Готские письма @bookinier

В 1422 году начинаются боевые действия. Причём зачинщиком войны стала Готия. Князь Алексей внезапно напал и взял крепость Чембало (да, это она, нынешняя Балаклава!). Оправившись от неожиданного удара, генуэзцы контратакой отбили город. Готы, однако, не отступили в горы, а пошли побережьем на восток, захватывая портовые города вплоть до Партенита. Всюду шли жестокие бои. Генуэзцы не смогли справиться с готами своими силами и прибегли к помощи татарского эмира, сидевшего в городе Солхат и представлявшего федеральную администрацию Золотой Орды. Эмир поддержал генуэзцев (наверняка не бесплатно) и принудил Феодоро к миру. По результатам войны за Готией остался только порт Авлита с крепостью Каламита на Юго-Западном побережье Крыма. Небольшое приобретение, однако это всё же был выход к морю.

Хотя ничего путного всё равно не вышло. Всё-таки у готов никогда не ладилось с морем. Я тоже море не очень люблю. Да, я не забыл сказать тебе: не заказывай морскую экскурсию, это сплошное разочарование?

Будь здоров.

20

Мой дорогой друг! Я серьёзно обеспокоен беспорядками на национальной почве, которые начались в Подмосковье. И потому хочу напомнить кое-что из истории готов. Ведь всё уже было, и нет ничего нового под луной. Подумаешь иногда: вот, новое. А оно уже было. Просто ты мало читал или плохо помнишь. Я тоже начинаю многое забывать. И, наверное, повторяюсь. Надеюсь, ты меня извинишь.

В 410 году от Рождества Христова варвары-готы разграбили Рим, вечный город, столицу великой Римской империи. В числе общих причин называют упадок, слабость римского государства, внутренние противоречия и так далее. Однако интересно разобрать, что было прямой и непосредственной причиной катастрофы. В 395 году скончался Феодосий Великий, последний император единой Римской империи (он, кстати, запретил Олимпийские игры как языческие). Феодосий разделил Империю между своими сыновьями, поставив старшего сына, Аркадия, во главе Восточной империи, а младшему, Гонорию, завещав Западную. Гонорию было всего одиннадцать лет, и Феодосий поручил заботу о нём (и о государстве) главнокомандующему войсками империи (magister militum) Флавию Стилихону.

Стилихон был женат на Серене, племяннице императора. Феодосий ценил Стилихона и способствовал его карьере, не обращая внимания на смешанное происхождение зятя. Отец Стилихона был вандалом, впрочем служившим в римской кавалерии, а мать – римлянкой. Стилихон с ранних лет служил в римских войсках, был патриотом Рима, храбрым воином и искусным полководцем.

После смерти императора Стилихон стал фактическим правителем Западной Римской империи при малолетнем наследнике Феодосия Гонории. Полководец умело и доблестно защищал Рим от варваров, в частности от готов. Как только готы начинали войну, Стилихон принуждал их к миру. Дважды Стилихон мог уничтожить готов, но, победив, давал им уйти. Стилихон не был сентиментален. В 405 году он победил армию другого варвара, Радагайса, состоявшую из готов, алеманов, вандалов и прочих; варваров, включая своих соплеменников по отцу, вандалов, Стилихон безжалостно уничтожал, а самого Радагайса казнил. К вестготам и их королю Алариху римский полководец относился иначе, предпочитал договариваться. Видимо, Стилихон чувствовал в вестготах большой потенциал и хотел использовать их в римской политике, а также для усиления собственных позиций.

Надо понимать, что к тому времени Рим интегрировал варваров, варвары стали частью римской жизни. Они служили в войсках Рима и защищали Рим от других варваров. Каждый умелый римский политик и полководец занимался тем, что нанимал одних варваров для войны с другими варварами, сталкивал варваров друг с другом и любыми иными способами их использовал. Никакой римский военачальник, увы, уже давно не мог рассчитывать на войско, составленное исключительно из этнически чистых римлян. Стилихон был успешным римским политиком и именно так, используя варваров, защищал Рим более десятилетия.

Тем временем формальный император Западной Римской империи Гонорий подрос. У него завелись советчики и «доброжелатели», ревновавшие к Стилихону. Наиболее приближённым к императору стал некто Олимпий. Олимпий со товарищи нашёптывали Гонорию, что пора бы Стилихону передать бразды правления настоящему римскому монарху, а он всё не отдаёт и всюду ставит своих варваров, а чистым римлянам уже и не вздохнуть свободно.

Заговор зрел. Поводом к выступлению стала смерть императора Восточной Римской империи Аркадия в 408 году. Римская националистическая партия под руководством заговорщика Олимпия обвинила Стилихона в том, что он хочет посадить на престол в Константинополе своего сына Евхерия (по матери, Серене, Евхерий принадлежал к императорской династии и вполне мог претендовать на титул императора) и что для этой цели Стилихон заключил союз с королём вестготов Аларихом. И вообще, Стилихон, будучи сам варваром по отцу, предал Рим. Он блюдёт интересы варваров, а не римлян. Из-за него в Риме кругом засилье варваров, а дай ему волю, так он приведёт варваров в Рим, а самих римлян прогонит. Примерно такие распускались слухи. Олимпий и его сторонники разыграли националистическую карту, использовали межэтническое напряжение в многонациональном Риме и то, что многие римляне чувствовали себя обиженными, теряющими гегемонию в собственной стране.

Сенат объявил Стилихона врагом римского народа и пожелал расправиться с ним. Стилихон бежал из Рима в Равенну и укрылся в церкви, так как в церкви нельзя было совершать убийства. Стилихона обманом выманили из церкви и убили. Римские националисты праздновали победу. Вовсю развернулось «творчество масс». В Риме начались погромы. Этнические римляне грабили дома этнических варваров, убивали женщин и детей. Мужья и отцы живших в Риме варваров в это время несли службу империи на её границах, воевали за Рим, проливали за Рим свою кровь. А в самом Риме римские националисты вырезали их семьи. Горестные вести о погромах дошли до родственников убитых. Они, в количестве около тридцати тысяч, пришли к Алариху и попросили короля вестготов наказать Рим. Надо полагать, пришедшие пополнили и укрепили войско Алариха.

Самый могущественный друг-враг вестготов Стилихон был мёртв. Рим остался без защитника. И Аларих пошёл на Рим. Варвары после такого вероломства и кровавой неблагодарности римлян не хотели воевать на стороне империи. Аларих без препятствий дошёл до Вечного города и осадил его. Тут расово чистые римляне могли показать себя, выйти в чистое поле и сокрушить понаехавших бледножопых германцев. Однако они почему-то не решились сражаться, а вместо этого заперлись в Риме и стали предлагать готам дань. О нет, один «мужественный» поступок они смогли себе позволить: задушили Серену, жену убитого Стилихона и, между прочим, чистую римлянку императорских кровей.

Готы стояли у города и не спешили начинать штурм. По всей видимости, варвары, предводительствуемые Аларихом, вовсе не собирались разрушать Рим. Или уничтожать империю. Они чувствовали себя частью империи! Они полагали себя римлянами, с которыми обошлись несправедливо, и пришли только за тем, чтобы защитить правду в собственном государстве. Поэтому они вели переговоры: просили золота, серебра, а также регулярных поставок продовольствия и удобных земель в границах империи для поселения. Переговоры шли с переменным успехом. Римляне откупались, варвары уходили и возвращались, решить вопрос с продовольствием было сложнее всего, а Рим ещё и вёл двойную игру, пытаясь найти союзников, которые сокрушат варваров (может, нанять гуннов?).

Пока готы ходили к Риму и обратно, император Гонорий сидел в укреплённой Равенне. Вождь римских националистов Олимпий недолго был в фаворе. Его низвергли и, возможно, прибили довольно быстро. Новым «доброжелателем» императора стал Иовий. Переговоры зашли в тупик. Иовий (надо отдать ему должное) почти договорился с Аларихом, он смягчил сердце вестготского короля, предложив ему почётный титул римского главнокомандующего (magister militum), тот самый титул, что носил покойный Стилихон. Аларих очень обрадовался. Можно понять, как много для него значил статус римлянина и римский титул! Врагом Римской империи Аларих не был. Но всё испортил император Гонорий. Он прислал из своей Равенны письмо, в котором запрещал давать Алариху, а также и любым другим варварам высшие звания Римской империи. Рим для римлян, расовая чистота и всё такое.

Аларих обиделся и тут же снова пошёл на Рим. Осадив Рим, он вынудил римлян низвергнуть императора Гонория. Новый «император», Аттал, сразу дал Алариху титул magister militum. Да-да, мы, варвары, падки на побрякушки и громкие имена, а вам, римлянам, что, жалко? Знать вынудила Гонория дать клятву никогда не заключать мира с готами. Равенна обратилась за помощью к… гуннам! Это весьма интересный момент. Тут не просто хрен редьки не слаще, тут совсем другая история. Стоило ли так упорно отвергать готов, германцев (вполне склонных к романизации), чтобы призвать на их место диких свирепых гуннов, не только к романизации, но и вообще к цивилизации нечувствительных?

Потом так случилось, что Аларих отменил своё назначение Аттала императором и вернул регалии в Равенну, Гонорию. И снова пытался с ним договориться. И снова не получилось. Вконец раздосадованные, вестготы 24 августа 410 года взяли Рим и грабили его два дня. Повесили нескольких сенаторов, но особых зверств по отношению к мирным жителям не учиняли. Церкви не грабили, а тех, кто укрылся в церквях, не трогали. Вестготы были христианами, хоть и иного, арианского толка. Рим был наказан не уничтожением, но унижением и разорением. После Рима готы отправились в поисках продовольствия дальше, но это отдельная история (я тебе писал о ней из Калабрии).

Таким образом, мы видим, что непосредственной причиной позорного краха Рима в 410 году был несвоевременный всплеск римского этнического национализма. В таком сложном образовании, как Римская империя, узкоримский, ограниченный этнический национализм был подобен самоубийству. Вместо поднятия с колен посредством будирования этнического национализма была спровоцирована прискорбная катастрофа. Рим нуждался в национализме, но в национализме иного, более высокого уровня – в имперском национализме. Или, иначе говоря, в имперском самосознании. Из истории Рима мы видим, что носителями такого, имперского, самосознания были этнические варвары или римляне смешанного этнического происхождения. Кроме Флавия Стилихона можно вспомнить и Флавия Аэция, которого историки назвали последним римлянином. Аэций, так же как и Стилихон, был наполовину варваром (его отец был из германской знати, служил магистром римской конницы, а мать была римлянкой). Аэций тоже успешно защищал Рим от врагов, будучи главнокомандующим и фактическим правителем при недалёком императоре. Недавняя история ничему не научила римлян. В 454 году император Валентиниан убил Аэция. И в следующем же году на Рим напали вандалы. Вандалы грабили Рим не два дня, а две недели. Не щадили и церквей. И много тысяч римлян увели в рабство. Через двадцать лет Западная Римская империя перестала существовать.

Москва, конечно, не Рим, не второй, не третий, вообще никакой. Тем более Бирюлёво. И овощебаза, возле которой вспыхнул конфликт, не сенат. Современные гастарбайтеры вовсе не похожи на варваров римских времён (я бы сравнил их, скорее, с гуннами). Однако этнические националисты всегда как будто одинаковые. Словно их уже третью тысячу лет льют из одной формочки. Они оказываются пятой колонной внутри империи, причиной раскола. Увы, не видно среди нас ни Стили-хона, ни Аэция, а вот на роль Олимпия стоит целая очередь кандидатов. Дай же Бог нам всем терпения и мудрости, коих не хватило римлянам тогда, шестнадцать столетий назад.

Береги себя, не вписывайся в блудняки, не ходи на стрелки, не принимай ничью сторону. Будь здоров.

21

Мой дорогой друг! Настоящему готоведу порой приходится изучать области исторической науки, которые ему, настоящему готоведу, вовсе не симпатичны. Например, гунны, с одной стороны, и римляне – с другой. Поскольку наши любимые готы были в истории и географии зажаты между этими двумя тривиальностями, то мы, превозмогая неприязнь, должны что-нибудь прочитать про гуннов. А потом и про римлян. Не советую углубляться. Но получить некоторое общее представление необходимо.

Таким ознакомительным целям касательно гуннов лучше всего служит книжка Эдварда Томпсона «Гунны». В прошлом веке в Англии было целых два историка, которых звали Эдвардами Томпсонами. Оба считали себя марксистами. Оба состояли в коммунистической партии Великобритании. Оба вышли из компартии в 1956 году, когда СССР наводил порядок в Венгрии. Томпсонов легко перепутать. Тем не менее это были два разных человека. Один из них, Эдвард Палмер Томпсон, родился в Оксфорде в 1924 году. Другой, Эдвард Артур Томпсон, напротив, родился в 1914 году в Ирландии. Эдвард Палмер Томпсон известен своей историко-социальной концепцией моральной экономики. А Эдвард Артур Томпсон доказывал, что визиготы были поселены римлянами в Аквитании, для того чтобы усмирить бунтующих крестьян-багаудов. Как ты понимаешь, нам более интересен второй Томпсон. Да и умерли они не одновременно. Эдвард Палмер оставил сей бренный мир в конце августа 1993 года. А Эдвард Артур пережил своего коллегу и почти полного тёзку на целых четыре месяца и скончался 1 января 1994 года. Я думаю, он специально тянул, чтобы годы смерти в энциклопедиях не совпадали. И умер в первый же день наступившего следующего года. И я вовсе не полагаю, что Эдвард Палмер и Эдвард Артур были в каком-то мистическом смысле двойниками. Я вообще не верю ни в какую мистику, ты же меня знаешь.

Ещё будучи тридцатичетырехлетним молодым человеком, Эдвард А. Томпсон опубликовал монографию «История Аттилы и гуннов». А что сделал в свои тридцать шесть ты? Ты ничего не опубликовал про готов, если не считать весьма сомнительного перевода крымско-готской песенки с позиций гипотетического «древнечеченского» языка. Да, мой друг, я знаю, что ты пренебрёг моим советом и отдал эту скандальную статейку в ваш этнический литературный журнал, не помню уже, как он называется. То ли «Майн Готт», то ли «Вай Нах».

Возвращаясь к гуннам, я не буду ничего придумывать, ну, почти ничего. Не буду блистать оригинальными гипотезами. Буду сдерживаться. И первоисточники не стану изучать. Настоящих первоисточников по гуннской истории всё равно нет, поскольку ни один гунн так и не научился писать, вымерли все, не оставив ни одного, даже самого плохонького литератора. А читать труды вторичных свидетелей для меня вдвойне неприятно, потому что это главным образом римляне, пишущие о гуннах. Достаточно с меня гуннов и римлян по отдельности. Вместе они совершенно невыносимы.

Хорошо, что у чеченцев есть ты, мой дорогой друг. Автор ты не сказать чтобы выдающийся, с умеренным дарованием. Но, поверь, найдись хотя бы такой у гуннов, какой праздник наступил бы на тёмной и грязной улице гуннистов-тюркологов! Теперь твой народец может вымирать совершенно спокойно. Будущие наховеды что-нибудь да реконструируют по твоим русским книжкам. Но гораздо лучше будет, если ты наконец придумаешь вайнахам приличный алфавит и напишешь что-нибудь, что угодно, на своём «родном» языке. Хотя бы повесть Льва Толстого «Казаки» переведи.

В общем, рассказывать о гуннах я буду, следуя за Томпсоном. Да, у меня есть оригинал книжки. Нет, я не вышлю его тебе. Хватит с нас того полёта мысли, в который тебя отправил безобидный Пьерджузеппе Скардильи. Лучше будет тебе почитать Томпсона в моём безопасном изложении.

В русском литературном мире с лёгкой руки гениального русского литератора Льва Гумилёва весьма популярна версия, что гунны – это хунну-сюнну китайских летописей. Например, Константин Александрович Иностранцев в 1926 году опубликовал монографию «Хунну и Гунны (разбор теорий о происхождении народа гунну…)», в которой он с симпатией упоминает эту гипотезу, высказанную впервые французским литератором по фамилии Дегинь в его трактате «Полная история гуннов, тюрок и монголов», выпущенном в свет в 1756 году. Дегинь в своей книжке допускает множество смешных нелепостей. Немудрено: 1756 год. Тюркология в полузачаточном состоянии. Уже в 1889 году один из авторов энциклопедии «Британника» Джон Багнелл Бьюри говорит: «Гипотеза Дегиня – всего лишь фантазия, фикция». Очень хорошо сказал об этом Томпсон: «Пока настоящие учёные не пришли к единому мнению, человеку, мнящему себя историком, настоятельно рекомендуется ничего не говорить о сюнну».

Ты понял, мой друг? Никогда, ничего. Забудь про сюнну, «прикочевавших из Китая в донские степи». И если при тебе кто-нибудь упоминает «хунну», «сюнну», «китайские летописи», не вступай в разговор, практикуй молчание Будды. А лучше уйди. Ещё лучше было бы заставить охальника замолчать, убить пустозвона или вырезать ему язык. Но поскольку мы на это никак не способны, да и милиция нас не поддержит, то просто уйти тоже весьма хорошо.

Надо сказать, я с первых страниц понял, что обожаю Томпсона. Почти так же, как его соотечественника Терри Праттчета. Да ладно тебе, ну и что, что Томпсон родился в Ирландии. Ты послушай, как он писал: «Почему мы, когда хотим обидеть своих врагов, таких же, как мы, читателей утренних газет и посетителей тёплых ватерклозетов, то называем их именем гуннов, воинов и кочевников, живших в невероятно тяжёлых условиях полторы тысячи лет назад?» Дискуссии об отрицательном имидже гуннов ведутся и велись, но главным образом на венгерском языке. А потому большинству влиятельных учёных ничего о них не известно. У нас в Европе легче найти историка, знающего китайский язык, нежели знающего венгерский. В самом деле, кто из медиевистов будет учить венгерский язык? И зачем?

Томпсон заранее предупреждает читателя: нам нечего сказать об Этцеле. Это правильно. Если тебя спрашивают об Этцеле – молчи. И обо всём прочем, о чём нет достоверных сведений, – молчи. Не выдумывай. Мой юный самонадеянный друг, говорит ли тебе что-нибудь слово «Ходмезёвашархей»? Едва ли. Даже я с трудом припоминаю, что это место археологической находки, самого крупного клада, приписываемого гуннам. Так вот, человек, который не способен сразу повторить это слово и рассказать нам про клад, не должен ничего выдумывать про гуннов. Если твои коллеги и оппоненты начинают с глубокомысленным видом излагать старые или новые гуннские сказки, просто скажи им: «Ходмезёвашархей». И дальше можешь продолжить молчать.

История гуннов начинается в долинах рек Кубань и Дон во второй половине IV века нашей эры. Гунны стали известны миру тогда только, когда пришли в соприкосновение с готами, и только поэтому. В VI веке в Европе гунны перестают быть. Ни эпиграфов, ни послесловий. Никто не знает, как именно гунны встретились с готами. Но есть одна легенда, которую пересказывает множество античных и средневековых авторов. В этой легенде говорится про Керченский пролив. Сейчас в удобном месте Керченского пролива организована паромная переправа. Люди и грузы из России идут паромами в российский Крым, поскольку Перекоп остался за Украиной. Я слышал также, что через Керченский пролив планируют построить мост. Хотя многим кажется, что дешевле было бы забрать Перекопский перешеек. Так вот, друг мой. Это всё не случайно. Я думаю, мост построят. И именно там. С Керченским проливом связана давняя готская и гуннская традиция. Это, можно сказать, место для готов и гуннов сакральное. Потому что именно здесь они встретились.

Раньше гунны и готы не знали друг про дружку. Потому что они жили по разные стороны пролива. Гунны жили на восточной стороне, в материковой России. А готы жили в Крыму. Ни готы, ни гунны не подозревали, что перед ними пролив, и достаточно узкий. Им казалось, что это бескрайнее море, а за морем нет ни земли, ни жизни. Но однажды, в знойный летний день, гуннского быка укусил овод. Бык взбесился и бросился в воду. Пастух испугался потерять быка и поплыл за ним. Они плыли всё дальше от гуннского берега, и растаял в тумане Рыбачий, и гунн уже совершенно прощался с жизнью, как вдруг увидел, что бык стоит. И сам под ногами ощутил илистое, но дно. Они двинулись дальше по мелководью и вскоре выбрались на землю. И земля эта была велика и обильна. И рос на ней сладкий виноград. Бык поел винограду и согласился вернуться. Вернулся с быком и пастух. И рассказал гуннам, что он увидел на другом берегу пролива. Гунны обрадовались, перешли Керченский пролив и напали на готов.

По другой версии была зима, холодная зима, и пролив замёрз. Гуннский охотник преследовал оленя. Олень рванул на лёд, и охотник за ним. Хоть и страшно было, но голод не тётка. Вместе они перешли по льду пролив, гунн увидел другой берег, и там было гораздо теплее и лучше, и даже виноград был, хоть и подмороженный, но вполне съедобный. Олень убежал, но гунн утолил голод виноградом, вернулся и рассказал другим гуннам. Гунны обрадовались, перешли Керченский пролив и напали на готов.

Только, пожалуйста, не надо. Не надо никаких поверхностных аналогий. Потому что русский учёный Васильев давно уже доказал, что эта легенда не имеет никакого отношения к реальной истории гуннов, а всего лишь пересказывает сюжеты мифов, например про Зевса, Ио и ревнивую Геру. Но sapienti sat. Боюсь, ты уже заразил меня своим интересом к гуннам. Ещё пара писем с вопросами про Аттилу – и я обрасту тёмными космами и стану мерзким гуннистом, забыв свой изначальный светлый облик готоведа. Больше не будем. А мост будет. Ведь это мост из Гуннии в Готию, это мистическая переправа, когда Гунния и Готия стали одно или узнали, что они всегда были одно целое.

Мы с тобой ещё прокатимся по этому мосточку в Крым, вспоминая готов (ладно, и гуннов). Если будем живы. Береги себя, жить нам придётся долго. Будь здоров.

Фрагмент второй

Наисс

Судьбы владеют людьми и народами. Даже боги подвластны своей судьбе. Провидя своё будущее от сего дня и далее насквозь до самой последней ночи, боги делают то, что им назначено, и получают то, что им суждено. Так могучий бык с медным кольцом в носу покорно бредёт за погонщиком, который держит в руках верёвку, продетую сквозь кольцо. Каждый из нас думал, что по своей воле выбрал свой путь. Наши вожди считали, что выбрали судьбу для себя и для всех нас. Но и мы, и наши вожди были подобны табунам диких коней, полчищам саранчи и стаям птиц, приведённым в движение невидимой силой. Я расскажу о великом походе на запад, о походе, которым закончился старый мир. Люди Запада, люди той стороны, многое напишут и оставят в память о том длинном как вечность годе, но некому, кроме меня, записать историю великой войны от имени Востока. Только для этого боги оставили меня в живых. Я не вижу другой причины продолжения своей скудной на радости жизни, когда многие, кто был моложе, лучше меня, мудрее меня, храбрее, веселее и злее меня, остались под синей водой или чёрной землёй, а я, старый, седой, переживший сорок две зимы, раненый и больной, продолжаю дышать и смотреть на звёзды, тщась разгадать в небесных рунах послание богов о том, в чём же была высокая цель нашего путешествия.

Меня зовут Бока, я из народа гутонов. Хотя моя мать была гречанкой. Поэтому я не похож на гутона. Я помню свою мать, она была добра и красива. Помню её ароматные волосы, вьющиеся, цвета коры. От матери я унаследовал тёмные кудри и карие глаза, моя кожа чуть смуглее, чем у гутонов, но ростом и лицом я похож на отца, особенно постарев стал на него похожим, так говорят. Моя мать не была рабыней. Отец не брал её как добычу в походе. Он взял гречанку женой, когда его первая жена, гутонка, умерла от болезни, оставив двух дочерей.

Мой отец был тогда совсем молод. Гутоны, иначе называемые грейтунгами, обитали в сухой степи недалеко от Понта и Меотиды, разводили скот, заходили в прибрежные города, чтобы менять кожи и мясо на масло, хлеб и на что только хватало полученного за свой товар серебра. Или воевали, чтобы добыть то же серебро более славным способом. В Пантикапее умер архонт Боспорского царства Ининфимей. Власть должен был унаследовать Рискупорид. Но Фарсанз оспорил его притязания. Случилось двоевластие, и царство раскололось. Гутоны поддержали Фарсанза и вошли в Пантикапей и во многие другие боспорские города. Моего отца звали Самаэль, он был воином в дружине вождя грейтунгов по имени Алрих. Алрих занял Пантикапей, и Самаэль вместе с вождём пришёл в этот греческий город. Здесь он встретил мою мать, тогда ещё юную деву по имени Ийя. Она была дочерью торговца оливковым маслом. Самаэль пошёл к её дому и стал просить Ийю в жёны. Он не мог предложить большой выкуп. Но обещал, что дом и лавки родственников Ийи будут под его личной защитой, пока гутоны в городе и вождь Алрих советует Фарсанзу, как ему править своей частью Боспора. Родственники Ийи были не очень счастливы сватовством гутона, но согласились отдать свою дочь, понимая, что гутоны, если не получают добром, то берут силой. Они поставили только одно условие, что дочери будет позволено навещать отчий дом и поддерживать связь со своей прежней семьёй. Отец согласился. Когда через год родился я, мать стала брать меня с собой. Благодаря этому я с малых лет часто бывал в Пантикапее, в доме своего деда по матери, грека.

Однажды в Пантикапей приплыла чума. Какой-то корабль с юга принёс в город болезнь, начался мор. Грейтунги собрались и ушли в далёкую степь. Мой отец тоже ушёл вместе со всеми грейтунгами и взял с собой нас: мать, двух дочерей от гутонки, меня и мою маленькую сестру – от гречанки. Гутоны быстро поправлялись в сухой и чистой степи, продуваемой сильным ветром, с водами чистых рек и колодцев. Но моя мать и её дочь были уже сильно больны, они не выжили. В нашей хижине, поставленной на каменистой земле, отец сидел днём и ночью рядом с женой и дочерью, поил водой, гладил своей грубой рукой их лица, без страха целовал в щёки и в губы и молился гутонским богам. Боги не захотели помочь или не смогли. Когда тела моей матери и сестры охладели, мы с отцом завернули их в полотно и унесли далеко от станицы. Отец не хотел сжигать жену и дочь, как это было принято у гутонов. Мы погребли их по-гречески, в земле, выкопав глубокую яму среди камней. Кажется, моя мать была христианкой. Но не из тех безумных, что рвутся принять смерть и муки за своего пророка и отказываются почитать других богов. Она скромно кланялась и богам племени своего мужа, и римским, и восточным богам в Пантикапее. А мне говорила, что люди разные, и у каждого свой бог, и что, когда я вырасту, я сам найду своего бога. Помню, что я спрашивал: «А как мне понять, что я уже вырос, что я повзрослел?» Она отвечала: «Когда найдёшь своего бога – это и будет знаком». Она осталась в степной могиле, холодная, затвердевшая, обнимая свою холодную мёртвую дочь, а мы с отцом забросали их землёй и заложили камнями. Отец плакал. Но потом сказал мне: «Не думай, Бока, что твои мать и сестрёнка остаются в этой земле». Я спросил: «Где же они, если не в этой земле, отец?» Он сказал: «Не знаю. Но они уже далеко, далеко отсюда. Там, где нет боли». Я спросил, увижу ли я когда-нибудь свою мать. Отец сказал: «Да, мы обязательно встретимся. Настанет день, и мы все соберёмся там». С тех пор я перестал бояться смерти.

Мне было одиннадцать зим, когда мой отец Самаэль отправился в морской поход на Питиунт. Поход закончился неудачей. Отец вернулся раненым и без добычи. Вождь Алрих любил моего отца. Он дал серебра и двух рабынь, чтобы они ухаживали за воином. Ведь старшие мои сёстры-гутонки были уже за мужьями, жили в других семьях и растили своих детей. Отец поправился, но был не так молод, бодр и здоров, как раньше. Наверное, поэтому он стал думать о моей судьбе. У меня не было братьев, не было и дядей среди гутонов, потому что братья отца все погибли в битвах. Однажды отец взял меня с собой на охоту. Он подранил стрелой кабанчика и сказал мне, чтобы я прикончил зверя ножом. Глядя, как я отворачиваю лицо и закрываю глаза, чтобы не видеть брызнувшей крови, отец удручённо покачал головой. Скоро свергли и убили Фарсанза. Но гутоны всё равно не ушли далеко от Пантикапея. Рискупорид не любил вождя Алриха, но был вынужден слушать его и платить гутонам.

Отец сказал мне: «Бока, ты не очень храбрый и не очень злой. Из тебя не получится воин. Может быть, это и хорошо. Может быть, ты дольше проживёшь и успеешь оставить на этом свете детей, не так, как твои храбрые дядья, мои братья, которые все погибли в битвах, не оставив себе сыновей, мне племянников и двоюродных братьев тебе. От того наш род сейчас мал и слаб. От рода многое зависит. Вожди ставят сотниками своих сыновей, десятниками – племянников. Если род большой, то воина стараются не трогать, боятся, что за него отомстят. У тебя нет большого рода, и я не вождь, а простой гутон, воин и владелец скота. К тому же мать у тебя гречанка, некоторым это не нравится. Но есть дорога, идя по которой ты сможешь уйти далеко, прожить долго, быть нужным и почитаемым в народе, даже не имея высокого происхождения, сильной родни или отчаянной доблести. Это дорога учёности. От матери и её семьи ты знаешь греческий язык, это хорошо. Но этого мало. Сейчас многие гутоны, и аланы, и скифы умеют говорить по-гречески. А вот если ты выучишься писать и читать, мало кто среди нас будет тебе ровней в учёности. Учись писать и читать по-гречески, много книг и писем пишут греки, по-гречески можно написать обо всём. У нас, у гутонов, есть своё письмо – руны. Рунами мы пишем свои имена, пишем имена богов и заклинания. Но длинные истории не пишутся рунами, не для того руны даны нам Воданом. Чувствую я, скоро нужны будут гутонам свои учёные люди, которые смогут записать для гутонов длинные истории».

Так сказал мне отец. И отвёз меня в Пантикапей, к родственникам моей матери. Дедушка и многие мои дядья и тётки умерли от чумы, но некоторые остались живыми, и дом был жив, и один из дядек по матери, грамотный грек, взялся учить меня письму, чтению и счёту за то, что я буду помогать ему в торговле. Когда мне было четырнадцать осеней, отец приехал попрощаться со мной. Он оставил мешок серебра, двух коней, корову и одну рабыню. Во внутреннем дворике дома, пока никто не видел, отец обнял меня и в последний раз вдохнул запах моих волос. Он сказал: «Твои волосы как у Ийи, твоей матери». После Ийи отец не женился, жил с рабынями, но не имел от рабынь детей. Отец сказал: «Оставайся пока с греками. Учись письму и наукам, но не принимай греческой веры. Ты гутон, у тебя есть свои, гутонские, боги и богини: Водан, Фрия, Балт, Люк, Наль и прочие». Отец ушёл на Запад, в новый морской поход, вместе с вождём Алрихом. Этот поход был очень удачным. Многие гутоны вернулись с богатой добычей. Но мой отец не вернулся. Он погиб вместе со старым вождём Алрихом. Они сражались плечом к плечу и были убиты вместе, одним камнем, сброшенным со стен римской крепости. Новый вождь грейтунгов, сын Алриха старого, по имени тоже Алрих, пришёл ко мне и рассказал, что Алриха, его отца, и Самаэля, моего отца, вместе сожгли на одной княжеской ладье, отправленной с морским ветром на запад. Для простого гутона это большая честь.

Девять осеней после того морского похода, из которого не вернулся мой отец, я прожил в Пантикапее. В городе меня называли Бока Гутон. А когда я встречался с сородичами отца, то они называли меня Бока Грек. Я помогал дядьке в торговле, и дела наши шли очень хорошо. Часто меня звали толмачом на большие сделки между гутонами и греками, я переводил и делал записи, если меня просили. Грей-тунги Алриха никогда не трогали моего дядьку, помня завет моего отца Самаэля. Наша торговля росла. Мы покупали новые дома и корабли. Дядька платил все положенные сборы архонтам Боспора, а я не забывал отправлять подарки Алриху. Когда у меня стали расти на лице чёрные жёсткие волосы, которые рабыня обстригала мне в небольшие усы и бородку, дядя сказал, что мне пора жениться. С юности у меня были рабыни для развлечения и развития мужской силы, но женитьба должна была изменить мою жизнь и моё положение в городе. Дядька хотел, чтобы мы породнились с одной знатной семьёй из Пантикапея. Но я увидел простую гречанку, дочь морехода, и захотел, чтобы она стала моей женой. Дядька пытался отговорить меня, но я сказал, что мой отец женился на моей матери, когда та была дочерью простого торговца, и не было тогда у семьи моей матери домов и кораблей, а теперь есть. Дядька смирился и устроил наш союз. Жену мою звали Мелина.

Вокруг нас случались многие беды: и болезни, и нищета, и стычки, и многие бывали убиты. Но боги хранили нас. Мы с Мелиной жили словно пчёлы в меду. У нас был новый дом, и рабы, и рабыни, и хорошие кони, и повозки, и корабли с товаром. Мы не знали нужды в еде, и даже наши рабы всегда бывали накормлены. Мелина моя блистала золотом и серебром, одевалась в шёлк, ела масло и финики. В благодарность богам мы приносили жертвы и рожали детей, потому что рождение детей – самое угодное богам подношение от земного мужа и женщины. За четыре года, которые мы прожили в счастливом улье вместе с моей женой Мелиной, мы родили трёх дочерей. А сыновей не было. Видно, так назначено нам в роду, что мальчики рождаются редко.

Спокойная жизнь моя закончилась, когда мне было от роду двадцать пять зим. Надо сказать, что боги были ко мне добры. Ведь я успел познать и печаль, и радости, все, какие бывают на этой земле, выпил целые кувшины любви и ласки, гроздьями и бочками вкушал лепет детей, щебет жены, и богатую жизнь знал, и люди вокруг меня уважали. Многие умерли, всего этого не узнав. А я успел насладиться, хотя, конечно, счастья никогда не бывает достаточно, а всегда хочется, чтобы продлилось ещё. Но приходит судьба и требует исполнить свой долг. Боги прислали ко мне вождя Алриха, который возмужал, окреп, закалился и готовил себя и своё племя к высокой доблести. Алрих пришёл ко мне с воинами. Мы накрыли столы и угощали гутонов хорошим мясом, вином, хлебом и сладкими фруктами. Алрих поднял рог вина, выпил и сказал: «Довольно тебе, Бока, торговать и читать пергаменты, словно ты грек. Ведь ты гутон. Твой отец был гутон, он был воином моего отца, вместе с моим отцом он ходил во все войны, и побеждал, и терпел неудачи, и снова побеждал, и погиб как муж, и ушёл к пастбищам Идавалта, в долины Иводал, к обители Водана Велхале. Он оставил тебе свой меч, своё имя и честь гутона. Твой отец был воином у моего отца, ты должен стать моим воином. Такова жизнь гутона. В этом твоя судьба. Собирайся, Бока, сегодня ты не будешь ночевать под боком у своей жены, сегодня ты станешь воином и поедешь с нами».

Тогда я собрал оружие, коней, взял двух рабов, припасы, поцеловал сладкую мою Мелину и трёх дочерей и отправился с гутонами. Алрих был вождём одного из малых племён, что звались грейтунгами, но не всех грейтунгов. Ведь не было у гутонов и даже у грейтунгов одного вождя. Дружина Алриха была в шесть сотен. А всё племя с жёнами, детьми и рабами было в три тысячи человек. Грейтунги Алриха обычно стояли в степи между Киммериком и Пантикапеем. Но в ту весну все грейтунги снялись с мест. Мы пошли вдоль берега Меотиды на запад и север. Потом мы перешли широкую степь от берега Меотиды до берега Понта и дальше пошли вдоль Понта. Путь был далёким. Мы шли к устью Тираса, где собиралось великое войско, поход всех народов. Мы шли табором, на конях, с повозками. А по морю шли корабли. Восемь кораблей с припасами по моему указу подготовил мой товарищ в торговле, сын дядьки, обучившего меня греческому письму, мой двоюродный брат по матери грек Продром. Родственники моей жены Мелины поставили на корабли лучших мореходов Пантикапеи. В месяц Таргелион мы подошли к Тирасу.

То, что я увидел, я никогда не смогу понять, и забыть тоже не смогу. Мне часто видится это во сне. Я не могу описать словами, в греческом языке нет таких слов, и в гутонском языке нет. Наверное, об этом можно было бы рассказать волшебными рунами, но я не знаю тех рун. Мы поднялись на холм и увидели долины, лежащие внизу. Долины ворочались, копошились, как осиное гнездо. Были видны люди, лошади, быки, свиньи, овцы, собаки, катились повозки, ставились хижины и шатры, горели костры. Я подумал о том, что каждый из воинов или животных, там, внизу, думает о себе, что он гутон, или бык, что его зовут Бальво, что у него есть жена и дети, что он сам пришёл или его привели вожди, что он имеет свою волю, свою жизнь и получит свою смерть как награду, но всё это вместе – змей Эрмунганд, который стягивает края земли, а каждый человек, или животное, или даже вождь – только блестящая чешуйка на теле змея, шевелящегося, ползущего кольцами в долине. Не было у нас никогда своей жизни, но и смерть не придёт, потому что всегда существовал и останется только змей, а чешуя опадает и нарастает заново, как листья дуба, который стоит три сотни зим, похоронив у своих корней бесчисленные народы листвы, но каждую весну зеленеет заново, словно не было ни смерти, ни холода, ни долгой снежной зимы. И никогда не понять нам, зачем всё это и куда движется змей. Боги знают больше, чем мы, но даже боги не всё знают, даже они не видят ни дерева, ни змея. Человеку остаётся только закрыть глаза и лететь вниз. И мы спустились в долину.

Мы поставили кольцом свои повозки, разожгли костры. Гутоны отдыхали, готовили пищу, пили, играли, пели. То же было и в остальных лагерях. В долине собрались многие племена гутонов, и грейтунги, и тервинги. Здесь были гепиды, герулы. Были карпы, певки. Были многие племена, чьих имён никто не слышал, не знал. Были говорившие на непонятном языке сарматы. Были анты, которых не понимали ни сарматы, ни мы. Никто не смог бы даже составить список племён, даже простой перечень, как в торговых делах, когда мы описывали прибывшие на корабле товары. Было совершенно немыслимо, как все они смогли одновременно узнать, собраться, договориться о выступлении единым походом. Вождя у долины не было. Поход собирался советом вождей и старейшин всех восточных племён. Алрих взял пару воинов, взял меня, и мы отправились искать этот совет. Алрих сказал мне: «Ты, Бока, умный человек, ты торговец и книжник. Будешь помогать мне думать. Я хорошо умею рубить мечом, но плохо умею говорить и считать. Когда будут делить тяготы войны или добычу, то могут меня обвесить: переложить в мои корзины одного и недоложить другого». Я ответил вождю, что понял его. Моё знание греческого могло пригодиться, ведь некоторые народы не понимали друг друга, но в каждом племени можно было найти толмача, понимающего по-гречески.

Долго бродили мы по долине, пока нашли совет. За тыном была лысая поляна, на поляне столы и пни, вокруг столов сидели и ходили вожди всех племён и народов, собравшихся в великий поход. Алрих зашёл в круг и громко назвал себя. Гутоны и прочие одобрительно закивали. Некоторые встали и подошли, чтобы обнять и приветствовать вождя грейтунгов из Киммерии. Один молодой светлоусый вождь малого племени из лесных гутонов, тервингов, подошёл к нам и стал рассматривать меня. Потом он обратился к Алриху, словно меня не было или словно я был бессловесным животным или рабом. Он показал на меня рукой и спросил: «Грек?» Алрих сказал: «Нет, он гутон». Тервинг сказал, что я не похож на гутона. Алрих сказал, что моя мать была гречанка. Тервинг спросил: «Рабыня?» Тервинг усмехнулся, посмотрел на меня нехорошо, как на женщину, и спросил Алриха, почём сейчас в Киммерии греческие рабы. Алрих не ответил на вопрос о ценах на рабов. Алрих спокойно сказал: «Нет, его мать не рабыня. Это Бока, он гутон. Сын Самаэля, гутона, воина, побратима моего отца, вождя Алриха, и гречанки из семьи свободных торговцев. Ему, Боке, принадлежат восемь кораблей с мореходами и всеми припасами, на которых мы, грейтунги из Киммерии, отправимся на запад. На кораблях полно хлеба, сыра и масла. Мы будем плыть на кораблях, петь песни и есть хлеб с оливками. А вы, тервинги, будете плестись по берегу и лизать задницы у своих тощих коней». Все вокруг захохотали. А белоусый тервинг покраснел и заспешил к другому краю поляны.

Алрих сказал мне тогда, что если кто ещё скажет мне, что я сын рабыни, или посмотрит на меня так нехорошо, как на грека, то я должен сразу выхватить свой нож и всадить этому человеку, будь он сарматом или гутоном, воином или вождём, нож прямо в сердце. Я сказал вождю, что меня сразу схватят и казнят смертью. Алрих ответил: «Конечно, казнят. И ты умрёшь как настоящий муж и гутон, а не как греческая девушка». Я промолчал и подумал о том, что мне будет тяжело привыкать к жизни среди гутонов. Ведь я с детства жил в Пантикапее, с греками и иными горожанами. Но я привык очень скоро. Боги всегда были добры ко мне, мне не пришлось убивать гутонов. Я научился встречать прямой насмешливый взгляд своим прямым и злым взглядом и класть при этом ладонь на рукоять ножа. Я научился не улыбаться, как улыбаются друг другу торговцы, а смотреть всегда хмуро, сосредоточено. Гутоны при этом кивали мне и отворачивались, обращаясь к своим делам.

Войска, дружины и племена прибывали и прибывали со всех сторон. Долина напоминала уже не осиное гнездо, а котёл, с которого кипящая вода срывает крышку. Более всего силы было у гутонов. Дружина моего вождя Алриха оказалась среди малых дружин. Были гутонские вожди, у которых одна дружина была в три тысячи воинов, а племя составляло и десять, и пятнадцать тысяч человек. Не было недостатка в воинах, в повозках, быках, лошадях. Но ожидали кораблей. Гутоны принудили Боспор дать для похода тысячу кораблей. Боспор из страха перед гутонами был вынужден дать и корабли и мореходов, хотя правители Боспора в злобе закусывали губы, а народ роптал. Некоторые, как мы, пришли со своими кораблями. Ещё к устью Тираса нагнали корабелов и плотников, везли лес и целыми сутками, днём при свете солнца, ночью при свете костров, рубили и колотили, собирали новые корабли. В заливе скопились сотни и тысячи судов. Среди них мало было хороших кораблей, пригодных для плавания по морю. Больше было речных ладей, которые могут ходить только вдоль берега и при хорошей погоде.

Сразу после праздника, посвящённого Фрию и Фрийе, было решено начать путешествие. Несколько дней гутоны и прочие народы предавались веселью. По всей долине расставлены были жертвенники, резали овец и быков, жгли на огне масло и жир. Гадатели гадали, пытаясь не столько узнать нашу судьбу, сколько притянуть к нам удачу. Пили медовую брагу, пили вино, пели, плясали. Целые толпы рабынь дарили воинам последние радости. И прямо от весёлых долин племена отправлялись на великие битвы. Корабли с воинами и припасами, растянувшись бесконечной морской змеёй, шли вдоль берега Понта, а по берегу шли обозы с конным охранением. Так мы дошли до устья Данубия, где встретили первые римские отряды. Римляне попытались преградить нашествию путь, помешать переправе. Но наши корабли высадили дружины за устьем Данубия, дружины ударили в тыл римским пограничным отрядам и разбили римлян. Затем флот нашего великого похода помог переправить на ту сторону Данубия сухопутные обозы и сопровождающие обоз войска и мы двинулись дальше, на город Томы.

Мы напали на Томы с моря и с берега. Но крепость нам не сдалась. Полчища наши славно погуляли, опустошая окрестности. Затем мы двинулись дальше. Мы оставили Томы позади, но хотели взять богатый город Маркианополь, стоявший невдалеке от Понта. К Маркианополю подошли наши обозы, многие воины сошли с кораблей, мы осадили город и стали его штурмовать. Но снова ничего не добились. Однако же вся восточная часть Мёзии была нами полностью разорена. Наши мореходы сказали нам, что ныне установился очень хороший ветер, и надо плыть к Византию, пока погода не переменилась. Большая часть войска устроилась тогда на судах, и мы морем пошли к проливу, обозы же с частью сухопутного войска по-прежнему шли берегом рядом с нами.

Мы скоро дошли до Пропонтиды, и здесь нас ожидала первая беда, из тех, что во множестве выпадут на нашу долю во время похода. Пролив Пропонтиды, между Византием и Халкедоном, очень узок. А попутный ветер, что так помог нам быстро дойти до пролива, сделал течение быстрым и сильным. Вода прорывалась словно через узкую горловину сосуда. Если бы кораблей было мало, то опытные кормчие могли бы быстро провести суда мимо опасных камней и берегов. Но кораблей было много, сотни и тысячи. Вожди не успели договориться о порядке, и все устремились в узкую полосу пролива разом. Тогда началось страшное. Корабли вылетали на скалы и разбивались в щепки, тонули, наскакивали друг на друга, кормчие бросали вёсла, и ладьи беспомощно кружились и переворачивались, люди и лошади повсюду оказывались в воде и не могли выплыть, влекомые быстрым течением, ударяемые кораблями, обломками, опускались на дно вместе с тонущими припасами. Мы на своих восьми кораблях стояли рядом с проливом, укрывшись от течения за мысом. Мои мореходы успели понять угрозу и подойти к берегу, чтобы переждать быстрину. Немногие ещё, подобно нам, задержались. Теперь мы наблюдали гибель своих союзников, но ничем не могли помочь. От полудня до вечера продолжалось избиение стихией. Когда стемнело, на берег вышли отряды из римлян и прибрежных жителей. Они убивали выбравшихся из воды людей и собирали выброшенные на берег волной припасы. Тогда мы высадили на берег свою дружину и пошли вдоль пролива с грохотом и зажжёнными факелами. Мы отпугивали ночных врагов и собирали друзей. Утром наши корабли осторожно миновали пролив.

Собравшись после Пропонтиды, весь оставшийся флот медленно двинулся на Кизик, надеясь захватить эту портовую крепость и зализать свои раны. Без врагов и сражения мы потеряли при одном только проходе через пролив около трети своих кораблей. Число погибших воинов никому не известно. Полагаю, что сказать несколько тысяч – это было бы слишком мало. Сказать сто тысяч – слишком много. Но двадцать или тридцать тысяч, или даже сорок, или ещё более – таков был размер утраты. И ведь это были хорошие воины, лучшие воины, которых непросто было бы одолеть в битве врагу, но что они могли сделать с быстрым морем, с ветром и глубокой водой? Какой бы доблестью и силой ни обладал человек, а боги всегда могут убить его, как ребёнок ломает глиняную игрушку. Много было пищи морским падальщикам, и берега надолго покрылись обломками и выплывающими на берег трупами, и говорят, что рыбаки долго ещё не могли выходить на промысел, а вонь, стоявшая над водой, резала глаза и несла болезни, и люди в страхе бежали подальше от зловещих берегов Пропонтиды.

У Кизика нам тоже не было никакой удачи. Крепость встретила нас огнём и камнями. А поддержки с суши у нас не было. Ведь Кизик стоит на южном берегу, а наши сухопутные войска и обозы остались на северном. Мы вернулись к северу и осторожно, вдоль берега, прошли Геллеспонт. У острова Лемнос часть вождей отделились, они повели свои корабли в Эгейское море, к Афинам, к островам Крит и Родос. А мы причалили к полуострову Афон, где в удобной бухте смогли встретиться с обозами, выйти для отдыха на сушу и починить растрёпанные морем и повреждённые крепостными баллистами корабли. Так, оправившись, мы пошли на города Кассандрию и Фессалонику. Мы построили осадные башни и почти взяли крепости. Но снова потерпели неудачу. И решили бросить крепости и пойти разорять провинции. Пока что это получалось у нас лучше всего. Да и не было для нас другой дороги: наши войска и наши племена, идущие обозом, все нуждались в пропитании. Взятые с собою в поход припасы частью были утеряны в море, частью закончились, и мы добывали себе питание сами, на каждый день. Нет ничего удивительного поэтому в том, что нашествие расползлось по округе толпами голодных грабителей. Когда ударила из Далмации римская конница, то лишь несколько тысяч гутонов и воинов союзных племён смогли встать на поле и вступить в битву. В этой стычке мы потеряли три тысячи воинов. Но конница из Далмации была принуждена отойти к Лиссу. И основные силы союзных племён вместе с обозами, в которых везли много добычи, смогли собраться у города Наисс. Здесь и состоялась главная битва великого похода на запад.

Прошло шестнадцать зим после той войны. Я уже не всё помню. Во время похода я делал записи, но они были утеряны. Мне следовало рассказать свою историю раньше, сразу после возвращения. Но я по многим причинам не мог этого сделать. Ныне пытаюсь собрать свою память, как разбитую амфору. Если не получится, то не получится уже никогда. Мы пришли к Тирасу в самом начале лета, в месяц Таргелион. В следующем месяце, именуемом Панамос, в зените лета, мы отправились к римской земле. Летом мы ещё успели славно погулять в Мёзии, хотя Томы и Маркианополь нам не сдались. В начале осени с быстрым осенним ветром мы проходили пролив, в котором наш флот потерпел горькую катастрофу. Осенью мы штурмовали Кассандрию и Фесалонику. И на исходе осени двинулись от берега в глубь римской земли. Когда наши отряды собрались у Наисса, наступила зима.

Гутоны произносили имя города так: «Науиис». Получалось очень знакомое гутонам слово. На языке гутонов это значит «мертвецы». Имя города звучало как пророчество то ли нам, то ли римлянам, то ли всем вместе. Но и без пророчества было понятно, что скоро долины заполнятся грудами мертвецов. Было холодно, хотя снег не выпадал и земля не смёрзлась. Но в воздухе было сыро. Мы жгли костры и закутывались в шкуры. Лошадей от холода била крупная дрожь. Быки одеревенели и не хотели двигаться. Гутоны шли по римским дорогам и без дорог, собирались на поле. Выбрав место повыше, вожди поставили табор. Это был большой табор. Сотни и тысячи повозок, запряжённых быками и лошадьми. На повозках были свалены богатства римских земель, рядом стояли, сидели, лежали привязанные к повозкам овцы, коровы, козы, пленные рабы и рабыни. Домашние рабы гутонов, шедшие с обозом, готовили еду, поправляли поклажу. Женщины и дети гутонов вооружались для последней битвы.

Обычно гутоны, если им приходится встречать врага в чистом поле, собирают гуляй-город. Несколько рядов повозок освобождают от тягловых быков или лошадей, сцепляют друг с другом, на повозки ставят большие щиты из деревянных досок, перетянутых кожей, наружу выставляют длинные колья. Такую преграду не может опрокинуть конное войско. Если в битве удача не приходит к гутонам, воины укрываются в лагере отдохнуть и собраться с духом. Женщины и дети гутонов встают к щитам и стреляют из луков, бросают камни и дротики. Женщины и дети гутонов в обозе – не обуза, а запасный полк. Многие сражения были выиграны гутонами благодаря гуляй-городу и запасному полку, когда врагу казалось, что гутоны разбиты, и вожди врага уже думали о том, что заказывать своим поварам для победного пиршества и каких пленниц привести на ночь к себе в шатёр. Мы могли надеяться, что и на этот раз наши боги и наши воинские привычки уберегут нас от разгрома.

Пока мы были в походе, я вёл записи о точном числе воинов, жён, детей, рабов и пленных, ведь я заведовал припасами. Вождь Алрих поставил меня смотреть за казной и припасами, потому что я был раньше торговцем, умел писать и считать. Это были хорошие и подробные записи. Но они были утеряны. И сейчас я только по памяти могу рассказать о том, сколько нас было. Когда мы подошли к Тира-су, у Алриха было чуть более шести сотен воинов, с которыми шли около трёх тысяч домочадцев и рабов. Мы все отправились в поход. На восьми моих кораблях разместились четыре сотни воинов и небольшое количество припасов. Две сотни воинов пошли по берегу, сопровождая обоз. Перед Данубием табор поделился. Около двух тысяч женщин, детей и домашних рабов остались на левом берегу. В далёкий поход не пошли жёны с младенцами, дочери, старики и старухи, с ними остались многие рабы и одна сотня воинов для охраны. Воины оставались старые, которым было больше тридцати зим, повидавшие многое, раненные в прежних боях. Обоз с одной тысячей домочадцев и сотней охраны пошёл берегом, а четыре сотни плыли на кораблях.

В проливе мы не потеряли ни одного корабля и ни одного человека. Но у Кизика один корабль был сожжён и погибло три десятка воинов. Потом мы соединились на суше с обозом и штурмовали Фессалонику, в нашем племени было убито ещё несколько десятков воинов. Гибли наши гутоны и в мелких стычках при грабеже провинций. Случалось, что и жители сёл защищались, и римские рабы на виллах, а иногда появлялись римские отряды. Всего до Наисса из пяти сотен у нас было убито больше двухсот человек, и несколько десятков мы везли тяжело раненными в обозе. И только две сотни воинов из тех, что вышли от Пантикапея, оставались в строю с Алрихом. Но по пути к нам прибивались другие гутоны, потерявшие корабли, вождей, из отрядов, разбитых римлянами. Таких набралось около сотни. Получается, что у нас было три сотни воинов.

В обозе до Наисса наши потери были незначительными. Некоторые терялись в пути, умирали от болезней, от ран, некоторые были убиты римлянами, но большая часть домочадцев и рабов дошла до Наисса. А ещё с нами были пленные рабы, числом до полутора тысяч, из них около девяти сотен были молодыми женщинами. Молодые здоровые женщины – самые ценные рабыни, ведь их можно хорошо продать, а если не продать, то оставить себе. Были ещё пленённые римские воины и аристократы, за которых мы надеялись получить выкуп, хорошие римские рабы и подростки. На три сотни воинов у нас были десятки раненых, несколько сотен собственных жён, детей и рабов, полторы тысячи пленных, две сотни повозок с припасами и добычей, кони, быки, овцы, козы и домашняя птица. Почти такими же были и все прочие отряды, и другие племена, а ведь племя Алриха считалось среди малых, были отряды в десять раз более, чем отряд Алриха, а всего гутонов и прочих скифов было в сто раз больше. И в сто раз больше, если посчитать по всему войску, было раненых, домочадцев, рабов и пленных, повозок с добром. Мы были отягощены своими обозами, и каждое движение давалось войску с большим трудом.

Римские легионы собирались в Паннонии и Далмации. К Наиссу они подошли с севера, по дороге от города Виминаций. Около города течёт река, впадающая в Данубий. Мы встали южнее Наисса, на правом берегу реки. Римляне поспешили занять дорогу, идущую от Наисса на юго-восток, к Сердике и далее до порта Перинф. Но мы не собирались идти к Перинфу и уступили дорогу. Всё равно римские дороги были нам не очень полезны. Если вдоль дороги не было удобных полей, то табор растягивался в узкую полоску на целый день пути. Наши вожди выбрали хорошее место для битвы. Мы поставили лагерь на возвышенности. Слева нас защищал берег реки. Гутоны так расположили войска, что римляне не могли обойти нас с тыла. К тому же за лагерем был небольшой лес с колючим кустарником. Римляне могли пойти только по полю, снизу вверх, под градом наших копий и стрел.

Римляне не испугались боя. Они поставили свои легионы перед нами. Конница двигалась справа от нас. Мы не спускались от лагеря и не нападали. Римляне тоже не торопились. К ним подходила помощь. Мы тоже собирали свои отряды. Некоторые отряды из певков, боранов и гутонов вместе с их обозами, были перехвачены римлянами между Ратиарией и Наиссом. Может быть, бораны и певки стремились на соединение с нами. Может, наоборот, хотели уйти от большого сражения на северо-восток, в Дакию и далее, к своей земле. Но ни то ни другое не получилось. Таборы певков и боранов были окружены, частью перебиты, частью захвачены в плен, и обозы были взяты римлянами. Несколько уцелевших людей добежали к нам и рассказали о случившемся. В день перед битвой мы увидели перед собой целое поле римлян: легионы, лёгкие вспомогательные войска, конница, были даже баллисты и катапульты. Но гутонов и разных скифов собралось не меньше. Всего к сражению приготовилось сто или двести тысяч воинов с той и с другой стороны.

Ночью мало кто спал. И мы, и римляне жгли много костров из собранного хвороста, порубленного кустарника и деревьев. Ночь была холодная, все пытались согреться. А ещё хотелось пожить. Подышать, хотя бы и холодным воздухом. Посмотреть на небо, пусть и затянутое облаками. Жизнь сама по себе есть наибольшее счастье для человека. Но понимает человек это только в ту одну ночь, наутро после которой начнётся битва, в которой человека убьют. Все знали, что следующий день станет почти для всех нас последним, даже если мы победим. Да и что будет эта победа? Такие сражения, какое случилось под Наиссом, устраиваются богами не для того, чтобы кто-то победил или проиграл.

Утром, как только вышло солнце, затрубили рожки, и римляне пошли навстречу гутонам, а гутоны двинулись навстречу римлянам. Туман ещё не рассеялся, и воины не видели друг друга, а только слышали поступь, и бряцание оружия, и дрожь земли. И только когда можно было достать передние шеренги длинным копьём, вышедшие умирать увидели свои смерти в лицо. Войска столкнулись, смешались, и началось побоище.

Мой первый бой случился под Маркионополем. Мы преследовали небольшой римский отряд, который пытался уйти под защиту городских стен, но не успел. Римляне были пешими, мы настигли их конной дружиной. Мы били римлян длинными пиками, мечами и топорами. Римляне пытались защищаться, поднимали свои щиты и короткие мечи, поражали наших коней и набрасывались на павших всадников. Но мы были сильнее и скоро убили всех римлян. Потом я участвовал в осаде города, ходил на приступ городских стен. После ещё много раз я бился в стычках, но ни разу не был задет оружием врага. Меня хранили боги. И Алрих. Вождь держал меня около себя. А рядом с вождём всегда сражались лучшие воины его дружины, и каждый старался защитить вождя. Ведь у гутонов считается высшей доблестью заслонить вождя своим телом от вражеской стрелы или копья, умереть за вождя или вместе с вождём.

В утро битвы при Наиссе мы, дружина грейтунгов Алриха, стояли на левом крыле войска. Мы не пошли в бой первыми и видели с возвышения, как в рассеивающемся тумане люди внизу убивают друг друга. В долине быстро стало тепло от тысяч людей и коней, и солнце, кажется, быстрее взошло, и туман разошёлся клочьями, но другой пар стал клубиться около земли: пар дыхания воинов и животных и пар от горячей крови, бьющей ключами из открытых ран. Мы стояли на возвышении, прикрывая обозы, и смотрели. Потом мы увидели, что по берегу между нашим лагерем и рекой пытается пройти большой отряд римской пехоты. Берег был узкий, кривой, овражистый, поросший кустарником, тяжёлые манипулы не могли пройти, не разрушив строй. И римляне отправили лёгкую пехоту, ополчение, набранное, как видно было, из жителей провинций и городов. Они шли и бежали толпой, без строя, не было видно среди них комитов, вооружены же были кто чем горазд: были с круглыми щитами из дерева, обтянутого кожей, и совсем без щитов, с пиками, трезубцами, мечами, топорами и просто с дубинами. Но их было много, четыре тысячи или восемь тысяч.

Конными и нам было бы трудно на кривом берегу. Мы спешились, оставили лошадей с отроками и рабами и пошли в бой. Мы, дружина Алриха, и ещё два отряда гутонов числом более тысячи сначала пошли быстрым шагом, потом побежали сверху вниз на римское ополчение. Передние ряды их толпы смешались, повернули назад, но встретили острия оружия своих соплеменников. Мы врезались в римлян, как лодки рыбаков заходят в плавни у берегов Меотиды, сминая камыш и распугивая уток. Мы били обезумевших от страха селян и горожан двумя руками, налево и направо, рубили руки, плечи, головы. На узком берегу их тела громоздились кучами, нам было трудно продвигаться по чавкающей жиже крови, испражнений, по склизкому человечьему мясу. Мы теснили врагов к реке и сбрасывали с невысокого берега в воду. Но римляне всё прибывали и прибывали, как муравьи или саранча. В правой моей руке был топор и в левой топор, я рубил римлян двумя руками. Раз, подняв правый топор, чтобы добить горожанина с мясницким ножом, я ощутил удар и увидел, что в правый мой бок воткнулся дротик. Дротик был брошен слабой и неумелой рукой, и хотя попал в место, не защищённое кожаными накладками, вошёл в моё тело только на половину ладони. Я добил мясника и оставил правый топор в его грудине. Отломил древко дротика, чтобы не мешало, и огляделся. Я увидел того, кто метнул дротик. Это был отрок, ему было, наверное, четырнадцать зим, столько, сколько было мне, когда мой отец Самаэль ушёл за добычей и славой и больше никогда не вернулся. Отрок готовился метнуть другой дротик, руки его дрожали, а на лице читались руны ужаса. В несколько прыжков я добрался до него и опустил свой левый топор на его голову. Удар пришёлся немного вскользь, и я ещё дважды ударил отрока топором, пока голова не раскололась. Бой продолжался почти до полудня, и я продолжал биться одной левой рукой, не чувствуя ни усталости, ни боли. Мы разгромили отряды лёгкой пехоты и вырвались к правому крылу римского войска. Но римляне, увидев угрозу, перестроились и встретили нас железным строем тяжёлых манипул. Натолкнувшись на легионеров, мы потеряли много воинов и откатились. Манипулы не пошли за нами. Мы поднялись к обозу. Я увидел поле боя внизу, на берегу. Оно было завалено телами римлян, но и телами гутонов.

Старый раб-лекарь из лесного народа прокалил на костре нож, сделал надрез и вытащил острие дротика. Из моего бока хлынула кровь. Я почувствовал, как земля и небо меняются местами, потом меня вытошнило, потом была тьма. Когда я открыл глаза, солнце клонилось к закату, а побоище продолжалось. Я лежал на повозке, мой бок был затянут тканью, в рану были заложены травы, и кровь свернулась. Я встал и нашёл своё оружие. Грейтунг из нашей дружины сказал мне, чтобы я был сотником над ранеными и рабами, охранявшими наш обоз, вместо него. А сам вскочил на лошадь и помчался в битву, где конными сражались воины Алриха. Я обошёл обоз, проверил наблюдателей и охрану. Внизу шла битва, гутоны и римляне валились с ног от ран и усталости, но продолжали убивать и калечить друг друга.

Временами к обозам прорывались отряды лёгкой пехоты или конницы римлян. Тогда мы собирались в кучу и забрасывали римлян камнями, копьями, дротиками и стреляли из луков. Если римляне подходили слишком близко, мы размыкали обоз, заходили в гуляй-город и отбивались, укрывшись щитами. Подходил на помощь отряд гутонов с поля битвы, и римляне оказывались в клещах. Римлянам было важно разгромить наш табор и захватить обозы, но не удавалось. Они наладили баллисты и катапульты и стали запускать в сторону гуляй-города тяжелые пики и большие камни. Иногда снаряды долетали, попадали в наши обозы, разламывали телеги, убивали лошадей, быков и людей. Иногда не долетали и падали в гущу боя, накрывая и гутонов, и римлян, сражавшихся вперемежку. Маленький конный отряд из степного народа обогнул легионы справа и поскакал на пригорок, где стояли римские орудия. Римляне двинули на защиту свою конницу, но степные всадники не пошли в лобовой бой, а засыпали пригорок стрелами и ускакали. Обслуга орудий почти вся была перебита и до конца дня метание снарядов в наши обозы прекратилось.

Много людей, много вождей гутонов и комитов римлян, много дружин и отрядов сражалось в долине, и оттого казалось, что идёт не одна битва, а множество разных стычек, которые то соединяются в одно побоище, то распадаются осколками, как разбивается о камень тонкая амфора с багровым вином. Показалось однажды, что мы одолеваем римлян, середина их войска прогнулась и побежала, гутоны кинулись вслед. Но оказалось, что это ловушка: передний отряд был увлечён в низину и окружён, тех гутонов быстро перебили и частью пленили. Потом далматинская конница опрокинула наше правое крыло, и вышла к лагерю, и почти ворвалась в гуляй-город. Но вдруг закатное солнце очистилось от облаков и неожиданно ярко ударило в глаза римлян, которые атаковали ровно напротив солнца. Свет слепил всадникам глаза, а мы поставили в линию всех лучников и стреляли так быстро, как только могли. Как чёрные пчёлы летели и летели наши стрелы с калёными железными остриями, убивали римлян и их коней, и римляне, оставив множество убитых, развернулись. Когда зашло солнце, повсюду затрубили рожки, гутоны и римляне стали отходить к своим лагерям.

Вождь Алрих приехал на своей белой лошади, которая была уже не столь белой, потому что была залита кровью, своей и чужой, людской. У Алриха было разрублено левое плечо, рука висела, как надломленная ветвь, а он стонал и улыбался в безумии. И ещё сотня всадников вернулась с вождём. Остальные лежали в долине. Отовсюду к обозам подходили гутоны, тай-фалы, гепиды, герулы. Многие бросались к курдюкам и сосудам с водой и пили до одурения. Многие падали наземь и засыпали как мертвецы. Почти никто не ел, словно бы воины пресытились в битве мясом и кровью врагов. Потом была ночь. Я распорядился зажечь много костров, палить все разломанные повозки, чтобы спящие воины не примёрзли к земле, чтобы римляне не напали в темноте на спящий лагерь. Но римляне тоже жгли костры и спали, поверженные усталостью. Проверив охрану, я собрал десяток отроков, мы взяли тлеющие ветки и пошли в поле. Многие другие племена тоже послали своих отроков. И римляне послали своих людей. И ходили по полю, встречались, но не нападали друг на друга. Мы все искали выживших, некоторые искали своих вождей или родственников, даже убитых. Живых мы находили по стонам. Найдя своего воина, отрок смотрел ему в глаза и должен был понять, чего хочет душа воина и чего желают боги. Чаще всего после этого стон смолкал. Мальчики гутонов с детства приучены делать один удар, который прекращает страдания. Некоторым раненым отроки помогали выбраться из-под завала тел, оружий, доспехов и волокли их к обозу. За ночь мы собрали три десятка своих воинов ранеными. Доспехи и оружие врагов не трогали и не грабили мертвецов. Для того не было ни времени, ни сил. И битва ещё не окончена. Поле с мертвецами достанется победителю, а победителя должен был выбрать второй день.

Перед рассветом я уснул ненадолго, но с первыми лучами встал, боль не давала спать. Я сменил охранение, разбудил нескольких рабов и приказал готовить еду. Рабы стали резать множество свиней и печь на кострах мясо. Воины просыпались голодными и сразу начинали есть. Некоторые в соседних обозах послали женщин и рабынь к реке за водой. Мы боялись, что римляне нападут на них. Но римляне не выходили из лагеря. И мы за весь день не напали на римлян. Войска и той и другой стороны были слишком истощены. Но римляне ждали подкреплений. А нам нечего было ждать. Наше войско только уменьшалось, ведь время от времени некоторые племена и дружины откалывались и уходили своими путями. В тот день мы должны были справить тризну. Но мы не могли собрать и сжечь всех погибших. Мёртвых было слишком много. А у нас не было сил, и не было уже дров для больших костров, потому что мы жгли много дров, спасаясь от холода, и сожгли уже все деревья вокруг, и кустарники, и многие свои повозки разломали и сожгли. Мы смогли предать огню только некоторых, самых знатных, храбрых и славных воинов. Прочие остались пищей римским собакам и стервятникам.

У вождя Алриха было шестеро сыновей. Двое были ещё малы, и Алрих оставил их с жёнами за Данубием. Четверых сыновей Алрих взял с собой в поход. Двое были юноши, двое отроки. Юноши оба погибли в тот день под Наиссом. Их тела нашли, и днём грейтунги зажгли поминальный костёр, воздавая честь сыновьям вождя и ещё двум десяткам воинов, чьи тела были принесены к обозам или кто умер на следующий день от ран. Жрец сказал, что это пламя посвящается также и всем остальным, которых мы не смогли сжечь. Жрец сказал, показывая на поле руками: «Не думайте, что они, наши братья, храбрые воины – здесь. Не думайте, что они лежат на земле, что под ними копошатся черви, птицы выклёвывают им глаза, а собаки пожирают внутренности. Нет. Ваши глаза вас обманывают. Потому что все они уже там, – и жрец показал руками на небо. – Они в Велхале. И Водан встречает их. А Фрея наливает им брагу». И все гутоны хриплыми голосами закричали: «Велхал!» Казалось, что это гремят громы. Потом я подошёл к жрецу и спросил: «А где сейчас римляне, которые тоже храбро сражались и были убиты нами? Попали они в Вел-хал, к Водану? Или в подземные царства змеев? Или у них есть свой Велхал, римский? Куда идут после смерти разные люди?» Жрец сказал мне: «Скоро ты сам узнаешь. Скоро ты сам всё увидишь, Бока. И когда увидишь, ты удивишься». И я понял это так, что мы все идём в одно место, туда, где нет боли. И когда я умру, я встречу там своего отца, Самаэля, гутона, и мать, гречанку Ийю, и маленькую сестрёнку, которая умерла, не успев узнать своего имени, и сыновей Алриха, и того римского отрока, который бросил в меня дротик, а потом упал с головой, расколотой на части моим топором.

Так прошёл день. Вечером вожди решили, что нам надо уйти. И мы ушли, оставив поле римлянам. Много лет спустя я слышал, что римляне провозгласили эту битву своей великой победой. Они хвастались, что сокрушили гутонов. Император Клавдий получил за эту битву прозвище Готский, потому что он победил готов, ведь римляне называют гутонов готами. Клавдию отлили статуи из золота и в сенате повесили его щит. Но другие говорили мне, что Клавдия тогда и не было с войсками. Главное же в том, что битва у Наисса не была ни для кого победой. Римляне не смогли прорваться в наш лагерь, захватить обозы, отбить пленных. Они не сломили гутонов, и гутоны не побежали с поля. Многие гутоны и прочие были убиты, ранены, пленены. Но и римляне потеряли много людей. Римлянам удалось сохранить от больших потерь свои легионы только потому, что они принесли в жертву десятки тысяч из лёгкой пехоты, вспомогательных войск, ополчения и конницы. Говорят, что императоры берегут свои легионы, потому что легионы приводят их к власти в Риме. Прочие же войска, из простого народа и федератов, обрекают на гибель без счёта.

Перед выходом в наш далёкий смертный последний путь мы обошли раненых и больных. Две трети из них, а числом около шестидесяти, пожелали до заката увидеться с богами. Мы вынесли их в круг и избавили от мучений. Потом мы выбрали из пленных по двое мужчин и по одной женщине для каждого из отправленных на встречу к богам грейтунгов и умертвили пленных у ног наших воинов. Чтобы боги были добры к нашим братьям и чтобы у каждого на том свете было два раба и рабыня. Это всё, что мы могли для них сделать.

Мы двинулись на юг. Сначала римляне нас не преследовали. Но мы шли очень медленно. Мы шли без дороги, полями. Вдруг потеплело и поля развезло. Тяжёлые повозки с добычей застревали в грязи. Скот и пленные замедляли движение. Мы шли слишком медленно. И римляне успели оправиться от потерь, дождаться подкреплений и нагнать нас в пути. Они стали нападать на нас в дороге. Мы останавливались, собирались в дружины и отбивали атаки, как конский табун отбивает нападения стаи волков. Но с каждым боем у нас становилось всё меньше воинов, всё больше раненых, а поля покрывались телами наших мертвецов. Однажды оставшиеся вожди собрались на совет и решили, что пора разойтись многими путями. Пусть каждое племя, ведомое своими богами, пойдёт своей дорогой и попытает свою удачу. Тогда и римлянам придётся разделиться и кому-то удастся потеряться от римлян, уйти. А так мы все были на виду и двигались как раненный змей перед стаей коршунов. Это было тяжёлое решение. Но другого выхода не было. Так судьба собрала нас вместе, а потом развела в стороны. Ведь люди, воины, вожди, племена, союзники или семьи, родители, жёны и дети порой собираются вместе, а затем расходятся. Грейтунги пошли к Македонии вдоль берега реки. Мы не могли сплавляться по реке, ведь река текла на север, а мы шли вверх по течению. Некоторые гутоны связали плоты и отправились по течению, чтобы доплыть до Данубия и по Данубию плыть до устья. Их судьба мне неизвестна.

Однажды я посоветовал кое-что вождю Алриху. Он поговорил с другими грейтунгами. И вечером на привале мы объявили своим рабам, которых привели с собой из Киммерии: «Рабы, которые пройдут с нами весь путь, помогая нам во всех тяготах, после выхода из римских земель получат награду и свободу. Каждый бывший раб получит денежную награду. И сможет сам решать: жить вместе с нами как свободный человек или уйти от нас. Если у этого раба в нашем войске или там, в Киммерии, есть жена и дети, то они тоже получат свободу. И если такой раб сейчас женится на рабыне или пленной, то и она получит свободу». Все были очень усталыми, некоторые были ранены или больны. Но завет возбудил среди наших рабов ликование. И до того, и после они много делали для нас. Если мы сумели спастись, то благодарны должны быть рабам, которым пообещали свободу. Теперь я думаю, что мы могли бы многого достичь, если бы освобождали римских рабов. На римских землях множество рабов, и они ненавидят Рим. Они могли бы помочь нам, если бы мы обещали им свободу. Но мы не освобождали римских рабов. Мы убивали их или захватывали, делая своими пленными и рабами. А ведь многие римские рабы были из наших племён! Но мы не понимали. Изредка только, если раб оказывался роднёй воину или знал кого-то в нашем войске, его освобождали. А так мы относились к римским рабам как к худшим из римлян. Поэтому римские рабы становились нашими врагами и помогали римлянам убивать нас, а могли бы помочь нам убивать римлян. Но тогда ни у меня, ни у других гутонов не хватило мудрости сделать своими союзниками римских рабов. Хорошо ещё, что хватило ума подарить свободу своим рабам.

Римляне вынуждены были разделиться, чтобы не упустить наши разошедшиеся племена, и нас преследовал теперь небольшой отряд. Римляне не решались напасть на нас. Но они не давали нам отряжать воинов, которые могли бы найти еду в окрестностях. А наши собственные припасы, которые мы везли в обозе, стали быстро заканчиваться. Ведь мы должны были кормить не только себя, своих рабов и свои семьи, но и пленных, а пленных мы вели с собой несколько сотен. Совсем не кормить пленных мы не могли, иначе они падали от голода и не могли продвигаться. Скоту тоже было мало еды, ведь стояла зима и травы не было, и только иногда получалось раздобыть зерно и сено. Поэтому мы решили избавиться от пленных. Всех мужчин, юношей и подростков на берегу реки мы принесли в жертву и сбросили в воду, чтобы боги дали нам путь к морю и путь по морю домой. Женщин тоже хотели убить. Но наш жрец сказал: «Многие гутоны унавозили собой нивы римских земель, но чтобы появились всходы, надо вложить семена». И все воины как быки стали покрывать римских тёлок. Некоторые за ночь покрыли по три, или пять, или семь пленниц. Тех, кого не успели или не захотели покрыть воины, мы отдали своим рабам. А утром мы ушли, оставив пленниц. Я слышал, что они были найдены римским отрядом. Римские же воины, прежде чем отпустить женщин, посеяли свои семена поверх гутонских. Многих женщин сделали рабынями, даже если до пленения они были свободными, а иных отдавали мужьям и отцам только за выкуп.

Немногих пленниц мы оставили у себя. Некоторые воины брали себе наложниц. Я взял Сильвию. Сильвию мы захватили на вилле в Мёзии, ещё до Наисса. Это была девушка возрастом в семнадцать зим. Её отец был римским воином, комитом, и служил где-то в Галлии. Её мать умерла. На вилле были дядья и тётки Сильвии, гутоны убили всех. Вместе с другими я грабил ту виллу. Я нашёл Сильвию во внутренних комнатах, связал, как овцу, и унёс с собой. Дальше в походе она была только моей. Она не шла вместе с другими пленными, за ней присматривал мой раб. Первые дни Сильвия молчала. Но потом оказалось, что она может говорить по-гречески. После Наисса, когда я был ранен, Сильвия стала ухаживать за мной, как будто я был её братом или мужем, а не захватчиком, который убил её родственников и сжёг её дом. Наложница спрашивала у меня, как живут гутоны, кто у нас царь, как зовут наших богов, правда ли, что мы едим человечину, и многое другое. Она была очень разговорчивой и любопытной.

Мы не ели человечину, но были в отчаянии от голода. Мы избавились от пленных, но еды всё равно не хватило надолго. А перед нами на нашем пути встали горы. В долине трудно было найти еду, в горах её совсем не было. Мы ели своих последних быков и даже лошадей, а потом сами тащили повозки, гружённые серебром и прочей добычей, и не могли их тащить. А по пятам за нами шли римские воины. Мы больше не могли сохранять обоз. И мы оставили повозки на каменистой поляне, а сами ушли за перевал. Римляне, настигнув обоз, радовались. Спешившись, оставив щиты и копья, они стали делить добро, не слушая приказов своих комитов. Римский отряд превратился в сброд. И тогда мы появились на гребне холма. Это была уловка. Мы спрятали за холмом женщин, раненых и рабов с небольшим охранением, а дружиной из лучших воинов внезапно напали на римлян. Сначала мы забросали их стрелами и камнями. Потом пешими ринулись на римлян с горы и мечами стали разделывать римское мясо. Римляне искали своих коней и спешили бежать. Мы победили в этой стычке. Нам достались припасы римского отряда, мы отбили свои повозки, а главное – мы получили несколько десятков лошадей. Большую часть повозок мы всё равно бросили, но в небольшой обоз собрали самую ценную добычу и двинулись дальше. Мы смогли передвигаться быстрее и оторвались от преследования. Мы пришли в Македонию и направились к морю.

Разные племена гутонов и прочие племена и отряды, собранные из разных племён, шли своими, и у каждого была своя судьба. Некоторые были поголовно перебиты римскими солдатами. Другие сдались в плен вместе с семьями, были проданы в рабство и говорили, что все провинции Рима тогда получили вдоволь гутонских рабов и рабынь. Другие договаривались с Римом, не выпуская мечей из рук, и ставили условия. Они получили земли для поселения. А были те, что стал служить Риму как нанятое войско. Весной начался мор. И многие, кто ещё оставался на римских землях, умерли не от меча, а от болезни. Мор был такой, что и селяне, и горожане, и гутоны, и римские воины – все погибали чёрной смертью. И сам император римлян Клавдий, прозванный Готским, умер от заразы. Мы же едва успели уйти от мора на своих кораблях.

Самая быстрая дорога через Македонию к морю вела на Фессалонику. Но там нас ждали бы римские отряды. Мы оставили Фессалонику справа и двинулись восточнее. Мы вышли к морю у границы Македонии и Фракии. Через местных рыбаков и греческих торговцев я передал весть своим мореходам из Пантикопея. У нас были условленные связные на берегу. Мореходы прятали корабли в маленькой бухте. Получив известие, они привели корабли к нашему войску. К тому, что осталось от нашего войска. Кораблей тоже осталось меньше, чем выходило из Пантикапея. Было восемь кораблей, один мы потеряли у Кизика, из остальных семи два я отправил обратно в Киммерию с ранеными и частью добычи, когда гутонские войска уходили на север, в глубь суши. Ещё один корабль не удалось уберечь от римлян, пока флотилия ждала нашего возвращения. Оставалось четыре корабля. Мы рассчитали количество людей, лошадей, добычи и припасов, необходимых нам в пути, что мы могли погрузить на свои корабли. Мы не могли взять с собой всё. Решено было оставить часть добычи, лошадей и рабынь.

Сильвия сказала мне: «Лучше тебе заколоть нас». Она сказала, что её не возьмут женой после гутона, у неё не осталось родственников, и если её отец погиб в Галлии, то её сделают рабыней солдаты. Я хотел заколоть Сильвию. Но подумал: «Почему она сказала “нас”?» Я спросил Сильвию, она промолчала и опустила глаза. Я понял. Тогда я отвёл Сильвию к старому рыбаку, который был нашим связным. Я оставил рыбаку мешок серебра и сказал, что это серебро принадлежит Сильвии. Я попросил рыбака заботиться о Сильвии как о своей дочери. И предупредил, что буду узнавать о том, как живёт Сильвия, через греческих торговцев. И если Сильвия будет счастлива, то рыбак будет вознаграждён. Если же Сильвия будет обижена, то рыбак будет убит, и вся его деревня будет разорена, и все будут убиты.

Мы погрузились на корабли и отправились к Пропонтису. До этого мы не встречались с римским флотом. Возможно, основные силы римского флота были заняты у Египта. А небольшие римские флотилии не вступали с нами в бой, когда мы шли сотнями и тысячами судов. Но теперь гутоны были рассеяны и римляне могли напасть на нас в море. Однако мы не встретили римских кораблей. Многие гутонские корабли были потоплены римлянами, а нам удалось избежать морского боя. Около Пропонтиды нас встретили не римляне, а пираты. Пираты были на пяти кораблях. Они собирались напасть на нас, мы были готовы биться насмерть. Но я предложил переговоры. Пираты прислали за мной лодку, я один отправился на корабль к вождю пиратов. Вождь понимал по-гречески. Я сказал вождю, что мы будем сражаться и убьём многих из его дружины. И если не сможем победить, то потопим свои корабли и серебро уйдёт на дно моря. Но если пираты согласятся проводить нас через Пропонтиду, то мы сами отдадим четверть нашей добычи. Разбойники требовали половину. Сошлись на одной трети.

Пираты помогли нам миновать Пропонтиду. Мы шли к Тирасу в отдалении от берега, чтобы нас не заметили. После Мёзии, не дойдя до Тираса, мы пристали к берегу, чтобы поделить добычу. Разбойники хотели получить свою треть. Алрих сказал, что он не соглашался на треть, что он поручил мне договариваться о четверти, а треть я придумал от себя. Пираты не согласились на четверть. Алрих подал знак воинам, гутоны набросились на пиратов и перебили всех, кто вышел на берег, и захватили также три корабля. Оставшиеся на двух кораблях пираты ушли, проклиная гутонов и грозя возмездием. Десять или двенадцать гутонов были убиты в этой стычке и сотня или полторы сотни разбойников. Теперь у нас было семь кораблей, но Алрих решил, что мы пойдём сушей, так как здесь, между Тирасом и Данубием, нас должно было встретить наше племя, жёны и дети грейтунгов, и старые воины, и скот, и лошади.

Мы пошли по суше, но не встретили своего племени. Лишь несколько грейтунгов пришли к нам. Они рассказали, что на станицу напали роксоланы. Может, их подговорили римляне, может, боспоряне. Может, они сами решили напасть, узнав, что гутоны разбиты в римской земле. Роксоланы убили мужчин и стариков, забрали скот, детей и женщин. Немногим удалось бежать. Алрих стал щедро рассыпать серебро перед местными жителями и скоро узнал доподлинно, кто из роксоланов напал на станицу грейтунгов из Киммерии и где их искать. Мы настигли бродячих роксоланов в Сарматии. Это было небольшое племя. Ночью мы напали на их станицу, убили многих, остальных связали. Вождя роксоланов спросили, куда он продал наших детей и женщин. Отправили в ту сторону вести о выкупе за двойную цену. Через месяц пленные стали возвращаться. Половину вернули нам за выкуп. Другие были уже проданы далеко. Дети Алриха не вернулись.

Алрих приказал убить всех роксоланов, которых мы держали в плену. Детей вождя роксоланов Алрих убивал сам и скармливал собакам на глазах у вождя роксоланов. Убив всех, он оставил вождя роксоланов живым, с перебитыми руками и ногами, среди растерзанных собаками останков его детей. Мы ушли и долго ещё слышали вой то ли собак, то ли вождя роксоланов. Алрих не разрешил избавить его от мучений. Алрих стал очень жестоким.

До Киммерии идти было очень далеко. И мы решили вернуться к своим кораблям и поплыть морем. Когда мы пришли к берегу Понта, где оставили свои корабли, то узнали, что пираты вернулись с римлянами, что все наши корабли были захвачены, а мореходы убиты или проданы в рабство. И мы пошли сушей через Сарматию в Киммерию. По дороге нам встречались другие гутоны, которым удалось выйти из римских земель. Если у них не оставалось своего племени и вождя, они присоединялись к нам. Наших рабов мы, как было обещано, освободили. Два или три десятка вольноотпущенников ушли от нас своими путями, остальные пять или шесть десятков остались с грейтунгами как свободные воины. Поэтому, несмотря на многие потери, мы вернулись в Киммерию двумя или тремя сотнями воинов, с тысячей домочадцев и обозом, гружённым золотом и серебром. В Киммерии нас встретил отряд боспорского архонта, который приказал нам отдать добычу и уходить в Сарматию. Мы сразились с боспорянами и победили. Их было в пять раз больше, но они были наёмники и трусы. Встретив гутонскую доблесть, они бросали оружие и бежали в степь. Воины, уцелевшие в походе на Рим, были сильны, хитры и опытны, как хищные звери. Наёмникам, грекам, городской страже и прочим бабам в мужском обличии не стоило даже выходить в поле против гутонов.

Когда мы пришли в Пантикапей, я поскакал к своему дому, мечтая увидеть жену Мелину и дочерей. Но в моём доме жили другие люди. Они сказали, что купили мой дом, но я не поверил и убил всех. Боспоряне, узнав о разгроме гутонов, решили, что мы никогда не вернёмся. Они захватывали имущество гутонов, и мои дома, и мои лавки взяли, сказав, что я гутон. Они убили моего греческого дядю. А мой двоюродный брат Продром бежал, взяв Мелину и моих дочерей, и укрывался где-то. Я стал искать свою семью. Долго мне пришлось искать. Мы вернулись в Пантикапей летом, через год после того, как вышли в римские земли от Тираса. Только к зиме я отыскал Продрома, Мелину и дочерей на далёкой стоянке в степи, с греческими торговцами, дальними родственниками Мелины. Моя Мелина за год стала очень худой и старой.

Зря боспоряне подумали, что гутоны не вернутся, что гутоны разбиты и обессилены. Тысячи гутонов возвращались в Киммерию. Некоторые вырвались из римских земель, другие ждали свои дружины у римского лимеса. Гутоны стали мстить боспорянам за предательство. Мы жгли и рушили боспорские города, грабили, убивали жителей, продавали в рабство. Архонт Боспора ничего не мог с нами поделать и вынужден был снова стать нашим данником и слушать, что говорят гутонские вожди. Среди вождей Алрих возвысился. После раны в плечо левая рука у вождя отсохла и его стали звать Алрих Сухорукий. У него было шестеро сыновей и дочери. Два старших сына погибли при Наиссе. Двух младших сыновей и всех дочерей роксаланы похитили и продали в рабство вместе с его женой. Сердце Алриха стало каменным. Он не женился больше, хотя имел десятки наложниц и некоторых убивал, не дождавшись, когда они разрешатся от бремени. Алрих и два его сына, оставшиеся, как чёрные птицы летали над Киммерией и убивали без счёта. Дружина Алриха росла. Многие грейтунги семьями и малыми племенами приходили под руку Алриха. Алрих Сухорукий становился самым могучим вождём грейтунгов не только около Пантикапея, но на всём востоке, до Киммерика на юге и Феодосии на западе.

После похода на запад я не захотел возвращаться к торговым делам. В Пантикапее я ограбил все свои бывшие лавки и убил всех, кто захватил моё имущество. Зимой я нашёл Мелину и дочерей. Мы стали жить в степи с грейтунгами, кочуя с востока на запад и с запада на восток. Даже грек Продром остался с нами. У меня было много серебра. Я завёл рабов и стада. Мелина скоро привыкла к степной жизни и стала как гутонка. Особенно хорошо она держалась верхом на лошади. Прошло шесть лет. Наши дочери вышли замуж за грейтунгов. А больше детей у нас не было. Что-то высохло в животе у Мелины, и она не рожала детей, хотя и терзала меня своей страстью. И ревностью, потому что она стала ревнивая и не давала мне держать наложниц и признавать своих детей от рабынь. Отроки Алриха подросли, один из сыновей Алриха стал нашим зятем. Выросло много иных юношей у грейтунгов. И Алрих решил снова идти на Рим.

Алрих Сухорукий собрал большую дружину, всех воинов своего обширного племени. И конным набегом, без обоза, пошёл через земли сарматов в Паннонию. Говорят, он пронзил Паннонию, как нож пронзает подкожный жир кабана, и острием упёрся в мясо Италии. Но в Италии многие легионы встали на пути у грейтунгов, маркоманов и прочих, кто пошёл с Алрихом. После ряда сражений Алрих был разбит и повернул домой. Римляне дали ему уйти. И сарматы пропустили Алриха. Но у границ Киммерии истерзанную дружину Алриха встретило большое войско, собранное новым боспорским архонтом Тейраном. Грейтунги бились как медведи. И все были убиты.