Испытание временем

В таком случае он им ни капельки не уступит, пусть жалуются на него. Пожалуйста, хоть сейчас.

Раввин опирается на толстую суковатую палку, строго оглядывает инженера и сдержанно цедит:

— Это дерзость, молодой человек, позор! Вы выступаете против целой общины… Нехорошо!..

Распаленный Иося уже тут как тут:

— Обещайте нам, Ефим Исакович, подумать… Сейчас вы взволнованы…

Инженер перестает улыбаться, щурит глаза, словно изгоняя из них удивление, и сухо спрашивает:

— Я не понимаю, ребе, зачем они вас побеспокоили?

— Когда коршун преследует птицу, — звучит строгая аллегория, — птица ищет спасения за спиной человека.

— Вы оскорбили меня, ребе, я не заслужил этого…

Толкучка бурлит. Ефим Исакович, возмущенный, дергает пуговицы своей тужурки. Раввин сжимает палку, торгаши, ремесленники и нищие беснуются, угрожают анафемой новоявленному врагу.

Сто лет толкучка не ремонтировалась, сто лет понадобилось, чтоб народился изменник, предатель братьев во Израиле… Жестокое судилище окружает инженера. Он бледнеет, пугается, вот-вот он отречется от своих слов, признает незыблемость мира, разумность всего сущего, неизменность вещей…

Многоустая толпа умолкает, все взоры устремляются на высокую, толстую женщину с крепким, мясистым подбородком и париком, целомудренно скрывающим остатки ее собственных волос. Она бесцеремонно расталкивает евреев и с видом хозяина толкучки подступает к инженеру:

— В чем дело, молодой человек?

Голос у нее грудной, звучный, движения рук угрожающие, тяжелые.

— Что здесь творится, га?

Решительный взгляд в сторону толпы и еще один шаг к инженеру.

— Что вы молчите? Языки проглотили?

— Он хочет сломать толкучку, — почтительно шепчет ей Иося, и голос его мягко стелется, никнет. — Она мешает ему…

— На вас, Зельда, вся наша надежда. Нас хотят зарезать…

Она не слушает больше окружающих, выпрямляется и оглядывает инженера с головы до ног.

— А ты что скажешь?

Зельда замечает его улыбку, глаза с застывшим в них изумлением и пренебрежительно кривится:

— Откроешь ты, наконец, свой рот?

— Чего вы от меня хотите?

— Она хочет того же самого, что и мы, — отвечает ему торговка баранками.

Зельда поднимает свою тяжелую руку и опускает ее, как шлагбаум.

— Молчите, евреи, я сама поговорю с ним!

Ефим Исакович делает движение, чтоб уйти, но она заступает ему дорогу.

— Оставьте меня в покое, — просит он ее, глазами призывая на помощь человека с кокардой. — С какой стати вы так разговариваете со мной?

«Будьте свидетелем, Шимшон, — жалуется его взор, — надо мной свершается несправедливость…»

Зельда смеется дробным смехом, точно обдает его градом щебня.

— Молокосос! — гремит ее грудной голос, и руки высоко взлетают. — Сопляк! На, выкуси!

Она тычет ему под нос кукиш, и он, беспомощный, отшатывается. Он делает шаг по направлению к Шимшону и пожимает плечами, словно хочет сказать: «Объясните вы им, Шимшон, поддержите меня».

Шимшон срывается с места, расталкивает толпу и пробирается к инженеру. Пусть эта женщина только посмеет… Он не даст ей издеваться над ним…

— Остановите ее! Остановите! — кричит Шимшон, но голос его тонет в шуме.

Зельда даже не смотрит в его сторону.

— Как я смею! С какой стати! — передразнивает она инженера. — Эти евреи принадлежат мне с потрохами! Кто из них не должен Зельде денег?.. Грабить бедняков и ломать их добро не дам, руки у тебя отсохнут… Марш, евреи, по местам! Не бывать этому, не допущу!..

Она заносит свою тяжелую руку, и они шарахаются, точно над ними занесли топор.

Уховский сидит у своей лавки, играет цепочкой часов и подмигивает Федьке. Волнение евреев его не трогает: каменную лавку никто ломать не будет… Когда беспомощный взгляд инженера устремляется на него, он кисленько улыбается, делает сочувственный жест. И жест и улыбку он отпускает в кредит: кто знает, как пойдут еще дела Ефима Исаковича?

Зельда направляется в лавку Аврума, и за ней следует длинный хвост торгашей, ремесленников и нищих. Гостеприимный хозяин спешит подать ей и раввину стулья, остальные размещаются на прилавке, а кто победнее — у дверей.

Совещание начинается.

— Все мы братья, — говорит раввин, не выпуская из рук суковатой палки, — дети одного отца. Нас постигло тяжкое испытание, решайте, как быть…

Зельда-процентщица кивает головой, она уступает свое право говорить другому.

Уховский молчит. К нему пришли посидеть, потолковать — милости просим, его дело сторона. Ни с соседями, ни с Ефимом Исаковичем ему ссориться незачем… Он сел около дверей, чтоб в нужный момент выскользнуть. Зачем ему все слышать, мало ли что там скажут… Только врагов наживешь…

— Говорят, оппозиция среди гласных велика, — несмело замечает кто-то, — можно обжаловать…

Все ждут мнения Зельды. Глаза скашиваются в ее сторону, но она молчит.

— Я предлагаю объявить пост и молиться, — мямлит раввин, точно молчание процентщицы сковывает его язык. — У нас достаточно средств защищаться. Можно женить сироту, объявить траур…

— С нашим богом связываться — длинная история, — уверенно говорит Иося. — Пока вы с ним будете торговаться, Ефим Исакович сломает все лавки… У господа достаточно дел помимо толкучки. Надо всучить городскому голове взятку! Что вы думаете, Зельда?

Она поднимает свою тяжелую руку и улыбается:

— Вы правы, реб Иосл, золотой ключ отпирает любую дверь…

В толпе появляется Дувид и пальцем манит сына. Шимшон испуганно озирается, с отчаяньем смотрит на отца и несмело подходит. У него много оснований не желать этой встречи. Он согрешил сегодня перед отцом и заодно перед богом. Не первый раз уже он ранним утром раскрывает молитвенник на последней странице, развязывает священные филактерии[12] и на цыпочках уходит из дома. Мать сует ему сверток с завтраком, готовая свидетельствовать перед мужем, что Шимшон жарко молился богу. Союзница его не выдаст. Но что, если Дувид только прикинулся спящим и пришел расправиться с ним?.. Он давно уже подозревал обман и кричал в пылу раздражения:

— Сынок с мамашей спелись, покрывают друг друга, не подступись… Разбросают филактерии, смешают и спутают их, а ты, дурак, складывай… Проверь его, молился он или обманул тебя…

Как надоели Шимшону молитвы! Есть ли что-нибудь скучное этих длинных, многочасовых молитв?..

Было время, когда синагога влекла его, манила своими радостями и забавами. Все в ней было необычно, ново и торжественно. В дни праздника пурим ему покупали жестяную погремушку, и он неистово гремел ею, заглушая голос кантора, когда тот произносил имя Амана… Чудесные дела! Молитвенный дом наполнялся громом. Дома ждали его пироги с изюмом, маковники с медом, а вечером — веселье на фамильной трапезе у деда… В дни хануки, памяти обновления храма Гасмонитами, его одаряли деньгами, родственники щедро раскрывали кошельки, точно от их лепты зависело воссоздание древнего святилища… Прекрасный праздник! Не возбраняется играть в карты, в волчок, обыгрывать друг друга и обретать несметные богатства… Пасха таила память о хрупкой маце, гусином сале и сладком вине. Синагога сияла, точно вымытая, шелковый полог кивота казался куском неба, а кантор в белом кителе и атласной феске — самим Саваофом. Хор исполнял новые мелодии, койгены, перекрыв голову талесом, разноголосо пророчили и, вскинув руки, пальцами изображали щит Давида. Было нечто непостижимое в том, что койгены — Юдель-сапожник и Янкель-нищий, соседи их по дому, — позволяли себе орать на всю синагогу… Праздник кущей проводили в шалаше из досок и камыша. Во время трапезы засияет луна, лучи ее вольются в каждую щель, и сразу поблекнут свечи на столе… В синагогальном дворе шла купля и продажа орехов, можно было вернуться домой с карманами, битком набитыми этим добром… Иом-кипур был днем неограниченной свободы. Улицы безлюдели, двор пустовал. До вечерней зари все оставались в синагоге. Ничего не стоило взобраться на крышу, осуществить все заветные мечты. Пока измученные голодом и жаждой евреи вымаливали себе хлеба и счастья, Шимшон, сытый и счастливый, носился по синагогальному двору, играл в пуговицы, прыгал на одной ноге и подслушивал разговоры взрослых… В дни праздника торы ему сооружали флаг из красной бумаги, втыкали в древко яблоко с зажженной свечой. Иллюминованные штандарты развевались над молящимися, — между знаменосцами не угасало соревнование: у кого лучшее яблоко, более длинное древко и более яркое полотнище… Затем начиналось самое веселое. В синагоге наступал беспорядок. Женщины оставляли свои места, завешенные тюлевыми занавесками, и присоединялись к мужчинам. Из кивота извлекались все свитки торы… Хор и кантор исполняли веселые мотивы. Молящиеся обходили синагогу со святыней в руках. Мелькали розовые, голубые и алые рубашки торы. Шимшон неустанно целовал их, прижимался щекой к мягкому бархату и атласу… Какое приволье! Можно переходить со скамейки на скамейку, смешаться с толпой, несущей святыню, и громко выкрикивать: «Пошли вам бог счастливый год…»

Было время, когда синагога влекла его, все в ней было необычно, ново и торжественно.

Когда исполнилось ему тринадцать лет, его поздравили с совершеннолетием, облачили в талес и обручили с торой. Его назвали женихом и навязали шестьсот тринадцать обязанностей. Он должен каждодневно трижды молиться, утром надевать на себя филактерии, строго соблюдать число витков на руке и пальцах. Его лишили погремушки в праздник пурим, перестали давать деньги в дни хануки, запретили играть в орехи, бегать по синагогальному двору, носить иллюминованный флаг и получать в канун субботы свой глоток вина.

— Ты не ребенок уже, — говорил отец, — молись… Проси за себя, за родителей, за всех евреев…

Скучные и длинные молитвы, однообразные и утомительные! Еще одно благодарение всевышнему за то, что он избрал народ Шимшона из всех народов, избавил евреев от египетского плена, хвала творцу вселенной, зверей и насекомых и всего живущего, что он не создал Шимшона женщиной… Хвалить без устали, без передышки одними и теми же словами… Он склоняется пред величием творца, но ему не под силу сто молитв в день…

Беды обрушились на него со всех сторон. В свободные минуты его усаживали за священные книги. «Повторяй, — твердил отец. — Легче забыть, чем научиться…» Библия и молитвы, комментарии и Талмуд испортили ему жизнь.

Сегодня утром, когда он разбросал филактерии и открыл молитвенник на последней странице, ему почудилось, что отец не спит и прикидывается спящим, чтобы изобличить его… Мысль об этом все утро не давала ему покоя.

Шимшон испытующе смотрит на своего судью, опасливо оглядывается и тихо шепчет:

— Что такое? Я тебе нужен?..

Дувид склоняет голову набок и весело подмигивает сыну. Руки его уходят в карманы и, стиснутые, надолго остаются там.

Шимшон, счастливый, смеется и делает то же самое — стискивает руки в карманах.

— Я несу маме ее золотые часики, — шепчет отец, задыхаясь от восторга, — представляешь себе ее радость?

Грустная история! Она запомнилась Шимшону во всех подробностях…

Лето выдалось на редкость тяжелое: ни одного заказа, ни одной починки не было у Дувида-портного. Давно уже снесли в ломбард и зимнее пальто, и черный сюртук… Пришла очередь золотых часиков — это был подарок брата, солдата Янкеля. Рухл сказала, что умрет с голоду, но не доверит эту реликвию ломбарду. Когда все источники исчерпались и последняя копейка была проедена, Дувид понес часики к матери. Ривка отказывалась от залога, гнала от себя сына, затыкала уши и тем временем прикидывала стоимость вещи. На этот раз дело обошлось без свидетелей, старуха сунула ему десять рублей и спрятала часики за пазухой. С тех пор не проходило праздника без слез в доме Дувида-портного. Подвенечное атласное платье неизменно напоминало об утраченной драгоценности.

Жадная старуха! Он пришел к ней сегодня за рублем. Нищий сын молил и плакал, клялся, настаивал и проклинал свою бедность… «Деньги даром не даются, — повторяла она знакомую ему премудрость, — их надо заработать. Прибери мне лавку, сложи как следует железо…»

— Я нашел их в ступе под прилавком, — шепчет сияющий Дувид, — она прикрыла часики краденым свинцом…

Толкучка все еще шумит, тревожные, испуганные люди ругаются, шепчутся и исподтишка плачут. Шимшон слышит их возбужденные речи. Но он спокоен и холоден. Какое ему дело до них? Их мелкие и ничтожные заботы, надежды и опасения просто смешны. Темные люди! Как жалок их кругозор, как убоги их интересы и желания!.. Что они видели и знают? Представляют ли они себе величие дворянского клуба, удобства театрального партера и сказочность сада «Альгамбры»?.. Скрюченные, согбенные в три погибели, грязные, в засаленных и заплатанных лохмотьях, — кто из них побывал на бал-маскараде, среди неземных существ в причудливых нарядах, на благотворительном вечере, когда руку жены полицмейстера исцеловали, как тору, — но двадцать пять рублей за поцелуй в кисть, пятьдесят — в локоть и сто рублей — в плечо? Может ли быть сравнение между дамами-патронессами и этими несчастными торговками? Между их мужьями, жалкими торгашами, и блистательными особами в цилиндрах и фраках? Серые людишки! Мечты их не идут дальше заботы о сегодняшнем дне!..

Он презирает их, потому что сам уже не принадлежит к ним. Он с теми, чья жизнь — непрерывное празднество, хотя проникать в их среду ему нелегко. Вчера он провел под диваном полтора часа: забрался туда засветло и вылез в начале концерта… Мучительно было выбираться из-под ног публики, под насмешки и угрозы позвать контролера… Ничуть не легче простаивать часами в уголке, прикрытом настежь распахнутой дверью. Ноги затекают и долго потом болят… В компании задача облегчается: один отвлекает контролера разговором, другие тем временем отодвигают барьер и протискиваются внутрь. Бывает, что за это сбрасывают с лестницы.

В жизни ничто легко не дается. Но ведь он еще мальчик, никто его в этом возрасте не осудит… «Мальчик, — говорит Уховский, — еще не человек. Самолюбие — дело взрослого». Настанет день, он выбьется в люди, и все пойдет по-другому… Он придет в театр, пренебрежительно ткнет контролеру билет и гордо пройдет на первые места.

Мысль об этом воодушевляет Шимшона, он смахивает пылинку с заплатанного рукава тужурки и с независимым видом ковыряет зубочисткой в зубах.

Блестящее будущее и цирюльня Иоси — какое несоответствие! Ни один брадобрей еще не был принят в высшем обществе. Великое призвание требовало жертв, и Шимшон решился: он променял ножницы на прилавок, выслушав анафему и приняв мученический венец от сурового отца.

Перемену в его жизни должна была заметить Роза. При встрече с ней он тревожно выжидал, когда она спросит: «Чем вы занимаетесь?» Теперь он ей с гордостью ответит: «Я — приказчик!» Она поймет, что приказчик — не цирюльник, это будущий коммивояжер, почтенная фигура, доверенное лицо и, наконец, собственник фирмы… Все коммерсанты были раньше приказчиками. Они скромно жили, копили гроши и богатели… Роза улыбнется и скажет: «Очень приятно». Затем он удивит ее другой новостью: «Я посещаю вечернюю школу. Через два года я буду знать столько же, сколько и вы». К чему ей рассказывать, как трудно ему дается это ученье… Что ни день — волнения, страхи, стыд… Мучительный стыд… На прошлой неделе он долгий час провел под дождем. В классах было светло и уютно, все сидели на своих местах, а он ожидал под окном, когда уйдет казначей…

Восемнадцать рублей в год — небольшие деньги, но где их взять мальчику с месячным окладом в четыре рубля?..

Шимшон смотрит на торговцев, ремесленников и нищих, равнодушно слушает их взволнованные речи… Приказчик — будущий коммивояжер, почтенная фигура и, наконец…

— Шимшон! — окликает его хозяин. — Снеси домой эту корзинку помидоров. По дороге захватишь фунтов десять керосина…

Снести помидоры? Не беда, он помечтает в другой раз.

Уховский отсчитывает деньги на керосин, и Шимшон чувствует прикосновение мягкой, отполированной руки. Такой гладкой она могла стать только оттого, что руки покупателей много лет шлифуют ее…

— В этом доме, господин Эдисон, я родился. Улица грязная, пыльная, не различишь тротуара от мостовой. Домики все одинаковые, крошечные… Большой дом среди карликов — то же самое, что крупный нос на маленьком лице… На стене этого дома когда-нибудь прибьют доску с надписью: «Здесь родился знаменитый Шимшон».

Знаменитый Эдисон с любопытством оглядывает маленькую, покривившуюся хатенку и сочувственно сжимает локоть Шимшона.

— Под лестницей жили старик со старухой. От мрачной квартиры, не освещаемой солнцем, веяло холодом и жутью, и я мысленно населял ее то бесами, то душами грешников. Стариков я подозревал в связи с нечистым…

Прославленный изобретатель снисходительно кивает головой.

— С тех пор мне противны лачуги… Кажется, вот-вот откроется окно и выглянет из него лукавая морда дьявола… Я люблю башни и завидую им — они отовсюду видны… Этот каменный дом, похожий на замок, принадлежит еврею-выкресту, присяжному поверенному Поляновскому. Я люблю останавливаться у ограды и заглядывать сквозь решетку во двор… За деревьями, в гуще цветов и зелени, мелькают милые лица девушек. Они вышивают, читают книжки, играют, всегда чинно, благородно, как в театре. Я мечтаю быть слугой здесь, исполнять их капризы и любоваться ими… Когда я думаю о рае, он мне кажется похожим на дом присяжного поверенного Поляновского… Еще я люблю этот дом потому, что он напоминает мне дом Калмана Немировского, а одна из девушек — его дочь Розу… Такая же стройная, со спокойными, как заводь, глазами и с большим розовым бантом в волосах… Свернем отсюда в переулок, мне стыдно показываться на людях с корзи…

Он чуть не сказал: «с корзиной помидоров». До чего болтливый человек может договориться!.. Никакой корзины у него нет, — он прогуливается по улице с великим изобретателем. Правую руку больно стискивает ему его друг, и она немного болит…

— В переулке, господин Эдисон, спокойней и тише, меньше зевак и знакомых… Роза — глубоко несчастная девушка, она дочь скупца и живодера Калмана, с тяжелой лапой и трефным языком. Я однажды сказал ей:

«Я знаю вашего отца…»

Я не хотел ее обидеть, это сказано было без задних мыслей. Она смутилась, точно ее уличили в чем-то дурном, и тихо проговорила:

«Его многие знают…»

Спокойные, как заводь, глаза затуманились, в них отразилась туча.

«Мальчикам достается от него, они плачут кровавыми слезами…»

«С мальчиками одно несчастье, — вздохнула Роза, — лентяи и воры, ни одного порядочного…»

Она умоляюще взглянула на меня, и я понял, что ей тяжело говорить об отце… В другой раз я сказал ей:

«Мальчиков не следует бить. Хороший хозяин себе этого не позволит…»

Роза грустно усмехнулась и махнула рукой:

«Папа говорит, что бедняки привыкли к палке. Они ее не чувствуют…»