Помоги проекту - поделись книгой:
Честь собственного имени
ЧЕСТЬ СОБСТВЕННОГО ИМЕНИ
Встретиться с Валентином Саввичем Пикулем далеко не просто. Сам он из Риги никуда не выезжает, живет почти затворником, а у себя гостей принимает крайне редко. И не потому, что необщителен или нехлебосолен. Просто время свое, да и себя самого, он полностью отдает работе, будучи глубоко убежденным в том, что «общественное положение русского писателя всегда определялось его согбенною позою за рабочим столом». А общение с Пикулем всегда оставляет очень сильное впечатление. Поражает огромная эрудиция, потрясающая память, несомненный дар рассказчика, соединенный с тонким артистизмом, искреннее радушие и удивительная скромность, придающая особое обаяние этой незаурядной личности.
И еще одна черта буквально покоряет всех, кому посчастливилось с Пикулем познакомиться, — это его мальчишеская непосредственность. Резкий, порывистый в движениях, азартно и горячо спорящий, любящий и умеющий пошутить, а иногда и соленое словцо в разговор вставить — он никак не укладывается в привычные рамки, не подпадает ни под какие стереотипы. Пикуль бывает и замкнут, неразговорчив, даже резок, если человек ему неинтересен, если не чувствует он в нем какого-то внутреннего созвучия и единомыслия. Я бывал свидетелем, как он «неделикатно» отказывал во встрече большим начальникам (а побывать у него в доме стало сегодня престижно) и наоборот, оторвавшись от работы, увлеченно беседовал о житье-бытье с пришедшим починить кран водопроводчиком.
В наших долгих с Валентином Саввичем разговорах я не раз ловил себя на мысли, что вижу перед собой не прошедшего труднейший жизненный путь, перевалившего шестидесятилетний рубеж человека, не писателя с мировым именем, а того лихого юнгу, который смотрит с висящей в кабинете фотографии почти сорокапятилетней давности,— фасонисто сдвинутая на лоб бескозырка с выведенной золотом надписью «Грозный», тельняшка, форменка с тремя медалями... Тогда, во время войны, он нес двенадцатичасовые вахты на боевом мостике. А сегодня несет вахты за рабочим столом — по 10—15 часов, изо дня а день...
И в этот раз, после затянувшейся далеко за полночь беседы, уступив мне свой личный спальный закуток за книжными стеллажами в рабочем кабинете, Валентин Саввич сел за письменный стол — вычитывать гранки последней части романа «Честь имею».
А «утром» (часов в 7 вечера) я начал разговор с вопроса о том, когда и как возник замысел романа.
B. П. — Как это у меня часто бывает, замысел от его окончательного воплощения отстоит довольно далеко. Сначала какой-то толчок заставляет меня обратить внимание на ту или иную тему, на те или иные события. Затем идет отбор, изучение, осмысление и систематизация материалов. Это всегда очень длительный процесс. Ну а затем уже — непосредственно написание произведения.
Замысел романа «Честь имею» (в его, естественно, очень приблизительном варианте) возник у меня более двадцати лет назад. В 1964 году исполнилось 50 лет с начала первой мировой войны. Появилось довольно много литературы о тех событиях. Это и было своеобразным толчком к рождению замысла романа. И вот через двадцать три года замысел воплотился в художественное произведение.
C.Ж. — А сколько времени Вы писали роман?
B.П. — Примерно последних лет пять.
C.Ж. — Да, но в эти годы Вы написали и другие произведения — романы «Крейсера», «Каторга», многие миниатюры. Работа над этими вещами шла у Вас параллельно?
В.П. — У меня так бывает довольно часто. Я собираю материал, сажусь писать, а потом чувствую — не идет. Или вдруг меня властно захватывает другая тема. Тогда я оставляю начатый, а иногда вчерне уже и законченный роман и сажусь писать новую вещь. Так было и с «Честь имею». Роман пролежал у меня в столе довольно длительное время. Мне очень трудно было его сокращать. Я собрал большое количество малоизвестных исторических материалов, которые хотел донести до читателя. Но я понимал, что роман слишком «разбух» и надо «ужиматься». Писатель, желающий вложить в свою книгу все, что у него накопилось, напоминает скучного собеседника, который говорит, говорит, а его никто не слушает. Правда, несмотря на все мое стремление, мне не всегда удается необходимое сокращение, которое я считаю главным условием успеха. Читая гранки, вижу, что от каких-то моментов отказался бы и сейчас.
С.Ж. — Валентин Саввич, а почему все-таки Вас заинтересовала именно
B.П. — Занимаясь историей, я вижу, что в ней очень много потаенных пружин. Отсюда моя давняя любовь к дипломатии. А дипломатия близка разведке.
Ну и кроме того, мы ничего не знаем о русской разведке и контрразведке. Что-то о ней написал Бонч-Бруевич, что-то Игнатьев. Вот и все.
А между тем наши разведчики работали очень, успешно, особенно офицеры российского Генштаба. Они «трудились» у Круппа, ими был выкраден один из трех экземпляров секретного приказа кайзера.
Немцы говорили, что офицер Генштаба не должен иметь имени. Не имеет имени и мой герой.
C.Ж. — Кстати, этот герой — лицо реальное?
B.П. — Конечно же нет. Хотя я, ссылаясь на «Бархатную книгу», прозрачно намекаю на его фамилию — Оладьин. Это образ чисто литературный. Но сложился он у меня на основе изучения специальной литературы. Работая над романом, я составил целую библиотеку по истории шпионажа, изучил в переводах книги, выходившие в Англии, США, Франции, Австрии, Германии. А русский разведчик с профилем Наполеона действительно существовал, о нем есть упоминание в мемуарной литературе.
C.Ж. — Кстати, этот же разведчик действует у Вас в миниатюре «Выстрел в отеле «Кломзер», там рассказывается о вербовке австрийского полковника Редля...
B.П. — Да, он работал и в Австрии.
Вообще же роман мой —
C.Ж. — Кстати, Валентин Саввич, я сейчас вспоминаю, что это у Вас все же не первое обращение к разведке. В романе «Моонзунд» один из героев, вернее, одна из героинь — русская разведчица Анна.
В.П. — Да, это так. «Ревельская Анна» действительно существовала и очень эффективно работала. Но потом была арестована и следы. ее затерялись в застенках германских спецслужб.
С.Ж. — В начале повествования Вы уведомляете читателя, что роман — воспроизведение случайно попавших Вам в руки записок офицера российского Генштаба. И даже подробно рассказываете, как они у Вас оказались. Это что, литературный прием?
B.П. — Конечно же. Мне хотелось этим нехитрым «трюком» создать эффект достоверности, большей психологической убедительности. И судя по тому, что многие читатели в своих письмах, да и мои друзья тоже, задают мне этот вопрос, думаю, добился желаемого результата.
C.Ж. — Валентин Саввич, как родилось название Вашего романа и что Вы в него вкладывали?
B.П. — Я говорил об этом раньше, скажу и теперь: всегда с особым уважением относился к людям, избравшим делом своей жизни воинскую службу, — к офицерам. И это уважение пытался, как мог, выразить в своих произведениях. Я сознательно добиваюсь, чтобы было привито и всячески поддержано понятие
Офицер всю свою жизнь связал с армией, защитой Отечества. Это его профессиональное дело, его доля, его жизнь. И всегда, во все времена в нашем Отечестве офицеры гордились своим званием, выше жизни ценя офицерскую честь.
Раньше были прекрасные слова — офицер, представляясь, заявлял:
Под честью офицера я подразумеваю помимо личной чести еще и комплекс каких-то первостепенной важности качеств. Главное — это беззаветный патриотизм, готовность отдать жизнь за Родину. Обязательный профессионализм, отличная специальная подготовка. Ну и само собой — большая культура, чистоплотность в поведении, стремление к самосовершенствованию, возвышенное отношение к женщине. Пьянство в офицерской среде недопустимо.
Офицер в моем понимании — это
C.Ж. — Наверное, поэтому Вы так подробно описали подготовку офицеров российского Генштаба.
В.П. — Да, там есть чему поучиться. Великолепная профессура, энциклопедические познания. Недаром же германская и австрийская разведки ставили окончивших российскую Академию на специальный учет.
Но вернемся к офицерской чести. К сожалению, что-то мы и здесь сегодня потеряли. Я отнюдь не абсолютизирую жесткую регламентацию поведения офицера до революции — он не имел права, например, ездить в трамвае — только на пролетке. Нет денег — иди пешком. Офицер гвардии не сядет в первый ряд театра, это считалось нескромным. Но и сегодняшнее положение вещей, когда встречаешь офицера «в подпитии» или, скажем, с авоськой в руках, у меня тоже восторгов не вызывает.
Надо признать, что престиж военной профессии в последнее время заметно упал и продолжает падать. Доходит до того, что жена стесняется идти с мужем в гости, в кино, в театр, если он в форме. Да когда такое в России было? И здесь уже дело не в самом офицере, а в изменившемся отношении общества к армии. Меня, как фронтовика, глубоко возмущают участившиеся в средствах массовой информации материалы о том, что мы, мол, сегодня живем в ином мире и нам никто уже не угрожает и что армия нам сегодня вроде бы и не нужна. И что можно обязательную военную службу заменить наемной, ввести так называемую альтернативную армию и т.п.
Невольно напрашиваются вопросы: а не рано ли мы об этом заговорили? И кому выгодно такое положение вещей?
Возмущает меня и та «массированная» критика в печати, обрушившаяся, как по команде, на армию. Этому надо положить конец.
Ну а чтобы закончить разговор о романе, скажу, что хотя в центре его офицер, но адресован
С.Ж. — Валентин Саввич, «Честь имею» не первое произведение, которое Вы печатаете в «Нашем современнике», будем надеяться, и не последнее. Как складываются Ваши отношения с журналом?
B. П. — Вы знаете, по-разному. Я глубоко уважаю позицию журнала. Это в высшей степени патриотический и в хорошем смысле национальный журнал. Его не кидает из стороны в сторону, он ни под кого не подлаживается. Одним словом, он имел и имеет свое
Бывают у меня споры с журналом по поводу моих собственных материалов, и очень острые. Но касаются они, как правило, моментов чисто творческих, и пока мы находим общий язык.
C.Ж. — Да, но я знаю, что в свое время были у Вас разногласия более серьезного характера. Каких вопросов они касались?
В. П. — В 1979 году в «Нашем современнике» в четырех номерах печатался мой роман «Нечистая сила». У меня в это время умирала жена, я был в страшной депрессии. Ну так вот, без моего участия мой роман был значительно сокращен, было изменено название («У последней черты»). Согласитесь, это серьезный повод для авторского недовольства.
С.Ж. — Понимая Ваши чувства, хочу все же сказать, что необходимо учитывать конкретную ситуацию. Это ведь был пик застойного времени, и думаю, — тут Вы, наверное, согласитесь со мной — журнал совершил, если хотите, гражданский подвиг, напечатав даже в таком виде «Нечистую силу». Недаром он сразу же попал под обстрел конъюнктурной критики и в немилость к большому партийному начальству.
B.П. — Да, это так. Да и меня критика и начальство не обошли своим высоким вниманием. И если много лет (после выхода романа «Из тупика» в 1968 году) длилось упорное замалчивание моего творчества, то здесь критики «быстрого реагирования», вроде Оскоцкого, Суровцева и им подобных, как с цепи сорвались. Каких только ярлыков мне не навешивали, в каких грехах не обвиняли! А потом опять тишина, и вновь я очутился в «зоне молчания». И когда мои доброжелатели спрашивали у властей предержащих о причинах такого ко мне отношения, им вежливо отвечали:
— Пикуль... неупоминаем!
— Почему? — следовал естественный вопрос.
— ТАК НУЖНО...
C. Ж. — Недавно, объясняя, почему так остро был воспринят роман «У последней черты», Вы высказали мысль о том, что некоторые «вышестоящие товарищи», наживавшиеся за счет народа и вравшие этому народу, узнали в романе самих себя. Не кажется ли Вам, что это лишь видимая, хотя, безусловно, и весомая причина?
Ведь Вас обвиняли тогда не только в антиисторизме, но и в шовинизме, антисемитизме. И я знаю, жилось Вам очень нелегко и в материальном, и в моральном плане. Я вспоминаю сейчас Ваши письма тех лет друзьям, в которых слышится просто крик: «живу сейчас, осыпанный угрозами... мафии, эта мафия открыто обещает меня убить заодно с женою, в выражениях и оскорблениях... не стесняются. Письма все анонимные, звонки по телефону тоже!
Эти подонки боятся открыть забрало».
Или из других писем: «Не хватает дыхания, чтобы жить в полной мере и работать... Хорошо живется только подонкам и диссидентам, но писатели патриотического направления осуждены быть задвинуты на задворки литературы... Увы, это так... Круг замкнулся!»
И еще цитаты из писем того времени:
«Такова обстановка!
Надо смотреть правде в глаза: она безвыходна!
Будем надеяться, что наверху опомнятся и поймут, куда идет страна, в которой весь идеологический фронт отдан на откуп...» и т. д. и т. п.
В.П. — На этот пространный вопрос, если позволите, я отвечу так же пространно.
Поделиться книгой: