», «Се­дая легенда»), на оперной и балетной сцене (оперы «Седая леген­да», «Дикая охота короля Стаха», по пьесе «Кастусь Калиновский» автор сам создал либретто балета), в телеспектаклях («Мельница на Синих Вирах», «Синяя-синяя...», «Ладья Отчаяния», «Листья каштанов») и радиоспектаклях («Паром на бурной реке», «Чёрный замок Ольшанский»).

Многое из созданного В. Короткевичем носит заслуженное определение «впервые». Применимо оно и к философско-исто­рическому роману «Христос приземлился в Городне», имеющем в подзаглавии слова «Евангелие от Иуды» и всем своим пафосом утверждающем гуманизм, идеалы добра и справедливости. Роман был начат в 1965 году во время пребывания автора у своей сестрыв Челябинске. Это, по сути, роман-притча, роман-легенда о бело­русских реалиях XVI столетия, роман, пронизанный не только иронией и юмором, но и беспредельной авторской фантазией, не­повторимыми жанрово-стилистическими особенностями художе­ственного метода писателя.

Всем своим творчеством Владимир Короткевич доказывал, что национальное возрождение прежде всего требует от писателя умения пробудить в читателе самоуважение через лучшие черты своих героев, а это не позволит нации духовно оскудеть. Поэтому герои В. Короткевича в постоянном движении, они сами живут ак­тивной нравственной, духовной, осмыслительной деятельностью и побуждают к этому других.

Евангелие от Иоанна утверждает: «В начале было Слово...». Творящую, созидательную силу слова Владимир Короткевич осо­знал рано и навсегда. Сакральное понимание родной земли наи­более отчётливо проявилось в написанном им в не самом благо­приятном для подобной тематики 1980 году стихотворении «На Беларуси Бог живёт...». Какими же величинами надо было из­мерить любовь писателя к своей Отчизне — «земле под белыми крыльями» (выражение В. Короткевича, навсегда ставшее попу­лярным и самым точным определением нашей страны), чтобы от­важиться на такое утверждение? Но это не было ни святотатством, ни безоглядным возвеличением своего народа в пику другим. Это был естественный молитвенный вздох человека, который и душой, и чувствами, и очами своими увидел и познал Божественное при­сутствие в нашей истории и потому посмел признать: на Беларуси Бог живёт. Но поскольку дух укрепляется более всего в преодоле­нии, Всевышний и посылает белорусу такое множество испыта­ний — чтобы закалить характер, чтобы выстраданный суверенитет, независимость и национальное самосознание оставались ценимы и нерушимы отныне и до века.

Анатоль БУТЕВИЧ

СЛОВО ДВУХ СВИДЕТЕЛЕЙ

...и в начале владычества того Жи­гимонта Первого был некий... который из недалёкости своей замыслил или вернее из отчаяния имя и могущество Христа Господа себе приписал и присвоил.

«Хроника Белой Руси...» каноника жмойского Матея Стрыковского

Будучи на склоне дней, готовясь к общей чаше человече­ской — её ведь никто не минует, — зная, что за чертой не встретимся вновь, ибо веры мы разной, а возможно, и за чер­той лежит «может быть» иль вообще ничто, решили мы, один грамотный, а другой памятливый, рассказать вам, люди, о Юрасе Братчике, которого церковь назвала «лже­-Христом».

Ложь и обман! Многих они так били каменьями, а по­том канонизировали. Этого — вряд ли. Оболгали и забыли грамотные, оболгали богатые, оболгали книжники продаж­ные имя его. И записали о нём только Матей Стрыковский, да Квангин Алесь-летописец, да Варлаам Оршанский, да Збо­ровская писцовая книга, да Андроник, Логофил по фамилии, из Буйничей Могилёвских.

Но первых два, книги свои спасая, из-за страха иудей­ского, о Городне словно и не помнят; кражу Чудотворной из Вильно в Честогов относят; вором одним его делают, шут­кой шалберской всё показывают, историей плутовской. А остальные, если и говорят о бунте и большой городенской резне, то, зная мало, строками двумя, от одной буквы крас­ной до другой: «Христос тот наречённый город взял и людей побил, но потом...». И, ещё слова два произнеся, говорят потом, как корова у ратмана на льду ногу сломала и что сено слишком в этом году дорогим было. Нужно разве свиньям не­потребным сено?!

Как собираются причислять кого-нибудь к лику свя­тых — вспоминают, сотворил ли он до смерти хотя бы два чуда. И «адвокат дьявола» о тех чудесах спрашивает с сомне­нием, пробует доказать, что были это не чудеса, а какие-то чары и заклинания и блуд лотровский, и доказательств тре­бует, что дива эти были.

У него, у Юрася Братчика, чудес было больше. И главное чудо — мертвые встали, когда пришёл он.

И потому заблудшим этим, чернокнижникам, довелось бы решать и изрекать вопрос о втором пришествии сына Божьего на землю, а это труднее, чем сколько там дураков в святые записать.

Безмолвствуют они. Безмолвствуют и книгочеи. Кто знает — тот сказать не может иль не хочет. Кто может сказать тот не знает.

А мы можем. Мы знаем. Мы ходили с ним. И ста­рики мы уж. Нечего нам, как коту возле горячего сала, ходить. И сало нам не надобно, и лозина не страшна. Да и прежде мы писали. Только то рукописание исчезло, по­воровали его.

И мы бы с адвокатом дьявола согласны были. Не было чудес. И были чудеса. И не был он Бог, а был человек. Но для нас, человеков, даже для знавших его, был он — Бог.

И замыслили мы оставить правду. Может, она дойдет, когда начнут канонизировать не в святых, а в Людей. Так пу­скай и будет правда.

Аминь!

Глава I

ПАДЕНИЕ ОГНЕВОГО ЗМИЯ

Разверзлось пополам небо, и в огне явился Он. И был Он на вид человек, и весь в огне, и такой непохожий на нас, что мы в ужасе убежали.

«Легенда Коричных островов»

Будут большие землетрясения по ме­стам, и глады, и моры, и ужасные явления, и великие знамения с неба.

Евангелие от Луки, 21:11

«...Год тот был страшный год. И дураку было ясно, что обещает он сатанинские великие беды. По всей земле белорусской творилось такое, чего ни прежде, ни потом не видели даже сведущие люди.

С самого начала года и каждый вечер заряницы были красными, как кровь, а ветра на следующий день не было. И высокие облака ночью светились серебром, и столбы огневые зимой играли в небе, словно это в са­моедских проклятых землях, а не у нас. Кто ходил с то­варами в Любку, Бремен или Ригу, а оттуда морем на Стыкольню, Христианию, английские земли и на юг от них, как и заведено было, говорили: всадник на «матери моря» скачет как безумный и копьём своим показывает овамо и семо, туда и сюда, на запад и на юг и на восток, лишь бы только не на Звёздный Кол, как и положено.

Разбилось в тот год кораблей — Боже ты мой! Как никогда до тех пор.

И от ужаса, а может, и по воле Бога, который всё это наслал, люди в тот год недомогали. Даже не выпив, вставали поутру с головой, как кадка, с руками, словно бескостными. И потели ночью, и в груди их теснило и ре­вело, а у некоторых волосы лезли. И на удивление мало в тот год родилось детей, может, потому, что был голод и поветрие, а может, по воле Божьей, дабы не страдали невинные.

Не только людям, но и зверям, и гадам, и чудищам подводным доводилось в тот год тяжело. Как раз тогда подохли в Сенненских Озёрах цмоки, о которых писал Амброзий Кутеянский; которых цмоков он когда-то за­клял и загнал в озеро, дабы не пугали людей. Вольнодум­цы и еретики говорили, что всё это байки, ибо никто тех цмоков, кроме пьянчуг ночных, не видал. Что ж, и пьян­чугам надо верить. Какой это трезвый богобоязненный человек полезет ночью на лесное озеро с худой славой?!

И ещё говорили вольнодумцы, что если бы цмоки были — они бы народ хватали, лапали. И это ересь! Во-первых, преподобный Амброзий тех цмоков заклял, а во-вторых, забыли они, что никогда в те времена не отдавало Лепельское озеро трупов.

А в тот год и вольнодумцы ахнули. Правду гово­рил преподобный. За одну ночь на отмелях тех ящеров, тех цмоков нашли сорок, да половина того качалась на волнах, как плавающие острова. Да на другое утро на­шли ещё немногим меньше половины того, что подохло в первую ночь.

А ещё через ночь всплыл самый большой. Один.

Смолянский лекарь из местного замка милостивой нашей королевы Боны, прослышав, поскакал на то озе­ро, чтобы того дикого и страхообразного зверя увидеть. Мало ему было, архиневерному схизматику, что госпожа едва его спасла от костра, ибо он трупы выкапывал и по­трошил их так, что и Пётр-апостол их потом не узнал бы. И, возможно, много людей таким образом в рай не по­пало. Мало, видимо, если всё же поехал и, несмотря на ужасный смрад, зверей-цмоков тех осмотрел да записал, утешая пустое и праздное своё любопытство.

Ибо это только для того и надо было, дабы знали все, каких цмоков заклял преподобный Амброзий. И если кто хочет знать, каких, тем я, на минутку в записи лекаря заглянув, цмока того опишу, чтобы знали величие нашей мудрой церкви, да вечно будет с нею Господь Бог.

На вид тот цмок был как зверь фока, такой же лоснящийся, в складках, только без шерсти. И серый, как фока. Но длиннее его куда. Ибо длины в нём было семь с половиной логожеских саженей, а если поинте­ресуется немец, то восемь и одна пятая фадена, а если, может, англиец, то сорок девять футов и ещё двадцать два дюйма.

Туловище имели те цмоки широкое и немного сплюснутое, и имели они плавники — не такие, как у ры­бы, а такие же, как у фоки, толстомясые, широкие, но не очень длинные. Шею имели, по туловищу, так тонкую и слишком длинную. А на шее сидела голова, одновре­менно похожая и на голову змеи, и на голову лани.

И, ей-богу, смеялась та голова. Может, просто зубы скалила, а может, — над нашими бедами. И зубы были величиной с конские, но острые, и много их было на та­кую голову аж донельзя.

Глаза огромные, как блюдца, мутно-синие в зелень, остекленевшие. И страшно было смотреть в те глаза, и мурашки по спине, словно Евиного змия увидел, и не по себе как-то, и словно в чём-то виноват.

Лекарю, конечно, страшно было смотреть. Ибо я, Андроник Логофил, случайно тогда пребывавший в Смо­лянах, возле озера того не был. Лекарю можно, а у меня такого покровителя, как у него, нет. Да и не интересовал меня проклятый зверь. Я в вере твёрд и от любопытства лишнего отрекаюсь. Непохвально оно для христианина, любопытство-то.