Ксерокопия Египта

Денис Лукьянов

Ксерокопия Египта

Предисловие

А критики скажут, что слово «рассол», мол, не римская деталь, что эта ошибка всю песенку смысла лишает… Может быть, может быть, может и не римская — не жаль, мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает. Булат Окуджава

Поменяйте Рим на Египет — и получится то же самое…

…тому мужчине, который стоял передо мной в очереди в Бенетоне. В принципе, за многое — хотя он об этом даже не догадывается….

P.S.: Книга представлена в авторской редакции, и автор просит искреннего прощения за самые глупые на свете опечатки и описки.

Пролог

Ваш бог ленив, гнев на любовь смирив. Ваш бог ослеп, нищим давая хлеб. Король и Шут

Как бы странно это не звучало, но все началось с жуков.

Скарабеи шевелили маленькими лапками нерасторопно, словно только проснувшись и осознав, что нужно опять идти на работу, преодолев при этом все девять кругов насекомого метрополитена. Жуки шуршали, издавали звуки, которые, при желании, можно было бы сложить в мелодию — некоторую современную музыку из чего только не делают. Они копошились в горячем песке, пробираясь сквозь бежевые крупинки, которые нежно чесали их хитиновый покров. И не то чтобы скарабеи чем-то интересовались — просто бегали туда-сюда, не придавая ничему вокруг, как это обычно и бывало, никакого значения.

Но это до поры, до времени.

Песок начал капризничать и меняться — сначала мир черных жучков затрясло, и миниатюрные крупинки задребезжали, словно были мукой, которую решили для воздушности просеять через сито. Потом — если смотреть не с уровня глазиков жуков, а сверху — пустынные барханы начали менять форму, переваливаясь с боку на бок в своем вечном и спокойном сне. А потом, потоки песка водопадами обвалились внутрь, закружились в бешеную воронку, пока не явили миру нечто.

Жуки, и так напуганные до безумия, теперь просто, ну, обалдели — нечто отбрасывало тень, загораживая палящее солнце, которое скарабеем вовсе не мешало, а, наоборот, всегда грело спинку и брюшко.

Насекомые застрекотали — еле-слышно — и поспешили к тому месту, где песок еще не до конца успокоился и, нервничая, вновь собирался в ровные барханы.

Насекомые, по природе своей, не смогли бы понять, что находится перед ними. Но, если, как говорят, «гены — штука страшная», то генетическая память насекомых — штука просто кошмарная.

Эта самая память дернула за определенные нейрончики в миниатюрных головках скарабеев, и жуки тут же, как один, затрещали усиками, в панике разбежавшись прочь.

Они знали.

Ну а что да людей — то, как обычно, успей появиться что-то необычное и неведанное, они обязательно потянутся туда, даже если на стенах этого нечто будет висеть огромная красная табличка с надписью «СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНО». Такая деталь даже подольет масла в огонь.

И, конечно, нечто, отпечатанное в генетической памяти скарабеев страшным, оскалившимся, кишащим мрачными флуоресцентными тенями следом, не стало исключением.

* * *

Рука коснулась шероховатых, не просто потертых, а измученных временем камней — и смахнула очередной слой песчинок, которые миниатюрным водопадиком ссыпались вниз и разлетелись в небытие. Иероглифы, пытающиеся хоть как-то прятаться от внешнего мира, наконец-то стали видны человеку.

— Нет, это точно какое-то татуированное сооружение, — кинул человек. — Когда эти птички-синички на каждом камне — это ненормально.

Второй человек, копошившийся где-то рядышком в песке (забава без пользы и смысла) и прикрытый тенью своей панамки, остановился и поднял голову.

— Птички-синички. Птички-синички, да? Ты вот сейчас серьезно? И это я слышу от профессионального археолога, с настоящим дипломом, а не купленным в каком-нибудь там переходе. Птички-синички, — мужчина в панамке осмотрел барханы пустыни так, словно перед ним раскинулся великолепный и насыщенный на детали пейзаж — но только собранный полностью из песка. Сомнительное зрелище.

Его коллега фыркнул и продолжил орудовать рукой да кисточкой.

— И вообще, — продолжил панамчатый, — тебе не кажется странным сам факт того, что в пустыне из песка появляется… гробница? Опять же, предположительно. Здания обычно уходят под землю, а не растут из нее, как поганки.

— Ну, я-то птичник-синичник, не мне об этом рассуждать.

— Ой, да ну тебя.

Оба вернулись к работе, подгоняемые знойным маревом, пекущим и плавящим не то чтобы мозги, а само сознание. Тут и до галлюцинаций недалеко.

Стоит появится новому историческому «памятнику», пусть даже на краю света — его тут же облюбуют все археологи мира. Но вот только проблема в том, что за эту новинку готовы биться насмерть — здесь закон такой же, как в психушке. Кто первый халат надел — тот сегодня и доктор. Точно так же происходит и с «историческими штуками», тем более, когда они такие же древние, как, скажем, черствый хлеб.

Ну а если они появляются из ниоткуда — так это вообще бомба замедленного действия. Взрывается она тогда, когда об открытии узнают журналисты — дальше случается сарафанное радио, обеспечивающее такую славу, которую не ведают даже поп-звезды. Умей древние здания мыслить — они бы лихорадочно захворали звездной болезнью.

Еще один слой песка смахнули кисточкой и подчистили рукой. И опять — иероглифы.

— Ну, с фасадом мы вроде закончили, — человек протер лоб рукой и почувствовал дуновение ветерка. — Как-то она хорошо сохранилась.

— Она? — осведомился панамчатый.

— Ну, она, да. Предположительно — гробница.

— И с чего ты это взял, а?

— Ну, я не эксперт в птичках-синичках, но здесь написано… если переводить, — ветерок, непривычный для пустыни, усилился, — то получается что-то типа: «Дом для могильщиков». Ну, это примерный перевод.

— Опять сплошные шарады. Ох уж эти древние египтяне…

Песчинки начали кружиться в ненормальном и нервном танце, лейтмотивом которого стал усилившийся ветер. Крупинки завивались, как во время песчаной бури, вот только делали это более форменно — словно гонимые неведомым скульптором. Частицы собирались в образы, еле-уловимые, но различимые — если быть точным, в один образ.

— Песчаная буря? — панамчатый закрыл глаза рукой.

— С чего это вдруг? — ответил второй, отвлекаясь от иероглифов.

Тут стоит поступить подло и переключить сюжетное внимание на маленького скарабея — одного из смелых — который решил приблизиться к древнему сооружению. В отличие от археологов, ему не нужно было переводить «птичек-синичек» — он знал и понимал все, спасибо генетической памяти. И, будь у него возможность пообщаться с двумя людьми, стоящими неподалеку, жук бы рассказал им чуть больше и поведал бы трактовку всех слов и фраз.

Но скарабей не мог говорить на человечьем — это, наверное, самая важная причина.

Забегая вперед — с двумя археологами уже никто не смог бы поговорить.

Жук зажмурился — сами представьте, как, — а потом все же струсил и вновь зарылся поглубже.

А песок, который бешено кружил в воздухе вперемешку с обрывками древних бинтов, выглядел уж слишком живым.

И только скарабеи знали, почему.

Часть первая

Ужасы древней гробницы

Глава 1

«Душистый персик»

Пустынное марево, хотя, вернее сказать, адовая жара, всегда требовала своеобразных оазисов, где любой путник, начинающий галлюцинировать, мог напиться воды и наконец-то передохнуть под ветвями трех пальм аравийской земли. Хотя, все зависело от уровня галлюцинаций — порой, прильнув к живительной влаге можно было начать жевать песок просто потому, что солнышко уже окончательно напекло.

Марево не прекращалось и сейчас. Песчинки прыгали, как блохи на спине собаки, разнося свое тепло, полученное от солнца, по всей округе. А когда ветер поднимался еще сильнее, то картина мира внезапно покрывалась рябью и сепией, становилась похожей на старый фильм, снятый студентами-киношниками на поломанную камеру, купленную на барахолке.

Пальмовые листья загадочно шуршали, навевая атмосферу какого-то болливудского кино или романтического произведения, где вот-вот либо выскочит Али и начнет изучать родимые пятна всех рядом стоящих, либо появится граф Монте-Кристо.

Подводя краткий итог — даже с приходом в пустыню цивилизации, ничего особо не изменилось, и потребность в оазисах никуда не ушла. Только вот эти самые оазисы немного эволюционировали.

В одном египетском городе, как говорят, где-то на отшибе мира, такой оазис назывался «Душистым персиком», и был он ни чем иным, как своеобразным кафе (хотя местные навряд ли называли его именно этим словом). Ни одна смертная душа не оставляла заведение без внимания. Бессмертные души тоже с удовольствием бы забегали в «Душистый персик», но вот только их на земле не осталось. Как оказалось, бессмертие — понятие вполне себе конечное.

Если проследить вектор движения некой фигуры, позвать профессоров-физиков, несколько часов подумать и почертить мелом по доске, можно узнать, что фигура направляется ровно к дверям заведения.

Ну а если подключить немного скорости и смекалки, прибавить шагу — то можно оказаться внутри намного раньше шагающего человека.

Кальянный дым клубился тонюсенькими колечками, словно бы кто-то нарезал осьминога и разбросал по помещению. Он аккуратно полз от одной длинной трубке к другой, сплетаясь и скручиваясь в причудливые фигурки. При желании, можно было бы разглядеть сотни спонтанных образов, которые появлялись и тут же растворялись.

Дым во всем его разнообразии, будь то струйки, щупальца или кольца, которые посетители с мастерством фокусника запускали в воздух, нес за собой и запах. «Душистый персик» был заполнен, как бы это странно не прозвучало, душистыми запахами мяты, ананаса, манго и, что не удивительно, персика. В общем, не заведение, а сплошной коктейль из экзотических фруктов — хотя, посетители их таковыми не считали. Ну манго и манго, растет на каждом втором дереве и стоит копейки… До тех пор, пока его не обработают, запакуют, перевезут в холодную страну и накинут такой ценник, что позволить теперь уже «экзотический фрукт» сможет только Ротшильд или Фуггер, да и то — не каждый.

Заглянув в «Душистый персик» так, мимолетом, можно было раствориться в атмосфере кальянного дурмана до такой степени, что мышцы перестали бы работать, а кости стали мягкими, как губки. Очень хорошая техника обезвреживания врага, которую ни одна армия почему-то не возьмет на вооружение. Кальянно-дурманные войска — звучит же!

Говоря иначе, сюда приходили чтобы расслабиться, отдохнуть и перекусить. Сейчас происходило то же самое — гости, скорее местные, чем приезжие, общались, затягиваясь кальянным дымом, выпивали и перекусывали, наслаждаясь разговорами или своими делами.

Но время неумолимо идет, и вот фигура, которую удалось опередить, врывается внутрь, привнося с собой, словно дыхание дракона, горячего воздуха с улицы.

Усы человека, длиннющие, неухоженные, торчащие кисточками в разные стороны так, словно тот сошел с карикатуры, тут же исполнили пируэт от перепада температур. В «Душистом персике» всегда было прохладно — спасибо работающим кондиционером.

Мужчина, не снимая феску с головы, продолжил движение, огибая столики и бегая вокруг глазами. К слову сказать, двигался он как-то странно — его шаги были настолько плавными и воздушными, что, казалось, будто он буквально плыл в пространстве. Словно в его ботинки встроили маленькие колесики, и мужчина катился, накренившись вперед. При этом серый костюм, в два раза больше своего хозяина, раздувался и становился еще раза в три больше.

Глаза человека наконец-то остановились на столике в углу. Мужчина сел за него, закинув ногу на ногу, и принялся ждать, вслушиваясь в играющую арабскую музыку и кивая головой в такт. Новый посетитель принялся разглядывать тарелку с недоеденными фруктами, стоящую с обратной стороны стола.

Из-за прозрачно-фиолетовой шторки в углу «Душистого персика», которая выполняла роль двери, вынырнула крупная низенькая женщина. Вынырнула с такой же мощью, с который это мог сделать кит, страдающий ожирением, но желающий парить над морской гладью и вновь плюхаться под волны. Она поправила подолы своего цветастого халата, затянула поясок и, шаркая мягкими домашними тапочками, села за столик. Как раз напротив нового посетителя.

Она поерзала на стуле и затянулась кальяном, явно не обращая внимания на собеседника. Запустив в воздух пару колец, посмаковав и поправив густую седую шевелюру, сплошь измалеванную цветными резинками, женщина опустила глаза.

— Ай, Рахат, дорогой! Ты, как всегда, появляешься из ниоткуда, — проговорила она, весело дергая руками, сжатыми в локтях. Словно бы женщина боялась двигать руками в полную мощь, опасаясь убить кого-нибудь ненароком — учитывая ее габариты, это было вполне реально. — И опять без разрешения занимаешь мой столик, не стыдно тебе? Ай-яй-яй!

Женщина театрально поцокала, а потом еще немного поелозила на стуле, вызвав колебания пространства вокруг — что-то наподобие миниатюрного землетрясения.

— Бабушка Сирануш, я занял его чтобы поговорить с тобой, — ответил Рахат, сняв феску. Обнажился сад волос, за которым уже давным-давно, как казалось, прекратили уход. — Дело не требует отлагательств…

— Говоришь, как какой-то романтик, — она улыбнулась, и лицо заиграло мозаикой из морщинок. — Угощайся!

Женщина провела рукой над тарелкой с фруктами, а потом указала на кальян. Гость помотал головой.

— Нет, нет, я хочу поговорить и пойти доделывать дела…

— За мой счет, естественно.

Бабушка Сирануш хитро улыбнулась, и улыбка ее могла расколоть любой материк напополам. На правах хозяйки «Душистого персика» она могла угощать кого угодно и когда угодно, особенно — постоянных посетителей, особенно — Рахата. Ей не было жалко денег, потому что их было в достатке — в принципе, даже если бы их было не столь много, женщина не утратила бы своей щедрости. Она олицетворяла собой уют и дружелюбие — и попади Сирануш в племя туземцев, они точно бы провозгласили ее богиней домашнего очага, а она прекрасно справилась бы с этой должностью.

За свою долгую — возможно, как говорили некоторые, чересчур долгую жизнь, она повидала множество людей. Некоторые из них были поприятнее Рахата, но все же, было в нем что-то такое… нелепо-противное, что, обычно, играет на руку. Именно это нелепо-противное часто заставляет первых красавиц влюбляться в негодяев, а потом страдать и разводиться, и снова попадать в тот же медвежий капкан.

Бабушка Сирануш, конечно же, не собиралась уподобляться им и влюбляться. Она скорее выполняла роль режиссера, который подметил харизматичного и необычного актера, и теперь стал патроном, выбивающим роли в фильмах.

Рахат улыбнулся, хотя, скорее, это сделали его усы. Они в принципе жили на лице, как отдельный организм — словно бы став частью симбиоза между условной водорослью и лишайником.

Мужчина взял банан, содрал кожуру и, откусив, продолжил:

— Ты слышала новости?

— Не держи меня за старую рыхлю, Рахатик. Я разбираюсь в современных технологиях получше тебя, и я умею обновлять ленту телефона и читать новости…

— Я говорю о других новостях, — отрезал Рахат, приводя бабушку в ступор. — О тех, которые пока не успели напечатать, и их можно узнать только от других людей.

— Ну, просвети меня. И когда ты уже сменишь этот дурацкий пиджак? Он висит на тебе как мертвец на виселице — иными словами, не на своем месте. И эти огромные усищи…

— Это серьезное дело, — нахмурил брови Рахат. Они, кстати, тоже были словно накладными, будто-то бы вместо них наклеили еще две пары усов, но боле аккуратных. Если бы с мужчины за столиком рисовали супергероя, то он бы получил имя «Человек-усы».

Рахат начал историю, в процессе которой выражение лица бабушки Сирануш менялось, словно в мультике — эмоции рисовали и стирали ластиком, заменяя на новые.

— Ну и что ты об этом скажешь? — Рахат схватил яблоко.

— Ничего хорошего, — выпустила собеседница кольцо дыма. — Здания не должны появляться из-под земли, обычно они туда уходят. Тем более — здания такого рода…

— Но это ведь потрясающе! Новый, скажем так, объект…

— Ты хотел сказать — достопримечательность?

— Да-да, она самая. Немного путаюсь в словах от восхищения, — Рахат подкинул яблоко и ловко поймал его, наклонившись вперед. — Это настоящая золотая жила.

— Я очень рада за тебя и твои древние гробницы, — Сирануш вздохнула, снимая с головы одну из резинок. — Но вот только зачем ты рассказываешь это мне? Мне нет дела до твоих занятий — хватает «Душистого персика». Или ты хочешь и из этого места сделать достопримечательность?

— Нет-нет-нет! — рассмеялся Рахат, и его усы зашуршали, как еловые ветки. — Мне просто надо было выговориться. И, к тому же, это такая удача — ты представляешь, туда еще не успели добраться археологи и журналисты. И те, и те, постоянно суют носы не в свое дело…

— Это как раз-таки их дело, дорогой Рахат, — усмехнулась хозяйка. — Но это и вправду невероятная удача…

Рахат улыбнулся, спрятал яблоко в карман, встал и неспешно вышел. Аккуратно прикрыв входную дверь так, чтобы та не хлопнула, он остановился и поморщил нос, вновь вдыхая прогретый солнцем воздух.

Рахат вновь призадумался о появившемся в пустыни древнем здании — по крайнем мере, древним настолько, что его можно было использовать в определенных целях. Люди его профессии должны четко отличать древность от старости, ведь в первом случае всех привлекает какая-то неестественная аура этой самой древности, а во втором не привлекает ровно ничего. Если только не находятся любители понаблюдать на рушащиеся балки и сгнившие брусья. Будь на то воля Рахата, он начал бы использовать все множественное количество мультивселенных исключительно в туристических целях. Ведь где-то, подумал он, наверняка появились такие же… исторические находки, во всех других вариантах реальности. По крайней мере, если бы Рахат снимал кино, то он сделал бы именно так.

Возможно, в одной снежинке сугроба мультивселенной, Рахат направил бы свою неумолимую энергию на что-нибудь другое.

Но то было бы, а не было.

Надо условиться, что есть только один вариант этой самой множественной вселенной — тот, что находится здесь и сейчас, в котором мозг воспринимает событие как реальные, а не как условные.