Силы сопротивления

— Я мылся сегодня, — краснея, сказал Бурдюков.

Максим Андреевич развернулся к нему.

— Вы уверены?

— Кажется, да. Я определенно…

Бурдюков замолчал, разглядывая свои руки. Они были какие-то серо-черные, грязные. К правому запястью прилипла полиэтиленовая ленточка. Чтобы добраться до кожи, ему пришлось растереть, размазать пальцами с обломанными ногтями верхний слой.

С ногами было еще хуже.

— Но как же? — пробормотал он. — Была же вода.

Максим Андреевич встал.

— Пойдемте.

Он сдвинул занавеску. Слева от кресла, от мониторов и пульта обнаружилась дверь, которую доктор отомкнул тем же магнитным ключом. За дверью Бурдюков увидел крохотное белое помещение с унитазом и душевой кабинкой.

— Одежду вашу сложите сюда.

Максим Андреевич подал ему пластиковый лоток.

— А потом? — спросил Бурдюков.

— Мойтесь, — сказал доктор. — Мыло на полке, мочалка висит на крючке, и осторожнее с горячей водой.

— Почему?

Бурдюков остановился, до половины стянув через голову то, что поименовал курткой отец.

— Потому что горячая. Нет, давайте я вам настрою.

Максим Андреевич протиснулся к душевой, сдвинул створку, повертел краны. Сверху хлынула вода, с шипением разбиваясь о поддон.

— Готово. Так подойдет, — сказал доктор, определив нужную температуру ладонью. — Только побыстрее.

— Спасибо, — Бурдюков, помедлив, снял трусы. — Вы будете смотреть?

— Нет.

Максим Андреевич вышел, оставив, впрочем, дверь в санузел открытой.

Бурдюков шагнул под душ. С минуту, наверное, ошеломленный, он смотрел, как грязными ручьями течет с него вода, как меняет цвет тело, проявляется бледными пятнами, как проступают рубцы, царапины и жуткого вида синяки.

Потом Бурдюков мылился, подставляя коротко остриженную голову под колкие струи, сдирал с себя, казалось, слой старой кожи и рычал от наслаждения. Нет, похоже, он никогда раньше не мылся по-настоящему. И ванна у него была корытом, и вода, если текла, то жидкой ледяной струйкой.

Почему так? — думалось ему. Почему я видел и представлял другое? Я, получается…

Он замер. Вода била по затылку, колола плечи, мутным потоком уходила в сливное отверстие, а Бурдюков стоял, зажмурив глаза от понимания того, что все в его перевернувшейся жизни было до этого грязной, фальшивой, мерзкой иллюзией.

Какая ж это болезнь? Это не болезнь. Это прозрение.

— Вы должны мне все объяснить!

Мокрый, голый, взволнованный Бурдюков решительно шагнул в кабинет. Рот его был перекошен.

— Я требую…

— Тише, — сказал Максим Андреевич и кинул ему с кресла ком ткани. — Оденьтесь для начала. Требовать что-то голым, простите, смешно.

— Я — кто? — спросил Бурдюков, капая на пол. Ком он поймал и прижал к груди. — Мне это жизненно важно. Что со мной происходит? Я — робот? Я — человек? Во мне заложена программа?

— Оденьтесь, — повторил Максим Андреевич. — Это комбинезон, в них здесь ходят все. И магнитный ключ.

Он положил пластиковую карточку на подлокотник. Бурдюков взял ее.

— Вениамин Ласкин, — прочитал он.

Доктор кивнул.

— Это ваше имя. Вы приехали из Печорского отделения посмотреть на организацию работы центра. Вот все, что вам необходимо знать.

— А старый владелец?

— Спит у себя в номере. Не думайте, что я снял ключ с трупа.

— Я не думаю.

Бурдюков принялся одеваться. Его пошатывало. Он лишь со второго раза попал в штанину ногой. Максим Андреевич прищурился.

— Вы ели сегодня?

— Я же говорю — ел омлет.

Бурдюков загнал «молнию» под подбородок. Серый комбинезон облепил его худую фигуру, обозначив пах, впалый живот, ребра.

— М-да, — оценил Максим Андреевич, — скелет. В столовую с вами в таком виде идти просто опасно.

— Так я кто? — спросил Бурдюков тоскливо. — Вы обещали мне сказать.

— Я обещал вам показать место вашей работы, — сказал Максим Андреевич, — а об остальном мы договоримся позже.

— А пластинка?

Бурдюков потрогал свой затылок, ощущая под пальцами участок голой кожи вокруг прямоугольной защелки.

— О ней тоже пойдет речь. Сами все увидите.

Максим Андреевич склонил голову набок, потом скривился.

— Нет, так не годится, — сказал он, встав. — Это обязательно нужно прикрыть. — Покопавшись в стенном шкафчике, доктор выудил плечики с висящим на них халатом зеленоватого цвета. — Будете моим ассистентом.

— Что я должен делать? — спросил Бурдюков, принимая одежду.

— Ничего. Просто держитесь рядом.

— А карточка?

— Ничего страшного, — сказал Максим Андреевич, пока его пациент путался в рукавах. — Только запомните, Вениамин Ласкин. И обращаться я к вам буду как к Вениамину. Возможно, назову Веней.

— Я — Сергей, — сказал Бурдюков.

— Забудьте, — доктор поправил ему воротник халата и перелепил карточку с комбинезона. — Так гораздо лучше.

— У вас зеркало есть? — спросил Бурдюков.

— Есть, Вениамин.

Максим Андреевич потянул занавеску с другого конца. Круглый, чуть выпуклый глаз зеркала вытаращился на Бурдюкова со стены.

— Можно?

— Пожалуйста.

Бурдюков подступил. Незнакомец в отражении сделал то же самое, потом, копируя, потрогал ладонью худые щеки, заросшие щетиной, провел пальцем по носу от переносицы до кончика, сморщил узкий лоб, показал желтые зубы и язык.

— Это не я, — сказал Бурдюков.

— Это вы, — сказал доктор.

— Мне казалось…

Бурдюков едва не вжался в зеркало, разглядывая свои глаза. В глазах, окруженные серой радужкой, плыли расширенные зрачки.

— Я был другой, — сказал Бурдюков, — честное слово.

— Возможно, — сказал Максим Андреевич.

Бурдюков повернулся. Лицо его исказилось.

— Кто я?

Он чувствовал раздвоенность. Новый Бурдюков, проросший из зеркала, отмытый в душевой кабинке, обживал тело старого Бурдюкова. Странно. Страшно. Непривычно. Он ворочался под кожей будто непоседливый жилец.

— Объясните мне, пожалуйста.

— Обязательно, — сказал Максим Андреевич, прикладывая к замку магнитный ключ. — Идите за мной.

Он вышел в зал, но направился не к турникетам, а в противоположную сторону, в сумрачный загиб, к утопленной в стене двери с надписью «Для служебного пользования». Деловитый, насупленный, чем-то озабоченный.

— Вениамин!

Окрик вывел Бурдюкова из прострации, и он заторопился следом.

— Да.

— Не отставайте.

Коридор за дверью был нарублен короткими, в три-четыре метра секциями. Они соединялись друг с другом под разными углами, и Бурдюков скоро устал от многочисленных поворотов и потерял всякое соображение, в каком направлении они идут. Направо, направо, опять направо. И налево. По пути им встречались двери и тесные площадки, по серым стенам ползли цифры и непонятные обозначения. Кое-где имелись потеки. Налево. Направо. Местами чувствовалось теплое, чуть затхлое дыхание вентиляции. Ду-у-у. Через десять минут Бурдюков был абсолютно уверен, что они забрались в толщу здания на добрую сотню метров. Если, конечно, доктор не решил водить его кругами.

— Мы обходим камеры и сканеры, — обернулся на секунду Максим Андреевич. — В сущности, наше путешествие вряд ли контролируют, но, береженого, знаете…

Редкие прозрачные створки отъезжали под писк ключа.

Секции большей частью секции были пусты, и Бурдюков задавался вопросом, обычное ли это дело.

— В рабочей зоне прошу ничего не трогать, — вновь обернулся Максим Андреевич. — Это никому не поможет, а нас погубит. Здесь.

Он становился перед самой обычной дверью. Табличка на ней гласила: «Зал 14». Все тем же ключом доктор открыл ее.

— Входите, — сказал он Бурдюкову.

Бурдюков шагнул внутрь. Максим Андреевич зашел за ним и прикрыл дверь.

Внутри царил зыбкий ртутный свет. Зал был длинен и весь занят странной формы, похожими на улиточные раковины креслами. По краю его и между рядами кресел шли желтые дорожки, видимо, как раз и разделяющие пространство на рабочие зоны, в которых что-либо трогать было нельзя.

— Здесь ваши, — сказал Максим Андреевич.

Он двинулся по дорожке, жестом показав следовать за ним.

— Мои?

Бурдюков сутулился, поспевая за доктором. От кресел несло вонью так, что хотелось зажать нос. Доктор натянул маску.

— Раньше каждый день делали санитарную обработку, — сказал он, — но потом начальство посчитало, что это лишнее. Теперь лишь раз в неделю проливают водой из шлангов. И никому нет дела. Все же и так работает.

Максим Андреевич скрипнул зубами.

Бурдюков смотрел на кресла. Сказать, кто находится внутри, было невозможно. Слишком уж хитро внутрь заворачивались бока. Правда, одно, украшенное кое-как стянутой скотчем трещиной, заставило его остановиться.

Кажется, в кресле кто-то лежал. Просматривался голый живот и рука. Бурдюков шагнул было с дорожки, но доктор за рукав халата потянул его обратно.

— Еще насмотритесь, — сказал он. — Сейчас повернем — и насмотритесь.

— Там люди? — спросил Бурдюков.

— А кто же еще?