Помоги проекту - поделись книгой:
– Мы успеем сделать развеску, – уверяла его девчонка. – Мы все прекрасно успеем! У нас будет весь завтрашний день и часть послезавтрашнего, открытие выставки только в шесть. К тому же, у вас будет помощник. Профессиональный инсталлятор. Наверное, правильно говорить «волонтер». Друг каких-то друзей хозяина галереи. Он нам помогает, когда совсем форс-мажор.
При слове «помощник» Зоран несколько приободрился. И с обмороком решил повременить. Сказал себе: профессиональный он там или нет, не особенно важно, вряд ли хоть кто-нибудь в мире сможет сделать развеску хуже меня самого. Лишь бы он действительно появился. В таких ситуациях два, вопреки арифметике, обычно не вдвое, а втрое, а то и вдесятеро больше одного.
– Ладно, – сказал Зоран. – Ничего не поделаешь, завтра так завтра.
И ушел.
Думал, что остаток дня станет для него кошмаром; о ночи нечего и говорить. «Выставка! Все пропало! Развеска! Даже не начал! И еще неизвестно, привезут ли завтра рисунки! А если и привезут, все равно ничего не успею! Хоть убейся, невозможно успеть за полтора дня!» – примерно так должен был выглядеть его внутренний монолог. Даже в более благоприятных обстоятельствах он обычно так выглядел – вычеркиваем панический крик про рисунки, «полтора дня» заменяем на «два с половиной», а все остальное оставляем как есть.
Но на этот раз Зоран почему-то, наоборот, успокоился – стоило выйти из галереи и пройти буквально квартал. Думал с удивлявшим его самого хладнокровием: «Ну, самое худшее, накроется выставка, ну и что? Некоторые мероприятия иногда срываются по независящим от нас причинам, это довольно обидно, но не смертельно. Заберу рисунки и уеду домой. А сегодня можно бездельничать, точнее, нельзя не бездельничать. Будем считать, это мне от судьбы персональный подарок – неожиданный выходной, чтобы беспечно гулять по незнакомому городу; в юности мне от таких прогулок крышу сносило, вот и сейчас пусть снесет».
Пока он ходил и думал, погода становилась все лучше, даже солнце выглянуло из-за облаков. Выпил кофе на улице, в блаженном оцепенении, как будто лежал на пляже, а не сидел за столом. Ближе к вечеру наскоро пообедал в пиццерии под вывеской «Юргис и Драконас»; сперва не обратил внимания на название, но на последней четверти пиццы до него внезапно дошло, что «Юргис» – местный вариант имени Георгий, а «драконас» – ясное дело, дракон, с таким компаньоном печки не надо, и порадовался за эту парочку, что так хозяйственно разрулили старый, им самим даром не нужный, давным-давно неинтересный конфликт.
В какой-то лавке купил бутылку местной настойки с малиной и имбирем – не столько из желания выпить, сколько из любопытства. Ну и согреться, в перспективе, не помешает; пока вроде не холодно, но солнце скоро зайдет, думал Зоран, пока шел от лавки, снова неизвестно куда, в этом городе, как ни пойди, в любом направлении будет «неизвестно куда». Вот поэтому в юности так любил путешествовать, все равно что за город, лишь бы новое место, вспомнил он. Первые пару дней в незнакомом городе все кажется необычным, как будто спишь и видишь длинный подробный сон. Потом острота ощущений притупилась, до сих пор думал, с возрастом, но если снова вернулась, получается, возраст тут ни при чем.
Неожиданно вышел к неширокой быстрой речке, удивился: вроде бы этот город стоит на большой реке. Из любопытства полез в телефон, но пока карты грузились, сам вспомнил: все правильно, рек тут две. И, между прочим, где-то сразу за этой маленькой речкой должен быть такой специальный район художников, когда-то читал в интернете про тамошнюю конституцию, из которой запомнил только, что кошка имеет право быть кошкой, а человек – жить у реки[8].
Обрадовался: вот хорошо, что вспомнил про это интересное место, прямо сейчас туда и отправлюсь, но вместо этого почему-то просто пошел вдоль берега, постепенно удаляясь от центра; во всяком случае, нарядные здания, смешная, похожая на игрушку крепость и шпили костелов остались у него за спиной.
Краем глаза заметил скамейку внизу, у самой воды. Спустился, сел, огляделся. Здесь было настолько безлюдно, словно забрел на дальнюю городскую окраину, хотя, по идее, не мог успеть. Вспомнил про малиновую настойку, достал бутылку из рюкзака, открыл. Не задумываясь, плеснул немного настойки в реку, и сам удивился: это я зачем? Но на самом деле, довольно неискренне удивился, словно бы исполняя обязанность, долг любого разумного человека – удивляться собственным иррациональным поступкам. Чтобы хоть какая-то видимость порядка была в голове.
При этом Зоран готов был спорить, что река обрадовалась угощению. Даже как-то сразу быстрей потекла. «Твое здоровье», – сказал ей Зоран, почти беззвучно, но все-таки вслух.
Потом сам сделал глоток. Настойка оказалась сладкая, не особенно крепкая, обжигающая скорей не спиртом, а имбирем. В простуду, наверное, милое дело. Впрочем, и без простуды неплохо зашло. Опьянение больше походило на выздоровление; знать бы еще, от чего. Река зажурчала громко и требовательно, как мурлычет голодный кот. «Тебе что, добавить?» – рассмеялся Зоран. И плеснул в реку еще.
В итоге настойку они поделили, большая половина досталась реке. Что, собственно, только к лучшему. Таскаться с бутылкой Зорану не хотелось, а выдуть все в одно рыло – деньги на ветер. То есть не деньги, конечно, а вечер на ветер. В первый вечер в незнакомом городе хорошо быть веселым, но все-таки трезвым. Чтобы все видеть и понимать.
В сумерках, когда шел обратно, теперь навстречу храмовым куполам, вдруг увидел, что весь берег, и асфальтовая дорожка, и трава под ногами, и небо, и его подружка река, и дома на другом берегу, и стройка по левую руку, и деревья с еще по-летнему густой зеленой листвой – все вокруг окутано сверкающей золотой паутиной, течет, переливается и дрожит, и эта дрожь почему-то его лично касается, как будто весь мир на своем языке с ним сейчас говорит. Зоран чуть не заплакал, так все это было невыносимо – в хорошем смысле невыносимо, в наилучшем из смыслов, но, мать вашу, как же это в себя уместить.
Вспомнил вдруг, что подобное часто случалось с ним в детстве – окружающий мир начинал течь, вибрировать и сиять. Но в детстве, конечно, гораздо проще с этим сиянием справиться, потому что, во-первых, еще не знаешь, что людям такие зрелища не положены, а во-вторых, детям, если станет совсем уж невыносимо, можно сколько угодно без видимой причины рыдать.
Пришел в себя уже на обычной улице, сидящим на краю бетонной цветочной клумбы и терзающим телефон. Запросы: «Вильнюс, центр, магазин, художественные товары, канцтовары», – в конце концов, дали неплохой результат, привели его в магазин на центральном проспекте аж за целых двадцать минут до закрытия. То есть даже было время порыться в куче бумаги, фломастеров, маркеров и что-то более-менее подходящее выбрать, а не хватать все подряд.
Думал – не то чтобы именно думал, просто объяснял себе, пока шел в магазин, чтобы его поведение было похоже не на безумие, а на нормальный рабочий план: вернусь в гостиницу, посижу, порисую. Ну если уж накатило, что делать. Куда еще себя такого девать. Но, конечно, идти в гостиницу ему совсем не хотелось. Там стол неудобный, низкий. И освещение вроде не очень. И самое главное – то, чего он даже сформулировать не решался, но знал без всяких формулировок – в гостиничном номере еще живет тень прежнего, никуда не годного, озабоченного развеской, не вдохновенного меня. Пока все такое хрупкое, зыбкое, не начавшееся, не надо мне этой тени. Накроет, и все, привет.
Прошел несколько – два? четыре? десять? да кто их считал – кварталов, прижимая пакет с покупками к сердцу, хотя он отлично влез бы в рюкзак. Иногда замедлял шаг возле какого-нибудь кафе, ресторана, бара, но проходил мимо, все ему было не так.
Теплые желтые фонари он увидел издалека, они ему почему-то сразу понравились, решил: чем бы это заведение ни оказалось, если оно открыто, пойду туда. Заведение было баром, и Зоран вошел туда, не раздумывая. То есть свернул, не раздумывая, но на пороге притормозил от знакомого, очень неприятного чувства – если сейчас войду в этот бар и сяду там рисовать, какой-то трындец случится. Или ограбят меня, или будет драка, и мне тоже достанется, или завтра выяснится, что рисунки повредились в дороге, или просто отменится выставка; ну или все пройдет гладко, выставка откроется вовремя, я наслушаюсь комплиментов, получу два десятка выгодных предложений, а потом по дороге домой разобьется мой самолет.
Эти тревожные мысли, когда пересказываешь их словами, звучат очень глупо, но пока они стремительно проносятся в голове, кажутся не просто глупыми мыслями, а самым настоящим предчувствием скорой беды, которой можно избежать, если вот прямо сейчас повести себя правильно, не совершить роковой ошибки, не заходить в бар, не садиться в красный автобус, не надевать подаренные часы, не застегивать две верхних пуговицы на рубашке или, наоборот, наглухо все застегнуть; короче говоря, рецепты спасения от неизвестной беды все время разные, нелепые, но такие убедительные, что поди с ними совладай. Зоран раньше часто им поддавался, потому что и правда считал самыми настоящими предчувствиями, предупреждениями, которые ему милосердно посылает судьба, но со временем разобрался, понял, что предчувствия тут ни при чем, просто расстройство психики, у многих такое бывает, спасибо, что в легкой форме, и не надо постоянно производить какие-то сложные действия, чтобы потом целых пять минут верить, что еще какое-то время, возможно, останешься жив.
Но понимание не отменяет остроты ощущений, вот в чем беда. И когда на тебя в очередной раз накатывает, приходится становиться героем, беспечным и беспощадным, равнодушным к собственному желанию уцелеть. Так жизнь превращается в череду удивительных подвигов, о которых никому не расскажешь. Не о чем там рассказывать: застегнул рубашку, сел в красный автобус, надел часы. Или вот, как сейчас, вошел в бар, где оказалось довольно много народу, но для него нашелся свободный стол у окна, под такой прекрасной лампой дневного света, как будто ее повесили специально для Зорана. Чтобы при нормальном освещении рисовать.
Взял джин-тоник, от которого не пьянел, достал из пакета золотистый и зеленый картон, золотой и темно-зеленый маркеры, этот город надо рисовать зеленым по золотому и золотым по зеленому, он это еще возле речки понял, то есть как раз пока от нее в город шел и видел, как реальность сияет, движется и течет, распадается на пятна и линии, и он даже запомнил, какие именно, как они вспыхивали и исчезали, в каком ритме двигался – вечно движется – этот невыносимый прекрасный поток.
Опомнился, только когда картонки закончились. Обругал себя дураком – почему не запасся? Но, справедливости ради, он-то как раз запасся, купил целую дюжину. Думал – ну две, ну ладно, четыре за вечер истрачу. Просто не рассчитал.
Подняв глаза, Зоран обнаружил, что его окружила публика; ну то есть как – публика. Пять человек, включая бармена, по такому случаю вышедшего из-за стойки. Надо отдать должное, они очень тихо стояли. И продуманно – так, чтобы не заслонять ему свет. Пока Зоран обводил их почти невидящими глазами – кто такие? откуда взялись? а я кто такой? и где? и зачем? – бармен поставил перед ним полный стакан с чем-то бледно-зеленым, как его изрисованные картонки. Что-то сказал по-литовски, а потом повторил по-английски:
– Это за счет заведения. Ты крутой.
Зоран смотрел на него и остальных четверых, улыбался бессмысленно, как младенец. Он и чувствовал себя сейчас натурально младенцем – родился, можно дышать и хочется плакать, а вокруг – удивительный, пока непонятный человеческий мир. Наконец вспомнил, как надо себя вести в таких случаях. Взял стакан и вежливо поблагодарил.
9. Зеленый попугай
Состав и пропорции:
Эна здесь
Эна идет по городу. У Эны нет цели, она просто гуляет, как по такому городу не гулять, у него веселый беспокойный характер, сам не любит стоять, замерев без движения, и другим не дает, буквально хватает за ноги, щекочет, толкает ласково, как щенок: пошли, ну пошли еще! Такой хороший. Не бывает, не должно быть в реальности этого типа таких городов. А он есть. Уже вот прямо сейчас он есть, а не однажды, может быть, будет, как когда-то обещал Стефан. Никто ему, конечно, не верил, умилялись – смешной, расхвастался. А он, получается, знал, что делает. Не просто хвастался, заклинал.
В общем, Эна гуляет, как обычная праздная дама, расслабленная туристка, которой некуда торопиться, не скоро еще уезжать. Ничего этакого Эна устраивать не планирует; ей, по уму, и не следует ничего здесь устраивать, хотя, конечно, если очень хочется, можно, Эне все можно, для Эны не существует не то что слова, а даже самой идеи «нельзя». Но рабочая этика все-таки существует, и Эна всегда старается ее соблюдать, в первую очередь потому, что это красиво – быть хаосом, совершенно самостоятельно и добровольно обуздывающим себя.
Поэтому еще нынче утром Эна была твердо намерена половину местного дня погулять по городу, а потом пообедать и подумать, чем бы еще заняться, но как это с ней часто случается, увлеклась, засмотрелась по сторонам, замечталась и сама не заметила, как пошла в таком специальном ритме, примиряющем любое человеческое тело с нечеловеческим содержимым, а это настолько приятное состояние, что голова идет кругом, как у юной девицы от бокала шампанского, и хочется танцевать; в Энином случае «хочется» означает, что она уже прямо сейчас танцует, у таких как Эна слово не расходится с делом, и желание не расходится с делом, и вообще ни черта.
То есть, с точки зрения стороннего наблюдателя, крупная рыжая тетка в скромной приличной одежде не пустилась внезапно в пляс, а продолжает неторопливо идти по набережной маленькой быстрой реки. Просто одновременно рыжая тетка теперь идет и по берегу Зыбкого моря, одной ногой на лицевой стороне города, другой на его изнанке – когда бездны танцуют, у них получается так.
Эна понимает, что происходит: увлеклась, рассыпалась, разделилась, пошла гулять сразу по двум сторонам, чего в реальностях такого типа делать никому не положено, и вообще считается невозможным, а значит, выглядит грубо, неделикатно, не надо здесь так. Но Эне нравится, как получилось, и она говорит себе: ладно, еще немного так погуляю, пока я в человеческом теле, от меня не может быть никакого вреда, а идти одновременно по двум сторонам все-таки очень приятно. И познавательно. Хоть одним глазом – правым! море справа, значит, получается, правым – посмотрю, что и как там у них на изнанке сейчас.
«Самое смешное, – думает Эна, глядя на заборы, увитые красными виноградными листьями, и одновременно на веранду пляжного кафе под тентом в виде пучеглазого краба, – что если смотреть на обе стороны этого мира беспристрастно, разница между ними совсем не так велика, как их жителям кажется. Исчезающе невелика!»
В этот момент, словно бы желая немедленно подтвердить ее вывод – хотя Эне не требуется подтверждений, сомнения ей неведомы, Эна всегда права и знает об этом, быть правой для Эны естественно, как дышать – однако именно в этот момент на набережной маленькой узкой речки, текущей по плотной тяжелой Другой Стороне, ей в колени утыкается добродушная волчья морда, на самом деле, конечно, собачья, некоторые породы лаек выглядят так. А на зыбком берегу Зыбкого моря к Эне подбегает мелкая кудлатая псина, извалявшаяся в мокром песке, и начинает восторженно прыгать, как бешеный заколдованный мяч. Обе собаки исполнены дружелюбия и несгибаемого намерения непременно лизнуть незнакомую тетку в нос, до которого еще надо как-нибудь дотянуться, но никакие преграды не остановят собаку, исполненную любви. Два голоса, мужской и женский, одновременно с разных сторон говорят: «Ой, извините, не бойтесь, он, она не кусается, просто очень понравились вы ему, ей», – и Эна смеется: «Да вижу, что не кусается, привет, ты мне тоже нравишься», – и гладит обеих собак, большую и маленькую, одновременно, одной горячей рукой. И уходит в совсем уж приподнятом настроении, хотя еще недавно казалось, некуда дальше его поднимать.
Эна идет по городу, сразу по двум городам. И набережная, и пляж остались далеко позади, теперь Эна идет по двум городским – еще не окраинам, но уже не центральным улицам, а тихим жилым районам, где заборы опутаны хмелем, девичьим виноградом и лиловым вьюном, любуется черепичными крышами, рыжими и лазурными, с любопытством заглядывает в сады – как же они, оказывается, красивы, когда смотришь одновременно на обе стороны сразу, жалко, люди так не умеют, вот бы их научить. И вдруг из-за угла ей навстречу внезапно выскакивает длинноногая девица в круглых очках, размахивает огромным ножом, жестами и всем своим видом выражая готовность вонзить его себе в сердце, и орет, как скаженная: «Волей и кровью своей останавливаю тебя, дальше ты не пройдешь!»
– Дура, что ли? – удивленно спрашивает Эна.
Так ее еще никто нигде не встречал.
Это довольно невежливо, зато сраженная Эниной прямотой девица замирает как вкопанная. По крайней, мере, больше не порывается вонзить себе в грудь острый жертвенный жреческий нож.
– Что за манеры? – укоризненно спрашивает Эна. – Вроде бы молодая девчонка, а приемы даже не старомодные, а архаические. Тебя вообще где такой ерунде научили? И когда?
Девица виновато, как школьница отвечает:
– В эпоху Второй Империи. А потом еще раз в самом начале Восьмой.
И глаза у нее явно на мокром месте от облегчения. Похоже, начала понимать, что убивать себя не придется. И вообще никого не придется сейчас убивать.
– Перемудрили твои учителя, – сдержанно говорит Эна.
На языке у нее сейчас крутятся совсем другие формулировки, самая мягкая из которых «сраная хренота», но когда имеешь дело с такими отчаянными девчонками, хочется вести себя деликатно, будь ты хоть тысячу раз старый солдат.
– Ну кто так зло останавливает? – вздыхает Эна. – Тоже мне великая преграда – твоя кровь.
– Нормальная, между прочим, преграда, – обиженно говорит девчонка. – Во времена Исчезающих Империй добровольная смерть Верховной жрицы распрекрасно любое непобедимое зло останавливала. Правда, не навсегда. Но, как минимум, на число отведенных ей по изначальному природному замыслу и не прожитых из-за самоубийства лет. Просто та эпоха ушла безвозвратно; туда, собственно, и дорога. И ты, наверное, все-таки не совсем зло. А… даже не представляю, что ты такое. Но реальность от тебя уже зашаталась. Знаю я это ее состояние, в котором улицы начинают меняться домами, а люди судьбами. И Зыбкое море, того гляди, выйдет из берегов, потом само же радо не будет. Нам тут сейчас такого не надо. Пожалуйста, уходи.
Эна и сама понимает, что девчонка совершенно права. Она тут – слон в посудной лавке. Даже два, или три слона. Изнанка этой реальности так хрупка, пластична и переменчива, что чихни лишний раз, и сразу же воцарится хаос. Хорошая штука хаос, но людям не особо подходит. В общем, это я зря, конечно, устроила, – думает Эна. И говорит девчонке:
– Понятия не имею, откуда взялась твоя чашка, и что в ней налито, но если оно горячее, пей скорее, а то остынет. Мое угощение, если уж оно появилось, не следует выливать. А ты, оказывается, везучая! Думаешь, такое часто случается? Ну уж нет! Я не особо хозяйственная. Не люблю хлопотать.
Они больше не стоят посреди улицы, напротив увитого хмелем забора, а сидят на лавке на берегу крошечного пруда, где плавают черные утки с белыми клювами. То есть на самом деле не утки, а лысухи, они же водяные вороны, но если уж плавают, пусть для простоты считаются утками, Эна в зоологии не сильна.
Ханна-Лора
– Так это мы, что ли, уже на Другой Стороне? – оглядевшись, спросила Ханна-Лора. – Вот это да! А я-то считала себя опытной путешественницей, какими только путями сюда не ходила. Стефан меня даже бубном, как потустороннего духа, несколько раз вызывал…
– Ужас какой, – посочувствовала ей широкоплечая рыжая женщина в очках с очень толстыми стеклами, из-за которых ее глаза казались мутными темными пятнами. – Живого нежного человека как потустороннего духа! Все-таки он редкостное хамло.
– Я ему то же самое говорила. Но если честно, было здорово. Я бы не отказалась еще! После этого я решила, что вот теперь уже точно все знаю про способы быстро добраться до Другой Стороны. Но сейчас вообще не заметила, как мы тут оказались. Ну и чудеса! Спасибо тебе.
Ханна-Лора наконец набралась мужества, которое ей всегда требовалось, чтобы попробовать незнакомую еду или напиток, и отхлебнула из чашки. Обрадовалась:
– Ух ты, так это компот! Горячий, как будто только что с плиты сняли. Кисленький. Вкусный! Хотя не могу понять, из чего… А чашку можно забрать с собой? Это же чокнуться можно какой талисман!
– Сделай мне одолжение, забери, – усмехнулась рыжая тетка. – Не хочу таскаться по городу с посудой в карманах. – И, помолчав, добавила: – Ты уж меня извини. За «дуру» и за то, что ввалилась без приглашения. Сама знаю, что мое присутствие вам не на пользу. Ничего не хотела портить. Просто очень уж хорошо гуляла и увлеклась… А ты храбрая!
– Храбрая, – легко согласилась Ханна-Лора. – Но не в данном случае. У меня позитивный опыт, как сейчас говорят. Я уже много раз так умирала. Знаю, что бывает после смерти с Верховными Жрицами, и ничего не имею против: после смерти нам просто отлично. И рождаться заново было приятно, хотя многим, я знаю, это дело очень не нравится. Но что-что, а нормально родиться мне в ближайшее время точно не светит. Просто не успею, Стефан прибежит, воскресит. Еще и скандал устроит, что нарушила наш столетний контракт, воспользовавшись первым же плохоньким форс-мажором. Он вообще отличный, но по ту сторону очень любит скандалить, ему только повод дай.
– Это потому, что человеком когда-то родился, – снисходительно объяснила ее собеседница. – Людям так проще уцелеть в мире духов на первых порах. Человеческие шаманы такие трогательные, когда скандалят, что никто их в обиду не даст. И все для них сделают с большим удовольствием. Невозможно же устоять!
– Как люди не могут устоять перед нахальными котиками? – невольно улыбнулась Ханна-Лора.
– Да, что-то вроде. Поэтому пусть скандалит на здоровье. Может себе позволить. Ему идет.
Ханна-Лора кивнула. Ей ужасно хотелось спросить: «А кто ты вообще такая?» – но она и сама понимала, что это будет глупый вопрос. Вот же она – оно, непостижимое существо, немыслимое явление, невозможное чудо – здесь, рядом. Чем расспрашивать, просто сиди и смотри. И ощущай. И вмещай в себя столько правды об этой удивительной встрече, сколько поместится, а что пока не помещается, на будущее запоминай.
– Все ты, по большому счету, правильно понимаешь, – сказало немыслимое явление. – Удивительно, что сразу не поняла. Нашла от кого защищаться! Ты вообще сама представляешь, как это выглядело? Я иду, никого не трогаю, и вдруг не пойми откуда выскакивает такая красивая – обнять и плакать. Девица с огромным ножищем, из-за угла!
Рыжая тетка махнула рукой и расхохоталась так заразительно, что вслед за ней рассмеялись дети, игравшие на другом берегу пруда, в камышах пронзительно завопили лысухи, а с верхушки старого дуба им вторил здоровенный ярко-зеленый попугай, каких здесь отродясь не водилось. Ничего себе развлекается Другая Сторона!
– Ну так реальность же по швам начала расползаться, – наконец сказала Ханна-Лора. – Никто ничего еще не заметил, но я-то этого горюшка навидалась, почти при всех Исчезающих Империях пожила. И была уверена, что больше у нас ничего подобного не случится… ну как «уверена», скорее, очень на это надеялась. Мы много сделали, чтобы больше никогда не было так. У нас сейчас многие романтизируют старые времена, когда на Этой Стороне царил такой хаос, что мало кто просыпался в том же доме, в котором уснул, тем же человеком, которым был вчера. Звучит красиво, но на практике, знаешь, не очень. Веселья много, а смысла мало. По крайней мере, в долгосрочных усилиях его вовсе не было. Что ни сделай, завтра исчезнет, в лучшем случае, останется записью в старой тетради, тексты почему-то в меньшей степени подвержены переменам. А все остальное – тщета. Но людям, даже когда они сами об этом не знают, очень нужен смысл.
– Не могу сказать, что целиком с тобой согласна, но доля правды в твоих словах все-таки есть, – вздохнула рыжая тетка. – Вы в недостаточной степени люди, чтобы избежать хаоса, но и не настолько бесплотные духи, чтобы им наслаждаться. Смысл вам нужен не меньше, чем здешним. Нормальный человеческий высший смысл. Поэтому и правда, пусть лучше все остается, как есть. Тем более, что между двумя сторонами всякой реальности всегда устанавливается особого рода баланс. Чем больше в вашей жизни стабильности, тем больше здесь, – она выразительно похлопала ладонью по деревянной лавке, – животворящего хаоса. А здесь, сама знаешь, хаос нужен как воздух. Без него тут всему хана.
– Да, – кивнула Ханна-Лора, – и это тоже. Я давно поняла, почему Стефан так печется о наших делах и помогает поддерживать их в порядке, хотя не обязан. Это он так выравнивает баланс.
– И у него получается, – заметила рыжая женщина. – И у тебя получается. У обоих вас. Только очень тебя прошу, закопай свой жертвенный нож в огороде. Большая уже девочка, хватит в игрушки играть. Когда-то ритуальное самоубийство Верховной Жрицы и правда было жестом такой силы, что шокированная им реальность замирала и получала временную передышку. Но те времена давным-давно ушли. Многое изменилось – и ты сама, и ваши порядки, и весь остальной мир. Гибель начальницы Граничной полиции – трагическое событие, но реальность таким происшествием уже не шокируешь. Разве только меня насмешишь.
– В любой ситуации делай что можешь, и будь что будет, – пожала плечами Ханна-Лора. – Уж всяко лучше, чем не делать вообще ничего. Ты прими во внимание: у меня же просто времени не было сесть и подумать. Тем более, посоветоваться или помощи попросить. Слишком внезапно это случилось: только что отлично все было, и вдруг я собственными ушами слышу звон рвущихся линий мира, вижу, как реальность начинает расползаться по швам, и точно знаю, что это означает, и чем может для нас закончиться, слышала, видела уже много раз. Поэтому я взяла нож и пошла тебе навстречу – как дура, ты совершенно права… Но, между прочим, все равно же сработало! – торжествующе добавила она. – Ты сразу ушла целиком на Другую Сторону. И меня с собой прихватила – за это, кстати, отдельное спасибо, я с самой весны здесь не была… Так что, может, и хорошо, что я такая старомодная дура? Не была бы дурой, сидела бы без твоего компота до конца времен.
– И ведь не возразишь! – одобрительно воскликнула рыжая тетка, она же немыслимое явление, и от избытка чувств хлопнула себя по колену. С явным удовольствием повторила: – И ведь не возразишь!
Ханна-Лора решила ковать железо, пока оно горячо. В смысле, пока немыслимое явление довольно происходящим в целом и лично ею. Потому что настроение у немыслимых явлений обычно меняется даже быстрей, чем погода в сентябре.
– А что вместо ножа? – спросила она. – Если старый защитный жест больше не работает, как мне теперь останавливать то, что надо остановить?
Рыжая тетка долго не отвечала, Ханна-Лора даже начала опасаться, что настроение у нее все-таки испортилось, не успела, эх! Но та наконец улыбнулась и ответила:
– Как и раньше, волей. Крови больше не надо, воли хватит. Но на всякий случай можно добавить еще.
И сняла очки. Понятно, почему она до сих пор в них ходила, – но об этом Ханна-Лора будет думать потом. А вот прямо сейчас нет никакой Ханны-Лоры. И тетки очкастой, и лавки, и пруда с лысухами, и дерева, и зеленого попугая, вообще ничего. Только тьма и свет в этой тьме. Этот свет и есть настоящая Ханна-Лора, но об этом она тоже подумает позже, а сейчас надо просто сделать вздох. Первый вздох. Ханна-Лора всегда любила рождаться, много раз это делала, но ей кажется, только теперь по-настоящему родилась.
– Ну и хватит пока, пожалуй, – будничным тоном сказала рыжая тетка и надела очки. – Я имею в виду, теперь твоей воли хватит, чтобы любое несчастье одним яростным взглядом остановить. Кроме меня, конечно. Но со мной еще проще: меня достаточно попросить. Сказать таким, знаешь, противным голосом, как вконец избалованное дите: «Ну ты же обещааааала!» – давай, попробуй! Репетиция не повредит.
Ханна-Лора еще даже не начала понимать, кто она такая, где находится, и что происходит, но послушно повторила: «Ты обещааааала!»
– Никуда не годится, – вздохнула только что поглотившая ее бездна. – Вот у Стефана очень хорошо получается. Попроси, чтобы тебя научил.
10. Зеленый Дьявол
Состав и пропорции:
Эдо
Синий свет Маяка не видел с конца июля. Хотя знал, в какой стороне его надо высматривать. И что лучше не пристально таращиться, а следить боковым зрением – так человеческому уму проще согласиться воспринимать и обрабатывать разную спорную информацию, в том числе свет, источника которого в этой реальности не существует. Но не то чтобы эти знания помогали ему на практике. Изредка, в исключительных случаях – да, но обычно все-таки нет.
«Это не катастрофа, конечно, а просто нормально, большинство населения Другой Стороны свет Маяка вообще никогда не видит. А я теперь и есть это самое население, – напоминал себе он. – Но все-таки хотя бы иногда вижу Маяк. А что не вижу прямо сейчас – ну, дело житейское. На самом деле, скажи спасибо: ты настолько счастливчик, что для тебя существуют и другие пути».
«Ты счастливчик» Эдо говорил себе постоянно. Потому что и правда же счастливчик, особенно если смотреть на себя беспристрастно, со стороны. А что счастье досталось, скажем так, не совсем user-friendly[9] – ну так сам же никогда не искал легких путей. Зато жить интересно. «Зато интересно», – это он еще чаще себе говорил. Особенно по утрам, когда, проснувшись, лежал в постели, вытаращив глаза, и не мог вспомнить не только, что ему снилось, но и что перед этим произошло наяву. И с кем, собственно, оно было? Две судьбы, две жизни, две памяти иногда слишком много для человека, а иногда – гораздо меньше, чем ни одной. Вот в такие моменты «счастливчик» звучал совершенно неубедительно. А «интересно» – вполне себе аргумент.
Выбрал в списке недавних звонков номер Кары, долго слушал гудки, собирался уже дать отбой – значит, сегодня ничего не получится; ладно, черт с ним. То есть на самом деле не «ладно», а ужасно обидно. «Ненавижу, когда рушатся мои планы, но, объективно, ничего страшного», – думал Эдо, несколько более мрачно, чем обычно себе позволял. Но пока он думал, Кара все-таки взяла трубку и затараторила как пулемет:
– Извини, дорогой, у нас тут страшный бардак. То есть не обычный страшный бардак, который считается нормой, а выдающийся, феерический. Даже жалко, что я не пишу мемуары, о сегодняшнем дежурстве было бы что написать! А ты же домой, наверное, хочешь? Слушай, это совершенно ужасно, но я вот прямо сейчас уезжаю по срочному вызову, до ночи точно вырваться не смогу. И вместо себя послать некого, вот даже так с ходу не соображу, как нам быть… Ай да я!
Она так искренне огорчилась, что Эдо принялся ее утешать:
– Ладно, не бери в голову. Мне просто так, не по делу. Необязательно. Переживу.
– А может, сам попробуешь? – предложила Кара. – Мало ли, вдруг получится? Ну вдруг? Все-таки моя квартира существует одновременно на двух сторонах. Зайдешь, откроешь окно в гостиной, постоишь там… ну, я не знаю сколько. Например, полчаса. Или просто пока не надоест. Может, площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов вместо Йоно Жемайче появится. Иногда это даже с людьми Другой Стороны случается, причем вообще без усилий, как бы само. Тогда просто запирай окно и выходи. Куда ты оттуда выйдешь, тоже, конечно, большой вопрос, но если все-таки куда надо, не забудь позвонить Юстасу, чтобы прислал кого-нибудь проводить тебя обратно. А если ничего не получится, не бери в голову, значит, когда-нибудь в следующий раз… Короче, если хочешь попробовать, я тебе ключ оставлю в комиссариате на Альгирдо. На проходной. Только документ какой-нибудь им покажешь, у них так принято. У тебя же есть водительские права?
Собирался сказать: «Ты что, дорогая, спятила? Я сейчас не вижу даже света, мать его, Маяка! А ты говоришь, площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов из окна…» Но вовремя спохватился, вспомнил фундаментальное правило своей нынешней жизни: дают – бери. И ответил:
Поделиться книгой: