Обреченные попаданцы

— С каким Петром? — удивленно поднимаю голову, когда сын возникает на пороге.

— Да вон он, на плите сидит. Умный очень, он мне с математикой помог, а я ему пирожок отдал, — Женька показывает на улицу.

— Нельзя показывать пальцем, — я смотрю по направлению руки сына и вижу сидящего на бетонной плите "бомжару". — И Жень… с этим дядей я запрещаю тебе разговаривать. В следующий раз сам доедай пирожок.

— Хорошо, мам. Так я пойду, погуляю?

Я вздыхаю. Не хочется отпускать сына, но инвентаризация только-только перевалила через половину. Я наказываю Женьке далеко не убегать и грозно смотрю на курящего бродягу. Тот отвечает виноватой улыбкой и пожимает плечами. Надкушенный пирожок лежит рядом на клочке газеты. Я хмыкаю и отворачиваюсь. Цифры терпеливо ждут.

Вечером мы вновь видим сидящего на корточках бродягу, но у меня, измученной подсчетами, не остается сил на гневные мысли. Я прохожу рядом с домиком охраны и решаю зайти завтра — все-таки он помог сыну.

Двадцать четвертый день начинается с мелкого дождика и паршивого настроения. А тут еще это…

— Ты что, обосрался, что ли? Пошел на хрен, скунс вонючий! — от громкого крика бродягу сносит со ступенек, словно перышко от дыхания урагана.

Я еще за десять метров учуяла запах дерьма. Пахнет так, что на глаза наворачиваются слезы. Мужчина качает отрицательно головой и открывает рот, но я уже поднимаю с земли обломок кирпича.

Бродяга выставляет вперед руки, как делают дети, когда на них кто-то нападает. Ладони неожиданно чистые для бомжа. Мне почему-то казалось, что они у него чернее, чем у негра. Этот жест беспомощности заводит еще больше. Такой же жалкий, бесполезный козел, как и ее бывший муж…

— Проваливай отсюда, сволота позорная! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!

— кричу на присевшего мужчину.

Тот покорно кивает и начинает подниматься с земли, не отрывая от нее глаз. Этот виновато-собачий взгляд переполняет чашу терпения, и я со злостью швыряю оружие пролетариата. Острый край кирпича вонзается в скулу, заставляет голову мотнуться назад. На грязной коже выступает алая кровь. Мужчина прижимает ладонь к щеке и быстрыми шагами скрывается между палаток.

Даже не ойкнул, засранец…

Меня трясет от злости. Теперь же к моему ларьку никто не подойдет. Что за урод?

Бомж уходит, а запах дерьма никуда не исчезает. За ларьком, рядом с пустыми деревянными лотками, я нахожу испачканную тряпку, от которой идет отвратительный запах. С омерзением кидаю влажную ветошь в пакет и выкидываю в мусорный бак. Но долго еще кажется, что запах витает в воздухе. Даже Женька морщит нос и старается смыться как можно быстрее.

В этот вечер я не вижу бродягу у забора. Почему-то решаю, что он оставил меня в покое, и не тороплюсь тревожить охранников.

2.2

На утро двадцать пятого дня я не вижу привычную картину у своего ларька.

"Прогнала?” — екает под сердцем.

Я не знаю — или радоваться этому событию, или огорчаться. С одной стороны, он портит мне торговлю тем, что ошивается неподалеку и отпугивает клиентуру замызганным видом. С другой стороны… привыкла я к нему, что ли?

Сегодня толстый картон не лежит на ступеньках. Что-то не так… Я захожу в ларек и погружаюсь в работу. Люди идут, заказывают, рассчитываются, я отдаю товар, отсчитываю сдачу. Принимаю товар, расплачиваюсь и записываю.

Я несколько раз ловлю себя на том, что выглядываю из окошечка и стараюсь найти взглядом бездомного. Его нигде не видно. Ни на бетонной плите, ни у поблекшей ржавой ограды. Червячок вины за свою несдержанность гложет меня изнутри.

— Жень, как дела в школе? — я нетерпеливо жду, пока сын расскажет новости, и потом задаю интересующий вопрос. — Слушай, а ты сегодня не видел своего знакомого? Как его… Петра?

— Нет, мам, не видел. Ты же сама запретила с ним разговаривать, — удивляется Женька. — А он тебе нужен? Хочешь, я поищу?

Я лохмачу мягкие волосы сына, чмокаю в лоб, отчего он жмурится и пытается вырваться.

— Нет, не нужно. Делай уроки. Я тебя пока закрою и схожу до столовой.

День проходит спокойно. Я так и не вижу оскорбленного бродягу, решаю про себя, что и черт с ним. Вот еще — о всяком бомже беспокоиться. Да любой на моем месте сделал бы также!

Я беру сына за руку и почти выхожу с территории рынка, когда решаю остановиться у домика охраны. Я и сама не могу сказать, почему меня тянет зайти к охранникам. Или червячок вины сделал свое дело, или же все-таки я решила до конца выжить этого бродягу…

— Подожди меня здесь! Я быстро, — я передаю сыну пакет с продуктами и захожу в домик.

— Привет, Петрович! — здороваюсь с пожилым мужчиной в черной форме.

— А, Мариночка! Привет-привет! Ну как ты? За лыцаря еще замуж не вышла? — Петрович улыбается так широко, что морщинки превращают лицо в печеное яблочко.

— За какого "лыцаря"? Ты о чем, Петрович?

Теперь пришла очередь удивляться охраннику.

— Дык ты че, ничего не знаешь, штоль?

— Чего я не знаю, Петрович? Рассказывай, не томи. Я запарилась сегодня, так что башка не варит совсем, а ты еще загадки загадываешь.

— Дык это, Петруха-то. Бомж местный. Я о нем. Он же возле твоей палатки, как пес по ночам ходил. Все охранял. Даже спал на ступеньках. Я было прогнать собрался, а он мне так душевно и выдал: мол, не гони, батя. Влюбился, грит, в хозяйку ларька, а подойти боюсь. Он и убирался возле твоей палатки, бумажки да ветки собирал, мухе садиться не давал. Грит, что уже больше месяц пойла в рот не берет, понравилась ты ему сильно, мол, только тобой одной и живет.

Я чувствую, как в груди нарастает упругий ком. В глазах становится тепло-тепло. Я прерывисто вздыхаю.

— Да ну, влюбился. Врал, поди. Пожрать хотел, вот и вертелся рядом.

— Не, Мариночка, не скажи. "На пожрать" он вон, в магазине через дорогу, грузчиком зарабатывал. Он и с Женькой подружился, помогал ему уроки делать. Знаешь, какой Петруха башковитый? Сканворды на раз-два решает. А тут позавчерась пассажир пьяненький за твою палатку зашел. Дык Петька его выгнал с матюками, тот даже штанов не успел нацепить. Правда, вредный мужик оказался. Подождал, пока Петька отойдет, да дерьмом ларек и вымазал. Петька догнал, да сунул пару раз этому пьяненькому, а потом до утра твой ларек отмывал. Свою майку пожертвовал, а у меня еще ведро для воды брал.

Так вот почему у него ладони были чистые…

А я его кирпичом…

Если бы я только знала…

Я чувствую, как горячие капли вырываются из глаз. Тушь потечет… Да плевать!

— Ну не плачь. Он живой остался.

— Живой? — переспрашиваю я и ощущаю, что дыхание замерло в груди. — С ним что-то случилось?

— Ну да, в больницу его отвезли. В Склиф. Вчера ночью снова тот пассажир пришел с друзьями. Сильно видать его Петька обидел. Вытащили ломики, а твой лыцарь встал у двери и никого не подпускал. Они ить хотели Петра поломать да ларек твой разгромить. Я покуда наряд вызвал да наружу выскочил, кто-то лыцаря ножиком и пырнул. Меня увидели и убежали, а я уже "Скорую" вызывал. Геройский он у тебя мужик, оказывается. Помыть, побрить, одеть и за человека сойдет. Ты куда, Марина?

Я выхожу на улицу.

На улице свежо, на улице есть воздух.

Женька что-то спрашивает у меня, но я не слышу. Ноги не держат.

Я опускаюсь на асфальт, а горячие слезы прорывают заслонку и текут рекой. Слезы рассказывают про тяжелую жизнь матери-одиночки. Выдают долгие ночи в холодной постели. Орошают жестокосердие по отношению к настоящему мужчине.

Петрович приносит кружку с водой. Я половину расплескиваю, пока осушаю до дна. Женька обнимает меня и шепчет что-то ободряющее. Охранник похлопывает по плечу, на нас озираются люди. Оглядываются, делают свои предположения, и спешат по делам. Я заставляю взять себя в руки и утираю слезы.

— Ты сказал, что его в Склиф увезли?

Петрович утвердительно кивает. Рыночный таксист Армен все понимает по лицу и гонит так, словно за ним летит сам шайтан. Сережка утешительно гладит меня по руке.

И вот я уже несусь по светло-зеленому больничному коридору. Меня сначала не хотели пускать, пока едва не встала на колени. Говорила, что приехала к раненному мужу, что очень нужно, слезы так и струились по щекам.

Сына оставила внизу, сказала, что вернется быстро. Я только туда и обратно. Вот и нужная палата. Я перевожу дух, оправляю халат, выдыхаю и открываю дверь.

Он лежит возле окна. Лицо бледное, худое, на скуле кровоподтек. На шум двери он поворачивается и…

— Здорово, бомжатина! Ты чего здесь развали-ился? — мне не удается выдержать веселый тон, на последнем слове голос предательски вздрагивает.

Он улыбается и протягивает ко мне руку…

И тут я все вспоминаю! ВСЁ ВСПОМИНАЮ!

Двое других пациентов палаты потом в один голос будут утверждать, что у странной пары изменилось лицо, как будто они узнали друг друга. Полицейские конечно же не поверят, что мужчина начнет ни с того ни с сего рвать на себе пижаму, а женщина скидывать одежду.

Да и врачи засомневаются, что женщина и мужчина попытались заняться развратом прямо на больничном полу. Конечно, врачи не поверят и в мальчика, который остался внизу, а потом неожиданно курлыкнул, замахал руками и растаял в воздухе. Хотя регистраторша будет показывать седую прядь, которая появилась от этого зрелища.

Однако, двое других пациентов палаты не перестанут давать одинаковые показания — мужчина запрыгнул на женщину явно с сексуальными намерениями, но та запуталась в джинсах и не успела принять нужного положения. Двое пациентов будут утверждать, что перед тем, как возникла яркая вспышка, в которой исчезла странная пара, они отчетливо слышали мой вопль:

— Етить твою мать, в пятый раз не успеваем!

История третья, в которой появляются эльфы и даже есть один реальный орк

— Траргок победить!!! Нгра-а-а!!! — зеленокожий орк исполинского роста поднимает огромную секиру над поверженным эльфом. Светловолосый мужчина с удлиненными ушами пытается подняться и падает обратно в ковыль.

Маленькие глазки орка торжествующе оглядывают добычу — девушку-эльфийку.

Мускулы вздуваются замшелыми валунами под зеленой шерстью, напоминающей болотный мох. Огромные желтые зубы щерятся в злорадной усмешке — он уже предвкушает, как будет развлекаться с боевым трофеем. Он даже делает недвусмысленное движение бедрами вперед, намекая на то, что это движение в скором времени повторится… и не раз.

— Не-е-ет!!! — звонко кричит прекрасная эльфийка, которая сжимается под кустом вереска и наблюдает за схваткой. Ее легкое воздушное платье порвано, испачкано землей, над левым глазом наливается сливовым цветом большая шишка.

В ответ ей грохочет гром с вершины горы. Огромный орк застывает, услышав этот звук. Он оборачивается. Светловолосый эльф начинает понемногу подтягивать ноги к животу. Вершина горы вздрагивает, и вниз срывается огромный валун. По воле судеб его путь пролегает по направлению к замершей троице.

— Траргок уходить и забирать Джулайли. Она стирать мои вещи… А-а-аргн!!!

Эльф выстреливает вверх согнутыми в коленях ногами и попадает орку по его мужской гордости, скрывающейся за меховой юбкой. Словно распрямляется сжатая пружина в руках неумелого часовщика. Зеленокожего подбрасывает в воздух, так велика оказывается сила удара, а потом он картинно падает на спину, как выпавшая из клюва аиста лягушка.

— Никогда Джулайли не будет тебе стирать!!! Да и по женской части тебя уже не заинтересует!!! Прощай, ублюдок! — эльф вскакивает на ноги и бьет орка всей мощью своего презрения, то есть поворачивается к нему спиной.

Упавший орк зажимает пах, рычит что-то нечленораздельное и усиленно кривится. Ногами он сучит по земле, поднимает клубы пыли, но не может подняться. Осока колет его в глаза и орку приходится щуриться.

— Бежим, Джулайли, пока тот огромный валун не стер нас в порошок! — эльф протягивает руку девушке.

Та бодро вскакивает на ноги и проносится, подобно лани, мимо пыхтящего орка.

— Конечно же бежим, Мирралат! Нас ждет наш дивный лес и чистые озера! Нас ждут друзья, поляны и озера! Нет, про озера я уже говорила! — она что-то еще кричит, уносясь все дальше и дальше от места схватки.

Эльф озадаченно смотрит ей вслед. Преследовать не имеет смысла — уж очень велика скорость у быстроногой девушки. Поэтому Мирралат горестно вздыхает и начинает делать то, за что эльфийка вряд ли бы его похвалила — вытаскивает орка с пути валуна. В последнюю секунду все-таки выдергивает его с пути жуткой смерти. Здоровенный валун уносится вдаль, оставляя за собой прочерченную неглубокую канаву.

— Слышь, Траргок, а ты не сильно ей влепил? — интересуется эльф, пока орк пытается отряхнуться.

— Нет, не сильно, как договаривались! Через час придет в себя. А ты бы мог и потише ударить. Как мне теперь в глаза смотреть Мокорре, если ей ночью вдруг приспичит мужниных ласк? Минимум месяц теперь придется в холодной воде замачивать, — ворчит орк. — Одолел, Мирралат, ты со своими геройскими придумками! С чего ты взял, что эльфиек нужно именно так охмурять? Не буду больше тебе подыгрывать! Лови их и вырубай сам.

— Да ладно тебе, Траргок, не ворчи! Возьму тебя с собой в месячную вылазку, так что найдем оправдание для Мокорры. Сам у нее про тебя спрошу. Не благодари — друзья для того и нужны, чтобы выручать друг друга, — белозубо улыбается эльф.

Орк мрачно смотрит на него. С таким другом и врагов не надо. Сколько раз Траргок вытаскивал эльфийские острые уши из пикантных ситуаций, когда тому собирались отрубить часть тела, и не всегда это была голова? Орк пытается сосчитать, но пальцев на руках и ногах не хватает. Взять хотя бы тот случай, когда он вытащил эльфа из публичного дома, где его собирались использовать вместо…

Мирралат продолжает улыбаться:

— Считаешь, сколько раз спасал меня из всяких передряг?

— С чего ты взял?

— А у тебя всегда при этом такая глупая рожа. Готов свой лук прозакладывать, что ты сейчас тот случай из публичного дома вспоминаешь.

— Что, тоже на роже написано? — хмурится орк. — Надо было тебя там оставить, сейчас бы не зубоскалил.

— Нет, не на роже — ты рукой делаешь знак страсти, который нарисован над дверьми этого забытого нормальными людьми места.

Орк недоуменно смотрит на свой кулак — из него оттопыривается средний палец, а безымянный и указательный согнуты в нижних фалангах. Чтобы выйти из этого дурацкого положения, орк начинает ковырять средним пальцем в ухе. Как будто так и задумывалось.

— Ладно, сделаем вид, что ничего этого не было. У меня есть новая задумка.

— Нет, хватит с меня твоих задумок. Я домой хочу. Я к жене хочу! — рычит орк.

— Да ты только послушай. Проходящий менестрель спел балладу в корчме «Три петуха». И в этой балладе говорилось о прекрасной Эслиолине, которая томится в плену у дракона.

— Дракона? Сразу нет! Я боюсь ящериц! — заявляет орк. — У меня даже мурашки от них по коже пробегают.

— Да послушай ты, чудак-орк! У этого дракона гора несметных сокровищ. Да, многие паладины сложили головы на подступах к его замку, но мы же не паладины. Мы же лучше них, — убеждает эльф. — Мы как раз сходим до замка, потом вернемся обратно с добычей. Мокорра будет только рада. Представь, как ты даришь ее изысканные человеческие украшения, как на ее шее будут сверкать рубины и изумруды. Да тебе с такой добычей больше не придется ходить в наемниках. Представь себе, Траргок, всего месяц и ты богаче многих королей!

Как бы объяснить этому эльфу, что его уши давно просят хорошей трепки? Как бы не задеть нежной и ранимой души? Может, двинуть по зубам, чтобы среди частокола перламутрового гороха образовалась мужественная черная прореха?

— Эй, Траргок, не вздумай! — легким горным козлом отскакивает эльф от сумрачного орка.

— Что, тоже все на роже написано?

— Ага, ты вообще не годишься в разведчики. Тебя даже пытать не надо — спросишь о чем-либо и ответ сразу на зеленой харе вырисовывается. Эй постой! Не надо меня бить, ведь я путь к обогащению предлагаю. И план у меня уже есть шикарный!

Изящество, с которым эльф уворачивается от мощной плюхи, говорит об изрядном опыте. Орк поднимает другую руку, чтобы попасть по белым, как снега скалистых взгорий Панадора, волосам.

— Да превосходный план, вот если не получится, то я… То я побреюсь налысо! — выкрикивает Мирралат в надежде сохранить красоту своего лица.