Помоги проекту - поделись книгой:
— А у нас вредное производство?
— Магда — вот вредное производство, — сказал Виктор, указывая Бурдюкову на жену.
Мимо, бочком-бочком, с тапочками, прижатыми к груди, протиснулся смущенно улыбающийся сосед Павел, кивнул, пожал ладонь, пропал за дверью. В гостиной что-то мягко упало — то ли подушка, то ли спальный мешок. Слышимость! Виктор стянул со стула брюки и рубашку, принялся одеваться.
— Вить, — повернул его к себе Бурдюков, — это тайна?
— Что?
— То, где мы работаем?
Брат постоял, соображая, глазами ушел в себя. Пальцы его замерли, до половины вдев пуговицу в петлю.
— Н-нет, — сказал он наконец, и пальцы его вновь пришли в движение, — не думаю, глупости. Какая тайна?
— Но тогда чем мы занимаемся? — спросил Бурдюков.
— Сергей, — очень серьезно ответил ему Виктор, — мы не занимаемся, мы работаем.
— А-а! — закричал Бурдюков. — Здесь что, все старательно делают из меня дурака?
Стало вдруг тихо.
Остановилось время и всякое шевеление. Из гостиной в приоткрывшуюся дверь на Бурдюкова уставились шесть пар глаз и две голые груди. Виктор и вчерашняя пожилая чета родственников, сидящая на низких матрасах у окна в спальне, не отставали, избрав объектом притяжения своих взглядов его переносицу и брови.
Пауза длилась, наверное, секунд десять.
Бурдюков ждал ответа, а вопрошаемые, похоже, и не собирались отвечать. Во всяком случае, в лицах всех этих доселе незнакомых людей, занимающих его жилплощадь, читалась какая-то брезгливая отстраненность.
Будто он только что шумно испортил воздух.
— Се-еренький! — комкая тишину, апофеозом раздался сонный, тягучий голос Магды. — Что ты все кричишь?
Она выставила вверх пухлые руки.
— Иди сюда.
И все вновь, с едва уловимым облегчением, заработало, задвигалось, обрело звучание, люди потеряли Бурдюкова и занялись привычными делами.
— Серенький!
Магда, привлекая его внимание, сжала и разжала пальцы.
— Отец просил тебя разбудить, — наклонился к жене Бурдюков.
— А я уже встала! — сказала Магда, лукаво улыбнувшись.
Она ловко притянула его к себе, ткнулась губами.
— Погоди, — пробормотал Бурдюков, пытаясь освободиться. — Утро уже, на работу пора.
— Ты хочешь уйти от меня? — прошептала Магда, заглядывая в него большими мутноватыми глазами. — У тебя кто-то есть?
— Нет, — сказал Бурдюков, — просто завтрак…
— Я — твой завтрак. Съешь меня!
— Люди же!
— Когда нам мешали люди, Серенький?
— Почему их так… много? — спросил Бурдюков, целуемый в паузах между словами. — Я их… не знаю.
— Идиот!
Магда отпихнула его и перевалилась на кровати тяжелым комом, закуталась в одеяло.
— Магда.
Бурдюков растерялся от внезапной, враждебной перемены. Что-то с Магдой было не то. Он же не сказал ничего обидного.
— Все! Я с тобой не разговариваю.
Жена, попыхтев, села к нему спиной. Одеяло сползло, открывая возмущенные плечи. Пожилые родственники, поддерживая друг друга, тихо вышли. Причем мужчина укоряюще качнул головой. Виктор скатал матрас и засунул его под кровать. В гостиной шумели, кажется, ставили стулья и разбирали тарелки.
— Магда, не время дуться, — сказал Бурдюков.
— Да уж, Магда Иосифовна, — присоединился к нему Виктор, — вы можете не кормить мужа, но не кормить весь остальной народ не можете.
— И ты идиот! — прошипела Магда. — Я знаю.
Она величественно встала. Бурдюков отступил, пропуская ее к двери.
— Подай, — вытянула руку в сторону висящего на плечиках платья жена.
Бурдюков с братом кинулись к платью вместе. Плечики висели на гвозде. Бурдюков был сильнее и победил, спиной оттеснив претендента.
— Вот.
Магда молча взяла платье.
— Что здесь за возня? — вошел в спальню отец. — Где завтрак? Мы там сидим…
— Я уже иду.
Магда накинула платье. С вырезом в бирюзовых волнах. Виктор выскользнул в гостиную. От увиденного в приоткрытую дверь у Бурдюкова зарябило в глазах. У длинного стола толклось человек двадцать. Часть сидела, часть подтягивала диван.
— Все, — сказала Магда.
Мимоходом мстительно ущипнув Бурдюкова, она вышла, нет, величественно выплыла из спальни. Ее встретили приветственным гулом. Какой-то худой, лысый от избытка чувств с тарелкой, прижатой к животу, рухнул на колени. Цирк! Дешевый театр.
Что за столпотворение?
— Постой, — отец поймал за рукав двинувшегося из спальни Бурдюкова.
— Что?
— Какого дьявола ты делаешь?
— В каком смысле?
Отец пошевелил челюстью.
— В смысле дурацких вопросов, — сказал он.
— А я не могу…
Шлеп! Отец отвесил ему оплеуху и, развернувшись, оставил в спальне одного. Дверь пригасила звуки и веселый голос Магды: «Сегодня у нас все на скорую руку. Извините уж. Сегодня у нас — омлет».
Бурдюков закрыл и открыл глаза.
На короткое мгновение, когда отец отводил руку от его щеки, реальность вновь треснула. Словно лоскуток отстал от драпировки, и оказалось, что оттуда, из прорехи, проглядывает все та же испугавшая его вчера жуть — голые стены, полутьма, грязь и тряпки, обломки вместо мебели, драный топчан вместо широкой двуспальной кровати, обрывки газет вместо ковров и худое, сморщенное, седое существо вместо отца.
Выдохнуть получилось не сразу.
Нет-нет. Это все понарошку, сказал себе Бурдюков. Возможно, недостаток питания. Неизвестно, ел ли он вчера. Утром точно пропустил завтрак, потому что…
Он вспомнил тошнотворную кашицу и согнулся, с трудом подавляя рвотные позывы. Ох ты ж муть… Тише, тише.
За дверью говорили и много смеялись. Не над ним ли? Кто-то попытался зайти в спальню, но Бурдюков смог подставить ногу.
— Нельзя.
С той стороны не стали настаивать.
— Вот дверь, — прошептал Бурдюков, выпрямляясь. — А если тебе скажут, что это не дверь, а кусок фанеры? Ты возмутишься. Да, ты возмутишься. Но вероятность, что ты смотришь на кусок фанеры, от этого никуда не денется.
— Серенький! — донеслось из гостиной. — Я тебе положила!
— Конечно, это несколько ненормально, — продолжил бормотать Бурдюков. — Но если все вокруг…
Он поднял и осмотрел брюки, потом стал их неторопливо натягивать на себя, разведя полы халата.
— …не то чтобы видоизменяется, нет, напрочь пропадает, превращается в кошмар, в фантасмагорию, в какой-то бред…
— Серенький!
Бурдюков вздрогнул от стука в дверь.
— Я уже все!
Он подтянул брюки (брюки ли?) и вышел из спальни.
— Что ты там делал? — спросила Магда.
Перед собой она держала тарелку с желтым прямоугольником омлета.
— Одевался, — сказал Бурдюков.
Он взял тарелку из рук жены.
— Это тебе, — запоздало сказала Магда.
— Спасибо.
— Ты точно одевался? — Магда скривила рот, подозревая обман. — Там больше никого нет?
— Нет.
— Я посмотрю?
— Пожалуйста.
Бурдюков отшагнул от двери. Магда ринулась в спальню.
Человек двадцать занимали едва ли не все пространство вокруг стола, расположившись на стульях и на диване. Кто-то сидел на подлокотнике. Одетые, полуодетые, в рубашках, куртках, платьях, кофтах, чалмах из полотенец, они перебрасывались хлебом, солонками и салфетками, смеялись, что-то рассказывали друг другу. Бурдюков ловил отдельные слова, но связать их у него совершенно не получалось.
— …спим…
— …толкает…
— …норма…
Солнце из окна рассыпало по головам горячие рассветные угли и малиновой полосой мазало стену. Казалось, кто-то разом вышиб всем сидящим мозги. Звенели, скрипели о фарфор вилки. Квакали радио и телевизор, примешивая к голосам обрывки мелодий.
— …дает…
— …достаточно…
Бурдюкову сделалось дурно, и он присел на подоконник.
Изученный им омлет был слегка пережарен, но пах именно омлетом. Вилкой Магда его обделила, поэтому Бурдюков отломил омлет рукой.
Заставить себя прожевать и проглотить его оказалось не так уж сложно. Это не кашица, не какая-то дрянь, убедил себя Бурдюков, отламывая еще. При наличии яиц и молока приготовить омлет не так уж и сложно. Знай себе следи за готовностью. Другое дело, были ли у них в наличии яйца и молоко? Даже не так: были ли они на этакую толпу? Этого Бурдюков не помнил. Он не вспомнил, когда в последний раз ходил в магазин? Где он вообще находится в районе? Но, возможно, кто-то из тех, что находился сейчас за его столом, принес продукты с собой. Тогда, конечно, другой разговор.
— Серенький!
Магда в порыве радости едва не выбила тарелку из его рук.
Поделиться книгой: