Помоги проекту - поделись книгой:
Он слыл непримиримым врагом Мохамеда, однако в чём именно заключались их разногласия, я уже не припомню.
Поздоровавшись с Абдулой, мы продолжили шагать вдоль становившейся песчаной дороги, через безлюдную деревню.
Остов верблюда.
К шести часам мы добрались до группы пальм, растущих на пляже. Море стального цвета посте – пенно окрашивалось розовым.
Устроившись на своих складных стульях в десяти метрах один от другого, мы погрузились в ожидание, приняв общее решение стрелять только в направлении моря, как только появятся перепёлки.
Мохамед принялся копать большую яму. Он хотел показать мне, на какую глубину солнце прогрело землю.
В полседьмого раздался шелест крыльев и первые перепёлки, как шары, выпущенные из пращи, появились перед нами. Они изнемогали от усталости.
Первые залпы мимо. Нам было плохо видно. В промежутках между выстрелами Мохамед забавно подпрыгивал и дрыгал ногами неподалёку от меня, протыкая длинной палкой воображаемых перепёлок, причмокивая и восклицая:
Чуфф! Чуфф! Пам! Пам!
Он принимал то героические, то томные позы, то имитируя перепелиный свист, то издавая победные вопли.
Мы продолжали охотиться до девяти часов. Появились несколько полуголых мальчишек, предлагавшие в обмен на несколько мелких монет полные корзины свежего сахаристого инжира.
Солнце поднималось. Становилось жарко, и насекомые начинали досаждать нам.
Пески теперь цветом напоминали пепел. Мохамед ловко соорудил веера из пальмовых листьев, а затем принялся декламировать басни Лафонтена. Я до сих пор вспоминаю гортанный звук его голоса и его ребяческие эксцентричные жесты, когда он имитировал зверей из басен.
На обратном пути мы шли вдоль берега Нила, медленно несущего свои маслянистые желтоватые воды среди берегов, покрытых густой растительностью. Между несколькими искривлёнными фиговыми деревьями и пальмами я с удивлением обнаружил виноградные лозы, росшие прямо в песке. Мохамед объяснил мне, что ягоды этого винограда обладают особенно изысканным вкусом, благодаря органическим соединениям, сохранившимся в этой почве от древних раковин. Тени, отбрасываемые пальмами, становятся более отчётливыми: настал полдень. Мы направляемся в деревню. Небольшое тесное скопление кубических хижин и лачуг, местами прикрытых ветками, казалось мне неподвижным, застывшим под раскалённым солнцем. Пейзаж блёкнул и плавился от жары.
В сопровождении Мохамеда мы поднялись по грязной лесенке к врытой в землю цистерне с чистой прозрачной водой.
Пока мы поднимались, какая-то женщина в бирюзовом одеянии прошла мимо нас. Она медленно поднималась по скользким ступенькам, неся на голове мокрый чёрный кувшин, который поддерживала поднятыми руками. При каждом шаге она колебалась. и под её одеждой обрисовывались маленькие, округлые и – твёрдые груди.
Она бросила на нас томный взгляд, её чёрные каучуковые зрачки расширились, почти полностью скрыв золотистую склеру. Её рот был прикрыт лоскутом чёрной ткани, соединённым с вуалью на голове шнурком, пропущенным сквозь полую трубочку, закреплённую на носу.
Мы последовали за ней. Однако Мохамед остановил нас жестом. Под палящим солнцем, подав предостерегающий знак и прижав палец к губам, он пообещал нам несравненную Фатму тем же вечером, когда её мужа не будет поблизости.
Глаза прекрасной арабки, эти влажные глаза газели преследовали меня весь день в извилистых и зловонных улочках, полных больших зелёных жужжащих мух.
Признаюсь, что проституция Фатмы заставила меня призадуматься. Я заранее представлял себе отвратительный спор о цене и всю банальность продажного соития.
О, если вам посчастливилось встретить красотку, или увидеть ее мельком в окне, то вам захотелось бы, чтобы все сложилось более романтично!
На ходу я рассматривал двери, больше всего напоминавшие вход в нору, откуда струился красноватый дым, тошнотворный запах жареного и вонь экскрементов. Вдруг мне показалось, что я увидел её на пороге лачуги, настолько низкой, что куры могли легко выпрыгивать оттуда наружу.
Это была не она. Я оказался один; я отстал от своих друзей на последнем повороте, и уже начал тревожиться.
На площади слепые рапсоды нарушали знойное безмолвие звуками своих заунывных песен под аккомпанемент визгливых дудок.
После скверного завтрака, проглоченного впопыхах в маленьком греческом кафе, я покинул деревню, где уже не надеялся вновь увидеть Фатму до наступления ночи, чтобы насладиться зрелищем заката в пустыне.
Друзья окликнули меня сверху, с террасы. Они были в доме каких-то родственников Мохамеда, где их приняли со всеми полагавшимися почестями и по законам гостеприимства. С религиозным – трепе ом им поднесли виноградной водки из Кеи,19 хранившейся в бурдюке из просмолённой козьей кожи. Из глубины улочки, открывавшейся перед нами, из тихой лавчонки доносился аромат анисового ликёра и абсента.
Мимо прошли огромные негры в белоснежных одеяниях с букетиками жасмина за ушами и под тюрбанами. Прошествовали несколько женщин, все закутанные и таинственные. Среди них я надеялся узнать Фатму!…
Мои друзья лакомились рассыпчатыми восточными сладостями с ароматом граната и розы, запивая их медовым лимонадом с фисташками.
Смеркалось. Позади лачуг с цветущими террасами стекала раскалённая лава заката. Пустыня пламенела. Затем медленно дохнул морской бриз, пламя и пурпур уступили место прохладе. Пейзаж накрылся аметистовым бархатом, солнце, умирая, стекало вкусными золотыми каплями, заставившими меня подумать об улье, сочащемся мёдом. Вдалеке появился островок зелени, переливавшийся металлизированным и драгоценным блеском среди песков, как изумруд в золотой оправе. Мохамед наклонился в сторону Запада, приложив ладонь ко лбу, чтобы почтить злых духов ночи.
На террасе старик с седой бородой, одетый в синее, развернул небольшую циновку, опустился на неё, согнулся пополам и упал на колени ничком, лицом в землю, повторяя свою молитву Аллаху и обратившись в сторону Запада.
Женщины также поднялись на соседние террасы.
Когда влажная перламутровая луна показалась над лачугой напротив, Мохамед подал мне знак, подмигнув, и мы последовали за ним через деревню. Нас сопровождал аромат фиалок, предвестник вожделенных наслаждений.
Мы остановились перед группой из четырёх соединённых между собой и скособоченных домов, чьи террасы громоздились в причудливом и живописном беспорядке. Они походили на четырёх старых ведьм, испачканных мелом и хромых, застывших неподвижно на своём айном вечернем сборище.
Посреди этих домов располагался дворик. Мохамед зашёл в подобие чёрной двери и вскоре вернулся обратно в сопровождении низенькой и толстой женщины, голова и лицо скрывались под покрывалом. На ней было просторное развевающееся одеяние, под которым угадывались отвратительные огромные отвисшие груди. Это была мать Фатмы. Я подошёл к ней. На её лодыжках и запястьях позвякивали медные браслеты.
Вскоре до нашего слуха донёсся шорох из глубины дома. Несколько женщин, сопровождаемых оборванными ребятишками, окружили Мохамеда. Все они кричали, жестикулировали, воздевали к небу руки цвета кофе с молоком, сплошь покрытые красноватыми татуировками и позвякивавшие браслетами. Они обсуждали цену Фатмы.
Они затащили Мохамеда внутрь, чтобы поскорей покончить с переговорами. Полная луна уже безжалостно освещала стену, скрытую в глубине двора. Однако родственники Фатмы не отставали от нас, продолжая ожесточённо спорить. Это был мрачный и странный спор, сценарий которого разворачивался в роскошном лунном свете, окаймлённом тенями, родственники препирались, перессорившись из-за цены на девушку из их дома.
– Весь шум из-за того, что Мустафа, её муж, может неожиданно вернуться! – пояснил мне Мохамед.
Наконец, цена была установлена.
Мать отправилась за дочерью. Мохамед ловко вскарабкался по приставной лестнице на самую высокую из четырёх террас. Он остался там караулить, чтобы успеть предупредить нас, если вернётся муж. Выпрямившись и прикрыв рот ладонями, он монотонно запел:
Он стоял там наверху, возвышаясь над деревней, которая спала, убаюканная на берегу Нила. Мохамед пел и наблюдал за рекой, за её маслянистыми, тяжело текущими водами. Тут и там эти воды напоминали бархатные портьеры, прихваченные серебряными пряжками луны.
На Ниле ни единой барки. Высоко в небе, на самом краю облака ухмылялась луна, зловещий гипсовый диск с глазами, обведёнными бледноголубой каймой. Над головой Мохамеда изящно изгибалось небо, серебристое, глубокое и искусственное, какими изображали небеса на некоторых старинных панно. Вокруг неясное жужжание насекомых, откуда-то далеко, с реки доносится пение…
На самом деле, я уже не помню, какое наслаждение мне доставила прекрасная Фатма. Она была обыкновенной женщиной.
Мохамед продолжал пет под луной:
– Илаи, Илаи, твоя плоть нежна!…
В комнате было грязно; умывальный таз был пожелтевшим и растрескавшимся!. И ещё эта проклятая дверь, которая постоянно открывалась!…
Подумать только, что я так вожделел этих наслаждений!…
Внезапно раздался выстрел, затем мучительный крик в неверном лунном свете (Мохамед больше не пел) и шумное падение тяжёлого тела с верхнего этажа, возможно, с террасы!.
Я выскочил наружу. Во дворе неописуемая суматоха. Женщины надрывно кричали:
– Мустафа убил Мохамеда! Мустафа убил Мохамеда! – визжали испуганные дети.
Я растолкал всех локтями, чтобы взобраться по приставной лестнице на самую высокую из террас. Мохамед лежал ничком в луже крови.
Я попытался поднять мёртвое тело. Оно было холодным и очень тяжёлым. У меня не хватало сил, чтобы перенести его.
Во дворе мои друзья стояли, охваченные смятением, поскольку несколько арабов пришли, чтобы предупредить их о том, что Мустафа, муж Фатмы, хотел убить их.
Однако ему не нужны были другие жертвы. Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Он убил Мохамеда, потому что тот не заплатил ему в последний раз за проституцию Фатмы!
Бедный Мохамед эль Раджел!
IX. Трапеза на дахабие, плывущей по благословенному Нилу
Наконец, на остановке Кафр-эз-Зайят, полной повозок, шума, хиджабов и балахонов, мне открылся Нил во всём извилистом великолепии его мутного зелёного течения, в зеркальной глади которого отражались барки, оснащённые высоченными мачтами. Огромные клювы гигантских фламинго, потерпевших кораблекрушение. Это плавучий кортеж Его величества Хлопка с его моментальными опломбированными тюками. Великая торговая река цвета крокодила, буйвола и коричневого лондонского сукна несёт барки, полные до краёв, к морю, чтобы измениться, облёкшись в европейские одежды.
Спиральный полёт белых голубей наряжает, украшает и вышивает её маслянистую поверхность затейливыми стежками. Перевозящая меня дахабие напоминает бирюзовый домик, скользящий вниз вдоль сонных берегов. Под её просмолённым килем Нил бормочет: «Спите спокойно. Спите, плывя. Если моё неспешное течение тебе наскучит, то я могу предложить сады вдоль моих берегов, и ты вознесёшься в золотые небесные чертоги».
Это длиннейшие сады, растущие на плодородных чёрных илистых берегах. Дахабие бросает якорь в садах Гизы. За столом, среди трепещущих ближних и дальних парусов, украшенных гирляндами, мы пьём жидкое солнце в больших квадратных проёмах. Нам прислуживают негры, угольные лица с солнечными бликами в ослепительных галабеях с пламенеющими поясами.
Сверкающий Нил, насчитывающий 700 метров в ширину в этом месте и 1000 метров далее, после острова, драпирует в лёгкий серый туман похожие на ножницы клювы мачт. Я неторопливо изучаю их, сидя в моторной лодке и прихлёбывая турецкий кофе.
С извилистой томностью река показывает себя, над её ложем из чёрной земли и зелёной травы простирается пустыня. Дюны. Жёлтая твердеющая музыка песка и ветра с порывами, нарастанием, арпеджированными каденциями, затиханием под сурдинку и нежнейшими пиццикато.
Наступают ли пески?
Нил осмотрительно поднимается и раскрывает на солнце большой белый парус, желая защитить от самума20 нежную поверхность воды.
С присущей мне магической быстротой я ускоряю подъём остальных белых парусов. Вот этот неторопливый парус кажется искренней чистосердечной молитвой реки, благоговейно простёршейся ниц. Распахнуты полотняные руки парусов. Паруса раздуваются в экстазе. Парус поднимается, уверенный, что он сможет усмирить свирепое солнце и обрести вскоре свежий алмазный мир звёзд. Дремлют, плывя в сумерках, матросы, разлёгшиеся поверх груза, заполнившего барку до краёв. Инстинктивно направляют форштевень. Позади виднеется длинный чёрный штурвал, бесполезный, как ком грязи. Невнятное бормотание Нила:
«Я медленно оплодотворяю свою подругу землю, но мои дети паруса надувает ветер, в них дует святой ветерок Аллаха, смешанный со звёздами, и его дуновение вновь ощущается в ювелирных витринах Сука!21»
Как магический насос,
Мой друг Грасси догадался о моём желании и осуществил его, на предельной скорости промчавшись сквозь квартал мёртвых, до самой могилы дервишей Абдуллы и Мегаури.
X. Священный механизм дервишей
В спешке мы бросаем взгляд на крепостные стены Цитадели, на её отвесные каменные облачения пустынного цвета, грубые складки и чёрные отверстые пасти английских пушек в бойницах.
У подножия плато Мокаттам22 лестница привела нас в комнату-обсерваторию Главы дервишей. Дворик с пыльными приморскими соснами и кипарисами. Обмотав ноги тряпками, мы заходим в просторную пещеру, выдолбленную в известняке. Могилы справа и слева. В глубине её, в квадрате, застеленном циновками и ограждённом железными решётками, три араба, все в чёрных одеяниях, опустившись на пол и повернув лица к входу, катаются как типографские валики, когда их густо пропитывают краской.
Снаружи, на террасе, засаженной эвкалиптами, другие дервиши медитируют, свернувшись клубком, или пристроившись на мраморе в своих длинных чёрных одеяниях и серых головных уборах с белой перевязью. У их начальника была перевязь зелёного цвета на головном уборе и опахало, выделявшееся издали, над английским пороховым складом, над рифлёными и колючими луковицами мёртвых куполов, над Нилом, текущим среди зелёных садов и оранжевого великолепия пирамид. Три. Геометрические. Каждая со своим теневым треугольником, ниспадающим, как мантия, закреплённая назатылке. Механический шум послышался из священной пещеры. Как волчки, дервиши кружились, раскинув руки в стороны. Их казакины и белые юбки при вращательном движении принимали коническую форму. Мистика, наивность, мольба запечатлелись на их изнурённых лицах, обращённых к потолку.
Там наверху вибрировал и гудел священный мотор. Сейчас функционировали 15 токарных станков огромного звёздного цеха. Шлифовка земли. Полировка шероховатой поверхности. Остальные серые головные уборы без повязки буравят твёрдый воздух. Время от времени на них, подобно машинному маслу, капает сверху жалобная молитва, успокаивающая ржавые подёргивания арабских музыкальных инструментов.
Скрипит оборванный оркестр:
«Мы подражаем ритмам вселенной!
Мы механизируем планетарную человекозубчатую передачу!»
Поделиться книгой: