Помоги проекту - поделись книгой:
– Да уж, – сказал Горбатов, прочитав приказ, – бумага у тебя сильная, против нее не попрешь. Если получше подумать – так и вообще получается, что основную задачу по форсированию Днепра и штурму города будешь решать ты со своей мотострелковой бригадой, а мы в этом будем тебе только содействовать. А теперь скажи, подполковник, за что тебе такое доверие товарища Сталина?
– А за то, – ответил я, – что мне известно, как правильно проводить такие операции, а вам, товарищ генерал-майор, пока нет. Моя бригада специально оснащена всем необходимым для того, чтобы с максимальной эффективностью форсировать водную преграду и взламывать расположенную за ней вражескую оборону. За нами пойдут саперно-мостовые батальоны, а уже по проложенным ими мостам – ваши стрелковые дивизии и танковая бригада. К тому моменту вражеское командование поймет, что происходит, и начнет стягивать сюда все доступные резервы, – так что и вы без работы не останетесь, ее-то уж точно хватит на всех.
– Постой, Погорелов, – усмехнулся Горбатов, – но у тебя же мотострелковая бригада, а это значит…
– …обычная пехота на грузовиках, – закончил я за генералом мысль, – вот и немцы тоже так подумают, если пронюхают о нашем прибытии, но хрен им на толстое арийское рыло. У меня не обычная мотострелковая бригада, а нечто такое, что немцы с перепугу в горячке боя, пожалуй, даже примут ее за соединение из состава экспедиционных сил, хотя настолько толстый полярный лис за ними еще не пришел. Это у них впереди.
– Ах вот оно что, – кивнул генерал, – ну тогда ладно. Только ты мне скажи, подполковник Погорелов – ты воевал или прибыл к нам прямо с тамошних ваших паркетов?
– Воевал, – сухо сказал я, – так что представление о немце имею, причем во всех видах: и когда он, наглый и подвыпивший, прет вперед не разбирая дороги, и когда удирает со всех ног, будто за ним гонится сам дьявол.
– Погорелов, Погорелов, Погорелов… – пробормотал Горбатов, – постой, это не ты дрался одной ротой против германского мотопехотного полка и удержал позицию?
– Да, товарищ генерал-майор, – сказал я, – был такой момент в моей биографии. Ну да ладно, это дело прошлое, тем более что это не самый выдающийся случай. Куда удивительнее были двое милиционеров, которые сначала штатным оружием, а потом и трофейным пулеметом, остановили и заставили попятиться вражескую мотоциклетную роту. А ведь могли отступить, и никто бы их не осудил… Не дело милицейского участкового воевать с вражеской армией.
– Ладно, – махнул рукою Горбатов, – если ты и в самом деле воевал в своих экспедиционных силах, то должен понимать, что к чему. Немец мужчина – серьезный, и с наскоку его не возьмешь…
Мы с майором Маркиным внимательно переглянулись, после чего, поняв друг друга без слов, кивнули.
– Знаете что, Александр Васильевич, – сказал я, – в этой операции наша бригада как бы иголка, а ваша армейская группа – нитка. Иголка без нитки делает бесполезные дырки, нитка без иголки не может никуда втиснуться, а вместе они – это сила. Ну и поскольку свой маневр должен знать не только каждый солдат, но и генерал, то давайте мы с вами сейчас пройдемся по подразделениям, вы посмотрите нашу технику, и я вам на местности постараюсь разъяснить, откуда у нас растут руки, а откуда ноги. А потом мы с вами поговорим о том, что мы можем, а что нет.
Да уж, сходили и поговорили; наши боевые машины пехоты генерал излазил вдоль и поперек. Только пришлось его предупредить, что это не совсем настоящие танки, а что-то вроде их БТ и Т-26 с противопульным бронированием. Зато у них есть множество других полезных свойств – в частности низкий малозаметный силуэт, возможность плавать, вести бой в ночное время, а также прицельно поражать врага из мощных и скорострельных автоматических пушек. Ну и нашего гостя восхитило, что практически каждая машина – сама себе ПВО. Для человека, намучавшегося под немецкими бомбами, это стоит дорогого. При этом, поговорив с нашими бойцами и командирами и убедившись, что все они в той или иной степени имеют боевой опыт (если не на этой войне, то там, у нас, в двадцать первом веке), генерал Горбатов понял главное – наша бригада действительно способна выполнить поставленную задачу. И разговор после этого у нас с ним пошел четкий и вполне предметный. Где, чего и сколько вешать в граммах.
Наконец наступил то туманное предутреннее время, когда в четыре утра, за два часа до немецкой побудки, на левом берегу неожиданно взревела советская гаубичная артиллерия РВГК. Город – такая штука, где по квадратам не постреляешь, чтобы не поубивать своих же советских граждан. Тимошенки, Аваковы, Филатовы и Коломойские народятся в этом месте потом; пока же мы исходим из того, что гражданское население по ту сторону Днепра такое же свое, как и в Москве с Ленинградом. Так что «обработке» подвергались только выявленные позиции противника в прибрежной полосе, а также заранее разведанные цели в глубине вражеской обороны, вроде складов и штабов. Слитный грохот бьющих беглым огнем орудий в предутреннем тумане заглушал все остальные звуки. Там, конечно, проснулись и забегали, но сообразить что-то в густом тумане с видимостью два три метра не представлялось возможным.
И этот туман явился для нашей артиллерии решающим преимуществом. Это врагу ничего не видно, а управление огнем наших гаубичных полков РВГК осуществляется при помощи баллистических радаров. Советские артиллеристы точно знают, куда ложатся их снаряды и из каких квадратов в ответ им погавкивают германские оппоненты. До советских батарей немецкие артиллеристы не достают, слишком велика разница дальнобойности, – поэтому их ответ (без особой точности, в режиме «на деревню дедушке») оказался нацелен на передний край советской обороны по левому берегу Днепра. По мнению немецких артиллеристов, как раз в этот момент там должны были суетиться наши саперы, подготавливая к сборке части наплавных мостов и паромы-плашкоуты. Но факир был пьян и фокус не удался. Саперам по плану предстояло выйти на берег только после того, как моя бригада форсирует реку, а пока к обозначившим себя немецким батареям в ответ полетели увесистые гостинцы от наших артиллеристов. Всего на артподготовку отведено два последних предутренних часа ночи, так что время подавить вражеское сопротивление у них еще есть.
Постепенно светает. От грохота орудий туман над рекой распадается и плывет клочьями, но тем не менее прямой видимости противоположного берега нет ни у нас, ни у немцев (тем более что им и не до наблюдений). Сидят сейчас в своих блиндажах и молятся, чтобы не было прямого попадания, а не то всех вдребезги. В первую мировую артподготовка, говорят, в таком режиме могла продолжаться по нескольку суток и люди от нее просто сходили с ума. Сейчас все гораздо быстрее; долбить несколько суток вражескую оборону снарядами – непозволительная роскошь, ибо противник, если еще не выжил из ума, тут же начинает стягивать к месту предполагаемого прорыва свои резервы. Вот и выходили у противоборствующих сторон кровавые потягушечки с ужасающими жертвами – два километра туда, километр сюда.
Уже перед самым восходом солнца, когда артиллерии осталось долбить по переднему краю около десяти минут, в воду пошли первые БМП моей бригады; отфыркиваясь выхлопами дизелей, с неторопливой грацией беременных уток они косяком поплыли к противоположному берегу. Плыть им предстояло, в зависимости от участка форсирования, от двенадцати до пятнадцати минут. Чтобы прикрыть форсирующие реку БМП от внезапного огня уцелевших средств противника, позиции на берегу заняли взводы управления артиллерийских батарей и минометчики, а в боевых отделениях самоходных гаубиц рядом с лотками подачи уже лежали наготове штучные в этом мире корректируемые снаряды «Китолов-2М»…
Но в основном все обошлось. Когда артиллерийский огонь с береговой линии был перенесен в глубину вражеской обороны, где начались нехорошие шевеления резервами и уцелевшие немецкие зольдатены смогли высунуть головы из укрытий и оглядеться, прямо напротив них, в восточной части горизонта, прорезался диск восходящего солнца цвета расплавленного золота. Брызнувшие прямо в глаза ослепительные лучи сделали на какое-то время прицельную стрельбу невозможной. И этого выигрыша по времени вполне хватило на то, чтобы первые боевые машины, стрекоча пулеметами по мелькающими головам в специфических немецких касках, смогли доплыть до правого берега. Выбравшись на сушу, БМП своими корпусами прорвали уже изрядно побитое артиллерией проволочное заграждение и сбросили десант, который тут же полез в рукопашную драку с уцелевшим при артподготовке немецким населением первых траншей. А там, в штурмовых взводах, такие парни (в основном с опытом немецкого плена), которым лишь добежать и вцепиться в глотку горгочущим по-немецки уродам в фельдграу.
Немного не так было только на южном участке прорыва. Там направление атаки было не с востока на запад, как в других местах, а с юга на север, и восходящее солнце не слепило немецких стрелков и артиллеристов, так что по атакующим БМП они чуток постреляли. В ответ на эту стрельбу на вражескую береговую линию по зрячему обрушился град мин, выпущенных из ротных и батальонных минометов. При этом единственную уцелевшую при артподготовке пятнадцатисантиметровую пехотную пушку, успевшую прицельно выстрелить целых два раза, накрыл прилетевший издалека «Китолов». Дальше все было так же, как и в других местах. БМП выбрались на берег – и сброшенный с них десант под стрекот пулеметов и грохот автоматических пушек занялся зачисткой плацдарма, а ротные минометные батареи вслед за мотострелковыми подразделениями принялись готовиться к форсированию водной преграды. Батальонные минометы и гаубичный дивизион пока оставались на левом берегу, готовые в любой момент поддержать огнем продвигающийся вперед десант.
Первой зеленая ракета, как и ожидалось, взлетела на правом фланге. Итальянцы, по которым пришелся удар правофлангового первого батальона, едва разглядев выбирающиеся на берег БМП и выскакивающих из них солдат-штурмовиков в касках и тяжелых бронежилетах поверх ватников (это, конечно, не «Ратник»[24], но тоже очень интересно), тут же побросали позиции, и с криком: «Спасайтесь, марсиане!» кинулись в тыл. Это до чего же ныне покойный Геббельс и другие его коллеги запугали нами людей, что те, едва увидев что-то похожее на боевую технику двадцать первого века, сразу начинают паниковать.
Или это итальянцы попались такие слабонервные? Немцы на других участках, даже потрепанные артподготовкой и придавленные превосходством в огневой мощи, продолжали драться с яростью обреченных. Там плевались огнем РПО, летели огненные росчерки термобарических гранат из противотанковых гранатометов, густо кашляли минами «Васильки» и грохотали автоматические пушки БМП. При этом на смену погибшим немцам из тыла приходило подкрепление (писари, сапожники и кашевары) – и все начиналось сначала. Несли потери и наши подразделения: несколько машин было подбито, несколько горели, остальные же продолжали шаг за шагом отжимать немцев от уреза воды в городскую застройку. Но на севере, в районе Кайдак, итальянцы уже обнажили фланг 121-го пехотного полка, и немецкая оборона стала заворачиваться чулком, как шкура, заживо сдираемая с отчаянно визжащего животного.
Потом то же самое произошло на южном участке, где со своих позиций резво отступили румыны, поспешившие отойти еще южнее, за реку Мокрая Сура. В результате, в то время как в центре нашей позиции между мостами продолжались отчаянные бои, на береговой линии, на окраинах Днепропетровска, образовалось два плацдарма по паре километров по фронту и километр в глубину. И тут же, едва пришел сигнал о захвате плацдармов, на левый берег вышли машины типа «КАМАЗ», принадлежащие понтонно-мостовым батальонам, и принялись метать в воду раскладывающиеся шестиметровые металлические понтоны будущих мостов. Потопить эти штуки, понаделав в них дырок, просто невозможно, поскольку внутри у них пенопласт. Для утопления этот понтон требуется разнести вдребезги прямым попаданием авиабомбы или тяжелого снаряда. В то время как на воде раскрывались первые понтоны, с других машин на воду спускали маленькие такие катера-буксировщики, которые тут же запускали свои дизельные движки и присоединялись ко всеобщему веселью сборки понтонного моста.
Немцы просекли, что все это шевеление неспроста (ибо с соседних участков реки вся эта деятельность неплохо просматривалась) и попытались сосредоточить на мостовиках огонь своей артиллерии. Но тут свое веское слово опять сказали артполки РВГК, выдав коллегам с той стороны порцию шестидюймовой ласки, после чего германская арта замолчала окончательно. Больше до конца дня мы об этом сто пятидесятом артиллерийском полку ничего не слышали. Правда, некоторое время спустя ту же песню попробовали исполнить люфты, но две девятки пикирующих «Штук» оказались буквально растерзаны зенитным огнем с наших БМП и приданных саперам зенитных дивизионов, вооруженных все теми же тридцатимиллиметровыми автоматическими пушками. Что характерно – повторения банкета у немецких пикировщиков не случилось, а значит, это были все силы, что смогло выделить их командование для удара на этом участке.
По нормативам в полигонных условиях время сборки из готовых элементов километрового понтонного моста составляет около сорока пять минут. То, что саперы под беспокоящим вражеским обстрелом управились за час, было очень даже неплохо, потому что ведущие бой батальоны моей бригады за это время еще расширившие плацдармы по фронту и в глубину, начали испытывать нехватку боеприпасов, и первыми на другой берег пошла не пехота сводной армейской группы и не танки, а машины снабжения для фланговых батальонов. В центре ящики со снарядами и патронами на занятые нашими бойцами плацдармы и плацдармики приходилось доставлять на катерах. Но это направление у нас оказалось отвлекающим, потому что синхронный удар стрелковыми дивизиями по флангам обрекал упорно сражающиеся в центре немецкие подразделения на гибель в полном окружении. Туда им и дорога – меньше потом будут путаться у нас под ногами.
Генерал Горбатов большую часть времени сражения провел у нас на КНП[25], оборудованном в районе нового[26] железнодорожного моста – там, где перед устьем Самары Днепр круто поворачивает к югу. Вид оттуда открывался просто замечательный. По правую руку – центральный и правофланговый участок штурма города, прямо и чуть левее – участок левофланговых батальонов, наносящих обходной удар с юга. И как раз в тот момент, когда по наведенным мостам под развернутыми знаменами на правый берег густо пошла советская пехота, чтобы вложить новые силы в уже иссякающий порыв десантных батальонов, мы с ним поверили, что дело уже сделано. Как только это произошло, у немцев выпало численное преимущество, а мои мотострелки, которые, несмотря на свою огневую мощь, не могли быть вездесущими, получили поддержку советской пехоты.
В городской застройке в центре, зажатом с трех сторон, еще шли ожесточенные бои, а передовые подразделения наших фланговых группировок уже сомкнулись в районе Краснопольского кладбища, завершив окружение того, что осталось от пятидесятой пехотной дивизии. Теперь предстояло чистить город тщательно, днем и ночью, дом за домом и квартал за кварталом – до тех пор, пока немцев в Днепропетровске не останется вообще.
9 апреля 1942 года, Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».
Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Рейнхард Гейдрих.
Рейнхарду Гейдриху все же не удалось надолго скрыть тот факт, что Борман погиб в результате покушения, – эта информация окольными путями дошла до штандартенфюрера Раттенхубера, а от него об этом узнал и Гитлер. Скандал получился немаленький, ибо фашистскому диктатору было прекрасно известно, как горячо «любят» друг друга высшие функционеры из его окружения. Гейдриху с трудом удалось оправдаться, сказав о том, что он собирался доложить об этом факте после завершения расследования.
– К тому же, мой фюрер, еще неизвестно, кто именно приложил свою руку к устранению Бормана: русские, англичане, или какая-то из групп заговорщиков в германском генералитете, – добавил он. – В конце концов, любого политического деятеля можно ликвидировать похожим способом, если он будет и дальше ездить один, без сопровождения многочисленной охраны – было бы желание у его врагов, а также хороший снайпер, которого не сумеет поймать гестапо. Кроме того, нет никакого доказательства, что в машине действительно находился Борман, а не его двойник, ведь В ТОТ РАЗ он, единственный из высших функционеров Рейха, сумел исчезнуть абсолютно бесследно, что может указывать на то, что он был русским, британским или американским агентом. Последнее – вероятнее всего, поскольку желание заблаговременно лечь на дно могло быть вызвано тем, что НА ЭТОТ РАЗ Америка не участвует в европейской игре…
– Но как же, мой добрый Рейнхард, наш друг Мартин может быть американским агентом, – проблеял удивленный Гитлер, – если он сам предложил мне помириться с Америкой?
– Возможно, наш друг Борман, – с мрачным видом сказал Гейдрих, подумав: «кому друг, а кому и злейший враг
Выслушав любимого ученика и наследника, Гитлер молча налил в высокий стакан ледяной родниковой воды из графина, после чего долго пил из него, стуча о стекло зубами. Гейдрих с удивлением заметил, что рука фюрера, в которой зажат стакан, по-старчески мелко дрожит.
– Хорошо, мой мальчик, – сказал Гитлер, поставив стан на столик, – наверное, ты был прав и лучше всего представить это дело как несчастный случай. Ведь Мартина с нами уже нет и он не может доказать свою невиновность.
Вот так Гейдрих и себя обелил и предположительно мертвого Бормана измазал грязью от пяток до макушки. Так что если тот вдруг решит «воскреснуть», то ничего у него не получится. Раз инсценировал свою смерть – значит, американский шпион. Но что поделать – таковы нравы нацистской верхушки. Но на этом неприятности не закончились. Гитлер и его потенциальный преемник, будучи чуть больше остальных осведомленными о подоплеке событий, оба они понимали, что затишье на фронте долго не продлится. Растают в России снега, просохнут дороги – и снова взревут моторы чудовищных панцеров, готовых перекраивать мир по своему усмотрению. Вопрос только в том, где последует главный удар – на севере или на юге. Западнее Днепра лесисто-болотистое Полесье делит территорию Советского Союза на два независимых театра военных действий: северный (Белорусско-Прибалтийский) и южный (Украинский).
Генеральное наступление русских большевиков и «марсиан» от рубежа рек Березина и Западная Двина, влекло за собой быстрый и решительный натиск на территорию Рейха с задачей покончить с ним в одну летнюю кампанию. Пусть Красная Армия и не до конца еще соответствует этой эпической задаче, но «марсиане» могут нагнать к ней в помощь своих частей и сокрушить вермахт лобовым ударом своей идеальной военной машины. Наступление от рубежа Днепра на Украинском ТВД будет означать, что «марсиане», минимально задействовав свои войска, решили потренировать большевиков на более легких противниках: румынах, итальянцах и венграх. Последние почти не уступают немцам в боевой стойкости – и их разгром будет сигналом, что Красная Армия готова вторгнуться на территорию Германии. В одну кампанию такую операцию не осуществить, а это свидетельствует в пользу того, что Третий Рейх просуществует еще как минимум год.
И вот сообщение: в ночь с шестого на седьмое апреля войска большевиков неожиданно форсировали Днепр в четырех местах и захватили на правом берегу обширные плацдармы – Кременчугский, Днепропетровский, Запорожский и Никопольский. В окрестностях Никополя немецкая оккупационная власть, несмотря ни на что, пыталась восстановить добычу марганцевых руд, – отныне на этом проекте можно ставить крест, поскольку линия фронта проходит прямо через рудник.
– Это еще не само наступление, мой фюрер, – хмурясь, сказал Гейдрих, – «марсиане» далеко не дилетанты, поэтому сами не начнут наступления в распутицу и не дадут сделать этой глупости большевикам. Эти удары могут иметь своей целью создание плацдармов, опираясь на которые они начнут наступление в середине или конце мая. А пока венгры, румыны и итальянцы будут истерично биться об эти плацдармы – но не добьются ничего, только растратят последние резервы. И вот в тот момент, когда у большевиков уже будет пришита последняя пуговица к последнему мундиру, войска наших союзников на Украине будут обезжирены и обескровлены.
– Мой добрый Рейнхард, но что же делать? – глухо произнес Гитлер. – Ведь если мы не будем пытаться ликвидировать большевистские плацдармы – так же, как они ликвидировали наши, – враг подумает, что мы слабы и он может делать что хочет.
– «Марсиане» в любом случае будут делать что хотят, – хмуро произнес Гейдрих, – неважно, думаем мы по этому поводу что-то или нет. Впрочем, если мы отдадим приказ нашим союзникам бездействовать, они решат, что мы за их спиной уже договорились с большевиками. И что будет в таком случае, я не могу предсказать даже приблизительно. Очевидно, следует выбрать промежуточную стратегию. Необходимо и сохранить резервы, и создать у союзников впечатление бурной деятельности по восстановлению положения на фронте. О мой фюрер, придумал! У нас в плену находится множество солдат потерпевших поражение армий: французов, бельгийцев, голландцев. Необходимо вооружить этих оборванцев их же оружием и под контролем пулеметов немецких заградительных отрядов бросить в наступление на русские плацдармы! Пусть русские большевики убивают этих недоумков десятками и сотнями тысяч. Сами они при этом тоже понесут потери и, следовательно, когда закончится распутица, будут хуже готовы к своему наступлению.
– Ты гений, мой мальчик, – просиял Гитлер, – а я-то думал, куда бы употребить этот никчемный человеческий материал… а ты все так прекрасно устроил!
– Мобилизацией этих недочеловеков в нашу армию, – сказал Гейдрих, – займется мой ведомство, а вот для того, чтобы их правильно использовать, необходима помощь военных. Мой фюрер, разрешите мне на личном самолете убыть в Ставку Верховного Командования, чтобы лично обсудить все вопросы предстоящей летней кампании с Гальдером и Йодлем. В противном случае потребуется вызывать их сюда, что неприемлемо, потому что в любой момент на фронте может произойти что-нибудь неожиданное…
– Конечно же, поезжай, Рейнхард, – вздохнул Гитлер, – но возвращайся скорее, а то мне будет очень тебя не хватать. Когда тебя нет поблизости, я чувствую, как ко мне на мягких лапах крадется измена…
10 апреля 1942 года, утро. Третий рейх, Восточная Пруссия, ставка ОКХ «Мауэрвальд».
Группенфюрер Рейнхард Гейдрих и генерал-полковник Франц Гальдер.
Ставка верховного командования сухопутных войск располагалась всего в восемнадцати километрах от покинутого Гитлером «Волчьего Логова» и, помимо Гальдера с Йодлем, вмещала в себя еще четыре десятка генералов германского Генерального штаба и почти полторы тысячи офицеров и солдат подразделений штаба, охраны и обслуживающего персонала. Несмотря на критичную близость к линии фронта (около пятисот километров от Ставки), особенного беспокойства среди ее персонала Гейдрих не заметил. А ведь на таком расстоянии от своих аэродромов «Мауэрвальд» могли бы навестить даже «адские гребешки». При этом Гейдрих знал, что точные координаты этого места известны «марсианам» с точностью до нескольких метров. Но никаких следов авиационных налетов, бомбовых воронок или разрушенных надземных сооружений[27] по приезде он не заметил.
А ведь если бы «марсиане» захотели, то тут был бы лунный пейзаж, воронка на воронке, а главные бункеры были бы разбиты сверхмощными бомбами. Но и герр Иванов, и военные «марсиан» успешно делают вид, что им о существовании этого места неизвестно. С чего бы это такая неожиданная доброта, в то время как «марсиане» вообще-то не склонны к проявлениям излишнего гуманизма? Командующего 6-й армией генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау[28] в октябре сорок первого года показательно прибили дальнобойной высокоточной ракетой вместе со всем его штабом, – да так, что от трех десятков офицеров и генералов не осталось ничего, пригодного для похорон. А ведь «марсиане» решили, что этот человек достоин смерти, только потому, что он является истовым сторонником расовой теории и лично отдавал приказы о расстрелах евреев и комиссаров. Так, в частности, в день открытия Врат по его приказу было расстреляно все еврейское население города Белая Церковь, включая и детей в возрасте до семи лет. Так что эту акцию «марсиан» надо понимать не как устранение вражеского военачальника (чем те занимались крайне редко), а как публичную показательную казнь военного преступника.
Но к населяющим это место Гальдеру, Йодлю и другим генералам у «марсиан» совсем другое отношение. Неужели русские из будущего тоже имеют их в виду в качестве потенциальных партнеров для переговоров о будущем Германии – так же как и его, Гейдриха? Или это именно он для них проходная фигура, а с генералами герр Иванов планирует договориться уже окончательно? Гальдер чистоплюй, высококлассный военный специалист, который не пачкал свою карму кровожадными людоедскими приказами об убийствах пленных и некомбатантов, должен лучше подходить на роль лояльного «марсианам» канцлера Германии. Ведь у них там, в политическом руководстве, тоже все главные роли распределены между бывшими офицерами и генералами. Сняв мундир и надев штатский костюм, герр Иванов даже не пытается скрывать свою офицерскую выправку. С таким человеком как Гальдер им, наверное, будет гораздо удобнее договариваться, тем более что, по словам герра Иванова, от организации, с которой он, Гейдрих, решил связать судьбу, и семьдесят пять лет спустя несет говнищем. Но, в принципе, судьба Гальдера в его руках. Если он заявит, что тот действительно причастен к подготовке заговора, то с Гальдером будет покончено раз и навсегда. Сейчас виновных в таких преступлениях даже не отправляют в Дахау, а просто расстреливают после короткой судебной процедуры. Так что судьба Гальдера зависит от самого Гальдера. Согласится сотрудничать – значит, будет жить. В противном случае будет сам виновен в своих несчастьях.
С таким настроением на душе Гейдрих спустился в большой бункер Ставки, укрытый сверху семью метрами железобетона. Именно там располагался зал для совещаний, где должна была состояться встреча наследника Гитлера и главного военного специалиста Третьего Рейха. Франц Гальдер был уже на месте и смотрел на второго человека в Рейхе с таким видом… в общем, точно так же, как смотрели на него херрен генерален во время заключения в лагере для высокопоставленных военнопленных по ту сторону Врат. Гейдрих усмехнулся, вспомнив определение, которое герр Иванов дал тому богоугодному заведению: «хранилище для отработанного материала».
– Доброе утро, Франц, – немного развязно сказал он, – вам привет от Федора фон Бока, Гюнтера фон Клюге, Гейнца Гудериана и других ваших коллег поменьше. Они живы, здоровы, чего желают и вам.
Гальдер уже с большим интересом посмотрел на своего гостя (формально почти равного ему по чину) и с ленцой ответил:
– Надеюсь, и для вас оно тоже доброе, Рейнхард. У нас вашими молитвами все нормально: уже второй день большевики ни на шаг не могут продвинуться на своих плацдармах.
– Скорее, не хотят, – ответил Гейдрих и пояснил: – В этой скоротечной операции они уже взяли все что хотели, а самое главное веселье, согласно их планам, начнется после завершения распутицы. Мы все это время должны будем, сбиваясь с ног, штурмовать эти плацдармы, растрачивая на это последние резервы. Кстати, Франц, вы знаете, сколько марсианских зенитных установок потребуется для того, чтобы обезопасить их временные переправы от ударов люфтваффе?
– Ни одной, Рейнхард, – буркнул Гальдер. – Как оказалось, с этим прекрасно справляются их бронированные транспортеры для перевозки пехоты, которые имеют автоматическую пушку, поднимающуюся на зенитные углы возвышения, и создают над целью буквально шквал огня. Если мы продолжим пытаться бомбить переправы на этих плацдармах, то лишимся последних остатков люфтваффе.
– Так значит, плацдармы на Днепре захватывали десантные подразделения русских из будущего, то есть «марсиан»? – спросил Гейдрих. – Такие «веселые» парни в шнурованных сапогах, морских тельняшках и голубых беретах?
– Знаете, что я вам скажу, Рейнхард, – в ответ произнес Гальдер, – на первый взгляд может показаться, что это действительно так, и десантные операции по захвату плацдармов осуществили ваши «марсиане». Но при ближайшем рассмотрении это мнение оказывается ошибочным. Против нас сражаются солдаты русских большевиков, получившие боевой опыт в предыдущий период войны. Да, их вооружили «марсианским» оружием, дали лучших командиров и провели занятия по боевой подготовке, но это местные войска. И в то же время их эффективность ничуть не отличается от эффективности, так сказать, чистопородных марсиан. Тех же итальянцев или румын, сколько ни вооружай немецким оружием, толку все равно не будет. А тут…
– Вы совершенно неправы, Франц, – возразил Гейдрих. – Причем тут итальянцы и румыны? Вы подумайте о том, что было бы, если бы вы вооружили современным немецким оружием немецких же солдат из тысяча восемьсот семидесятого года. Разница во времени примерно такая же, как и между местными большевиками и их марсианскими покровителями. Как вы не поймете такую простую истину, что внутри почти каждого большевистского солдата сидит маленький такой «марсианин». В боевых условиях умеренной сложности, если русские воска не попадают в окружения сотнями тысяч, этот эмбрион начинает быстро развиваться, и за полгода боев, если его не убьют, вытесняет собой все остальное. С этого момента русский не боится ни бога, ни черта, ему больше не нужна опека комиссаров и он готов драться против всей германской армии с яростью древнего норманнского берсеркера. Единственное, в чем он нуждается в таком состоянии – это хорошее оружие и хорошие командиры, и марсиане готовы обеспечить его и тем и другим.
– Вы имеете в виду, – спросил Гальдер, – что командуют в таких частях и подразделениях русские выходцы из того, верхнего мира?
– Не думаю, что это особо распространенное явление, – покачал головой Гейдрих, – просто в прошлом «марсиан» русские большевики один раз уже вдребезги разгромили вермахт без всякой посторонней помощи, и теперь у них есть досье на всех успешных и неуспешных[29] командиров. И вот теперь, производя назначения на должность, большевики делают это не наугад, а с четким пониманием боевого потенциала и карьерных перспектив того или иного командира.
– Шайзе, шайзе, тридцать три раза шайзе! – выругался Гальдер. – В таком случае у нас нет ни малейшего шанса на победу. Марсианское оружие на фронте у большевиков – это уже весьма распространенное явление, и вот теперь еще это…
– Там, – Гейдрих потыкал пальцем в потолок, имея в виду мир будущего, – такого оружия, уже устаревшего для двадцать первого века, но крайне эффективного у нас, русские запасли на две таких войны. Так что не советую надеяться на то, что эти запасы когда-нибудь иссякнут, – наши солдаты закончатся гораздо быстрее.
– Рейнхард, – Гальдер внимательно посмотрел на своего собеседника, – а вам не кажется, что вы ведете опасные, разлагающие боевой дух разговоры, которые должны натолкнуть собеседника на мысль о бесполезности сопротивления?
– Франц, – с ленцой сказал Гейдрих, – это я в Рейхе решаю, какие разговоры разлагающие, а какие нет. Пока что я лишь обрисовал вам ситуацию во всем ее многообразии. В результате неблагоприятного стечения обстоятельств Германия попала в очень неприятную ситуацию, и теперь нам следует подумать, как из нее выходить. При этом надо понимать, что военного выхода из нее нет. Против альянса большевиков и «марсиан» мы протрепыхаемся не больше года, после чего наступит закономерный конец – у нас просто закончатся солдаты. Нам необходимо политическое решение, но оно невозможно, если здоровые силы нации, которые его ищут, останутся без поддержки со стороны армии.
После этого заявления наступила тишина. Для Гальдера такое заявление Гейдриха было словно обухом по темечку.
– Да не молчите вы так, – сказал Гейдрих, не выдержав этой тишины, – когда меня выпускали ОТТУДА, то дали с собой целый чемодан компромата почти на всех ваших деятелей, и на вас в том числе. Так что стоит мне захотеть, и военно-полевой суд и гильотина вам будут обеспечены в ту же минуту, ибо честный расстрел не для предателей. Но это путь в никуда, Франц. Вы мне нужны как союзник, а не как добыча в ягдташ. Если вы обратили внимание, мои люди выбивали из ваших рядов в основном посредственных генералов, которые не пригодятся Германии на поле боя, но дров могут наломать немало. Зато военные гении вроде вас у нас под запретом. Они, то есть вы, нам еще пригодитесь.
– Зачем Германии будут нужны генералы, если она падет раздавленная паровым катком марсианско-большевистской армии? – возразил Гальдер. – Вы же сами знаете, что, когда в Германию ворвутся русские орды, даже трава не будет расти там где они прошли.
– Не говорите глупостей, – поморщился Гейдрих. – Германия большевикам нужна в качестве союзника, а «марсиане» склонны принимать у своих противников почетную капитуляцию, если у тех, конечно, хватает ума пойти на такой шаг. Если мы не будем драться до последнего солдата, а найдем повод для почетной капитуляции, то с Германией в результате ничего страшного не случится. Меня особо заверили, что никакого подобия нового Версаля не случится, и даже возможный развод с нашими новыми землями будет осуществляться через плебисциты.
– И вы, Рейнхард, верите, что все так и будет, и русские вас не обманут? – спросил Гальдер. – Не лучше ли будет пойти на соглашение с теми же англичанами?
– Идти на соглашение с англичанами, подобно смерти, – ответил Гейдрих. – Ведь их цель – воевать с Россией чужими, немецкими руками, и русские обоих миров об этом знают. Поэтому, если мы попытаемся провернуть такой ход, то против нас и бриттов бросят всю неизмеримое могущество «марсианской» армии. Меня заверили, что при продолжении сопротивления сверх разумного времени русские из будкщего начнут ломать Германию силой, особо не разбирая средств. Но если мы позовем на помощь англосаксов, то тогда нас, вместе с ними, сокрушат мощью, аналогов которой еще нет в этом мире. У них есть такое оружие, один залп которого способен смести с лица планеты целую страну, и они не преминут им воспользоваться. Вас сильно утешит тот факт, что вместе с Германией русские сожгут еще и Британию? Меня, например, нет. Еще раз повторяю: ваши люди не должны допускать никаких шашней с детишками Джона Буля, ибо цена такой ошибки будет для нас неподъемной. Пойти на поводу у Лондона – это все равно, что бороться с наступлением зимы, поджигая свой дом. После того как мы напали на большевиков, имея с ними не денонсированный пакт о ненападении, наша репутация находится на недопустимо низком уровне. Еще одного обмана нам не простят. В Москве двадцать первого века ведут дела честно и требуют того же от своих партнеров, да и большевистский вождь тоже старается не нарушать своего слова, разве что вы нарушите свое. Честность – лучшая политика. От нее меньше издержки и больше общий выигрыш. А обмануть можно только кого-то одного и только один раз, после чего все остальные перестанут доверять обманщику.
– Ну хорошо, – сказал Гальдер, выслушав эту пылкую тираду, – я готов вам поверить. Но если прямо сейчас отдать приказ о капитуляции, то армия ему не подчинится и сочтет отдавшего такой приказ предателем германской нации.
– Не надо отдавать такой приказ прямо сейчас, – покачал головой Гейдрих, – пока это решение преждевременно. Необходимо дождаться момента, когда враг превосходящими силами будет стоять на пороге Германии, а еще требуется в неприкосновенности сохранить костяк нашей армии. Чтобы избежать его растрепывания, мы решили мобилизовать в нашу армию французов, бельгийцев и прочую европейскую дрянь, чтобы, сберегая жизни немецких солдат, бросить этот сброд под русский паровой каток. Мы в моем ведомстве сформируем эти национальные дивизии СС, а вы, Франц, должны найти для них оптимальное применение. Штурмуйте ими плацдармы, бросайте во встречные атаки, заставляйте драться насмерть, но обеспечьте задержку русского наступления, насколько это возможно при минимуме жертв с немецкой стороны.
Немного подумав, Гальдер кивнул.
– Хорошо, Рейнхард, – сказал он, – я подумаю над вашим предложением и доложу результаты через несколько дней. И делаю я это только потому, что Германия у нас одна и другой нам никто не даст.
– Я очень раз за вас, Франц, – сказал Гейдрих, – и надеюсь, что вы войдете в историю как один из спасителей Германии. И, может быть, я с вами заодно тоже попаду в эту почетную компанию.
– Но почему быть может, Рейнхард? – с интересом спросил Гальдер, – Ведь вы делаете для этого даже побольше моего.
– Знаете, Франц, – хныкнул в ответ Гейдрих, – для меня лично почти невозможно будет искупить перед русскими грех принадлежности к СС, а потому для меня вся эта история закончится верной смертью или участью скрывающегося беглеца на всю оставшуюся жизнь.
12 апреля 1942 года, полдень. Третий рейх, Остмарк (Австрия), лагерь военнопленных ШТАЛАГ XVIII C «Маркт Понгау»
Французский военнопленный сержант 67-й пехотной дивизии Поль Жаккар (31 год)
Итак, прошло почти два года с того момента, как наша милая Франция, разбитая жестокими бошами, потерпела сокрушительное поражение. Но в решающих сражениях той короткой злосчастной войны я так и не поучаствовал. Наша 67-я пехотная дивизия была дислоцирована в Эльзасе и оказалась в стороне от основного потока событий. Пока на севере Франции и Бельгии гремели сражения, здесь стояло затишье и германские войска не проявляли особой активности. Потом, вынудив капитулировать бельгийцев и загнав англичан вместе с основными силами нашей армии в Дюнкерк, основные группировки бошей развернулись на юг – туда, где против них не было ничего, кроме разрозненной россыпи резервных частей.
И вдруг мы, успокоенные тишиной на фронте, обнаружили, что германские танки оказались уже у нас за спиной. Всего через месяц после начала вражеского наступления наше правительство сдало без боя Париж, а еще четыре дня спустя наша дивизия, отступавшая из Эльзаса на юг, оказалась прижата к швейцарской границе, окружена и полностью разгромлена. Лишь немногим счастливцам удалось уклониться от сдачи в плен и бежать в Швейцарию, большинство же солдат и офицеров оказались в руках бошей[30].
Не могу сказать точно, почему мы тогда проиграли. Я всего лишь сержант, который на поле боя видит обстановку не дальше своего взвода или, может быть, полка. Не то чтобы наши танки, пушки и самолеты были хуже германских. Просто наши генералы готовились к еще одной неторопливой Великой войне на истощение, когда две армии, застывшие в позиционном клинче, толкаются лбами на перепаханной снарядами и политой кровью земле… а получилось совсем по-иному. Боши оказались чертовски быстрыми и действия наших генералов постоянно запаздывали. Кроме того, мы просто не хотели воевать, сражаться насмерть и стоять до конца, даже когда ситуация была безнадежна. Кроме того, наше правительство додумалось до того, чтобы сменить главнокомандующего в самый разгар боев, когда ситуация висела на волоске. Наши генералы были не уверены в своих решениях, а в нас, рядовых солдатах французской армии, не было того задора и неукротимой воли к победе, что присутствовали в бошах. Недаром же после падения Парижа у наших опустились руки и вместо войны началась какая-то бестолковая суета. Никто уже не понимал, зачем и за что он воюет, и, пока танки бошей стремительно продвигались вглубь французской территории, остатки нашей армии сдавались в плен.
Не скажу, что в плену нам было особенно плохо. Сначала нас содержали во временном лагере на территории Франции и использовали в работах по подготовке атлантического побережья к обороне от английских десантов. Но потом, летом сорок первого года, в связи с участившимися случаями побегов, нас, французов, начали переводить в лагеря на территории Германии, взамен присылая пленных из рядов разгромленной в приграничном сражении русской армии. Им во Франции бежать некуда. В отличие от русских пленных, которые тоже присутствуют в нашем новом лагере на территории бывшей Австрии, у нас имеется все, что необходимо человеку для полноценной жизни. Французские пленные получают почту и пакеты от Красного Креста. Работы за пределами лагеря оплачиваются суммой в семьдесят рейхспфеннигов в день и проводим мы на этих работах большую часть своего времени, зачастую без конвоя и надзора, ведь бежать из самой середины Германии нет никакого смысла.
Кроме того, на территории нашего «французского» лагеря находятся хозяйственные постройки, мастерские, лазарет, а также часовня, где регулярно проходят богослужения. У нас есть несколько священников, и некоторые из них из числа самих военнопленных, – они заботятся о наших душах, примиряя их с Богом. Также имеется театральная комната, где организовываются концерты и крутят фильмы, и даже спортивная площадка. Уже с осени прошлого года в лагере стала выходить наша французская лагерная газета «Le Stalag XVIII C vous parle» («Шталаг XVIII C говорит с вами»), а при участии самодеятельного театра «Theatre des Deux Masques» («Две Маски») и оркестра «Orchestre des Canards Tyroliens» для нас проводятся театральные постановки и концерты. Доходило даже до того, что иногда наш оркестр во всеуслышание играл Марсельезу, звуки которой, наверное, доносились и до ушей местного населения. И даже порядок на территории лагеря поддерживает внутренняя лагерная полиция, набранная из самих заключенных, а немецкая охрана только надзирает за периметром и следит, чтобы не было побегов.
А все дело в том, что наш лагерь регулярно посещают представители международного комитета Красного Креста и швейцарской Государственной комиссии по надзору за соблюдением Женевской конвенции. Говорят, что немецкое командование опасалось, что в случаях заявления претензий или критики со стороны вышеуказанных организаций режим содержания немецких солдат в лагерях противника также может ухудшиться. Сказать честно, мне этот аргумент непонятен. В Великобритании немецких пленных совсем немного, в основном это экипажи сбитых немецких бомбардировщиков; кроме того, Франция (точнее, правительство Петена) находится с англичанами в весьма недружественных отношениях. Единственная страна, которая в сколь-нибудь значимых количествах имеет у себя немецких пленных – это Советская Россия, но на территории «русской» части лагеря все совсем не так, как у нас.
То, что там творится больше похоже на каторжную тюрьму строгого режима и кромешный ужас[31], который невозможно было бы вынести цивилизованному человеку. А вот русским все нипочем, они остались такими же жестокими и неукротимыми, как в своих лесах, все так же склонны к побегам и сопротивлению режиму. Поэтому я думаю, что гуманность немецкого командования к французским, британским, греческим, бельгийским и отчасти югославским пленным обусловлена тем, что, в отличие от диких русских, мы все европейцы, а значит, культурные люди, жизнь которых имеет определенную ценность, как бы там ни повернулись дальше события. Мы сдались, разоружились, прекратили оказывать сопротивление, и поэтому к нам относятся со всей возможной на войне гуманностью. Русские же, как говорят, продолжают драться в самой безнадежной ситуации, и даже когда у них заканчиваются патроны, ходят с пустыми винтовками в штыковые атаки на вражеские пулеметы. Мы думали, что война на Востоке закончится в те же сроки, что и во Франции, но она все длится, и боши даже, кажется, начали терпеть в ней поражение.
Поговаривают о том, что Сталин, пользуясь древними мистическими практиками, сумел открыть на своей территории Врата Ада, из которых в наш мир вышли непобедимые и неуязвимые для обычного оружия демонические Солдаты Хаоса. А кто бы еще сумел нанести прежде непобедимым бошам такие поражения, что они откатились назад, скуля и прося пощады. Да, это нам уже известно, как и то, что местное немецкое население находится по поводу перспектив продолжения войны с Советской Россией в чрезвычайном унынии. Многие из нас за время плена вынуждено научились сносно говорить по-немецки, поэтому возможность узнавать новости у нас уже имеется. С охранниками, конечно, заговаривать бессмысленно: несмотря на хорошее к нам расположение, откровенничать они не будут; но вот местные крестьяне, у которых мы обычно работаем в хозяйствах, далеко не такие неприступные. Один бош проговорится об одном, другой о другом – вот и довольно точная информация. А ведь они разговорчивые, потому что у всех на Восточном Фронте с большевизмом и мировым еврейством воюют братья, сыновья, племянники, а у кого-то даже и внуки. А мы как бы даже не враги, ведь Франция капитулировала и в войне против Германии больше не участвует. Вот закончится война в России, тогда мы и поедем домой…
Но когда прошлой осенью в Германии совершенно официально объявили первый за эту войну траур (капитулировал Смоленский котел), то стало ясно, что война с Россией, может, когда-нибудь и закончится, но только совершенно непонятно, в чью пользу. Потом, в январе, вышли неожиданные послабления для русских пленных, к ним тоже стали заглядывать представители Красного креста, улучшилось положение с питанием и медикаментами. Правда, перед этим, как нам сказали, русская авиация бомбила Берлин и поубивала кучу видных нацистов. Сам Гитлер, говорят, чудом спасся от смерти. А у нас как-то ночью неожиданно взорвалась казарма, где жили охранники русской части лагеря. Не спасся никто, кроме тех, что были на постах. Говорят, что послабления пошли именно из-за этого – новый герр комендант не хочет однажды ночью взлететь на воздух подобно своему предшественнику. Русские даже стали получать посылки, потому что люди, пришедшие из-за Врат Ада, пообещали, что начнут морить голодом и холодом уже немецких пленных. Но ведь боши тоже культурная нация, пусть даже немного сумасшедшая, – поэтому мы считаем, что недопустимо обращаться с ними подобным способом.
А сегодня произошло то, что раньше могло показаться невероятным. Нас всех (французских пленных) собрали на аппельплацу, после чего человек в мундире полковника французской армии зачитал нам обращение маршала Петена и премьер-министра Лаваля к французским солдатам. (Если Петену для того, чтобы он подписал это обращение, пришлось выкручивать руки, то Пьер Лаваль, социал-демократический ренегат, сделал это абсолютно добровольно и с радостью.) В этом обращении руководители французского государства призвали нас присоединиться к германской армии, чтобы защитить европейскую цивилизацию от грозящих ей ужасов большевизма. Там были и такие слова:
"Европейская цивилизация в опасности! Жестокий враг угрожает нашим городам и нивам. Русские большевики призвали к себе на помощь все силы ада и нанесли доблестным немецким войскам тяжелое поражение. Мы погибнем, если вся Европа не встанет плечом к плечу сражаться с ужасной русской угрозой. Вперед, сыны отчизны милой! Настает ваше мгновенье славы. К нам под кровавым красным знаменем идет свирепый русский большевизм. Войска, которые сражаются с большевизмом, должны скорее погибнуть на том месте, где они стоят, чем уступить хоть одну пядь европейской земли, оборона которой будет им доверена. В этот час, как и во все исторические моменты, наш девиз: «победить или умереть». Выбора нет – мы должны победить или вместе с нами погибнет вся Европа!»
После того как зачитали эту речь, началась запись добровольцев во Французский Национальный Корпус (СС). Очень многие пошли записываться к столам, за которыми сидели вербовщики, и я вместе с ними. Не то чтобы я ненавижу русских или боюсь большевистской угрозы… Просто мне захотелось выйти за ворота этого лагеря в форме с оружием и впервые за два года ощутить себя не военнопленным, а свободным человеком и солдатом. Если Германию невозможно победить, то к ней следует присоединиться. И пусть заткнутся все те, что назовут меня предателем, ведь я вызвался воевать не за бошей, а за Объединенную Европу.
15 апреля 1942 года, вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего
Военный атташе «Свободной Франции» в СССР капитан-танкист Пьер Бийот (36 лет).
Капитан Пьер Бийот стал знаменитым после героического боя за французскую деревню Стон 16 мая 1940 года. Тогда он служил командиром танка по прозвищу «Eure» в 1-й роте 41-го танкового батальона, вооружённой тяжелыми танками Char B1 Bis. В тот день его экипаж получил приказ отбить деревню Стон, недавно захваченную частью немецкого 8-го танкового полка. Деревня находилась в стратегически значимом месте по дороге в Седан и до того боя уже была ареной ожесточённых столкновений, несколько раз переходя из рук в руки. Во исполнение имеющегося приказа, под плотным огнём немецких танков, Char B1 Bis капитана Бийота смог прорвать немецкую оборону и во встречном бою на узкой и извилистой улице уничтожить два немецких танка PzKpfw IV, одиннадцать PzKpfw III и два противотанковых орудия. Танк «Eure» получил 140 попаданий снарядами из немецких танков и орудий, но ни одному не удалось пробить его тяжёлую броню. Несколько дней спустя капитан Бийот был ранен, попал в плен и был отправлен в лагерь военнопленных на территории германской провинции Померания. Оправившись от ран, зимой 1940-41 года он совершил побег из лагеря и сумел добраться до советской территории, а с февраля 1941 года присоединился к «Свободной Франции» и стал ее военным атташе в Москве.
И вот – приглашение прибыть в Кремль, тем более неожиданное, что до этого дня «Свободную Францию» в высших эшелонах советской власти в связи с ее малозначимостью как бы даже не замечали. В основном с «французскими товарищами» в контакты вступали представители среднего звена советского НКИДа и Наркомата обороны. И вызов в Кремль к самому господину Сталину (который воспринимался европейцами как реинкарнация древнего властителя Руси Ивана Ужасного[32]) стал для господина военного атташе полной неожиданностью. Ведь неизвестно, как еще повернутся дела. Советский Союз, хоть и нанес бошам несколько тяжелых поражений, но пока даже не вышел на свои довоенные границы. А ведь Франция расположена на прямо противоположном от русских конце Европы, и до Британии от нее гораздо ближе, чем до границ СССР.
Советский вождь встречал французского капитана не один. Кроме него и «безликого» переводчика, по-французски синхронно повторявшего все, что советский лидер говорил на русском языке, в кабинете еще присутствовал высокий худой мужчина в штатском костюме, неопределенного возраста и рода занятий. Определенный аристократический лоск в сочетании с выправкой армейского старшего офицера или генерала, говорили Пьеру Бийоту о том, что это далеко не шпак и, более того, даже не уроженец Страны Советов. Местные русские все-таки выглядят совсем по-иному. Больше всего этот человек был похож на отставного немецкого офицера, который по каким-то причинам стал сотрудничать с русскими… Но тем не менее глава советского государства представил его как господина Иванова, полномочного представителя Российской Федерации из двадцать первого века. А вот тут капитану Бийоту стало решительно интересно. О войсках русских из будущего, которые сражаются вместе с Красной Армией, и о том, как боши их боятся, он первый раз услышал еще в начале августа. Уже тогда он понял, что для того, чтобы так запугать этих отъявленных людоедов, требуются немалые таланты.
А потом, уже в ноябре, в русский национальный праздник, аналогичный празднованию Дня Взятия Бастилии, он увидел войска русских из будущего на военном параде собственными глазами. Огромные танки, в несколько раз превышающие размерами его Char B1 Bis, и в то же время подвижные как легкие FT-17, бодро перебирали гусеницами по промерзшей брусчатке Красной Площади. При этом их огромные пушки почти корабельного калибра, залихватски поднятые вверх и чуть отведенные в сторону, напоминали зрителям о том, что танкисты бошей тоже смертны. Очень смертны. Сам капитан Бийот за счет ловкости рук, помощи механика-водителя, стрелявшего из нижней пушки, прочности брони, маневра и невероятного везения в одном бою сумел подбить целых тринадцать танков с черно-белыми крестами, но эти монстры превосходили его «старушку» так же. как она превосходила боевые колесницы древности. В этот момент французский капитан сразу и безоговорочно поверил в отвергаемые им прежде рассказы разных «очевидцев», которые говорили, что танки пришельцев при продольном обстреле колонны на прямой дороге одним снарядом превращают в обломки два немецких танка подряд и выводят из строя третий, проламывая ему лобовой лист или отрывая башню. Хоть и врут на войне почти так же много, как на рыбалке и охоте, но длина ствола и калибр орудия у этих чудовищ в плиточной навесной броне, похожих на давно вымерших мезозойских ящеров, были для такого эффекта вполне подходящими.
Одним словом, когда хозяин кабинета сказал, что господин Иванов представляет тут русских из будущего, капитан Пьер Бийот, как опытный пес, тут же сделал охотничью стойку. Конечно, ему было бы интересней переговорить с кем-нибудь из их военных, но раз здесь именно их посол, то очевидно, что обсуждаемый вопрос будет носить чисто политическое измерение. Так и получилось.
– Мы должны вас проинформировать, господин Бийот, – сказал Сталин после официальных приветствий, – что несколько дней назад ваш маршал Петен обратился к народу со специальным воззванием, которое в первую очередь было адресовано французским военнопленным, находящимся сейчас в германских лагерях. Вот, прочтите…
И советский вождь положил перед военным атташе «Свободной Франции» лист бумаги, наполовину заполненный машинописным текстом.
– Но, господин Сталин, – возмущенно сказал тот, прочитав бумагу, – должен вам сказать, что Свободная Франция не имеет никакого отношения к германскому прихвостню маршалу Петену. Мы не признаем капитуляции, подписанной предателями в Компьеньском лесу, и продолжаем сражаться с нашим общим врагом…
– Сейчас, – ответил Сталин на эту пылкую тираду, – может получиться так, что критически большое количество ваших соотечественников может начать воевать против Советского Союза. Сколько ваших солдат и офицеров попали два года назад в германский плен: миллион, полтора или два? Мы, конечно, примем все необходимые меры для того, чтобы убить всех, кто пойдет против нас с оружием в руках, но это необратимо испортит отношение между Францией и Советским Союзом, причем для обеих сторон сразу. И при этом неважно, имеете вы хоть какое-нибудь отношение к Петену или нет. Сейчас этот человек является руководителем того, что осталось от Франции, и подписанный им документ превращает вашу страну из жертвы гитлеровского нацизма в одну из соучастниц его преступлений. Вы должны знать, что те войска, в которые сейчас записываются французы, называются Французским легионом СС и состоят под личным началом Рейнхарда Гейдриха.
Поделиться книгой: