Власть

Власть

ПРОЛОГ

22 августа 1944 года, в 19 часов 11 минут, в этот уходящий летний, разомлевший от жары день, Гаврилэ Дрэган, осужденный на смерть военным трибуналом, находился на скамье подсудимых кассационного суда.

Вместе с ним сидели здесь все те, кто тоже ожидал решения суда: бородатый крестьянин, во взгляде которого сквозило то смиренное унижение, то хитрость; цыган с фальшиво-доброжелательной улыбкой, за которой он безуспешно пытался скрыть натуру человека, готового в любой момент пустить в ход нож; три дезертира; толстый мужчина с непроницаемым лицом и вставными металлическими зубами; спекулянт сыром и две женщины в одинаковых черных платьях, одинаковых платках, завязанных вокруг шеи, одинаковых нитяных чулках. Эти две тонкие черные фигурки напоминали монашек неведомо какого нищенствующего ордена. На самом же деле они были владелицами галантерейного ларька на рынке, арестовали их за продажу военного имущества.

Внимание Дрэгана больше всего привлекали именно они. Наверное, потому, что с тех пор, как их ввели в казарму, женщины не прекращали всхлипывать, словно им было еще чего бояться, помимо утверждения приговора, содержание которого они уже знали.

В комнате, где они находились, пахло керосином, которым, вероятно, служащие протирали ее, делая уборку после долгих заседаний. Напротив подсудимых в тупом оцепенении застыли члены суда. Подсудимые, находившиеся тут же в комнате, напряженно ждали. Дрэган среди всех выделялся своим независимым видом и непреклонной твердостью. Председатель в красной шапочке тягучим голосом перечислял статьи закона.

Сам не зная почему, Дрэган все время смотрел на двух плачущих женщин. Он пристально разглядывал их до тех пор, пока они, словно под воздействием какого-то импульса, медленно — сначала одна, потом другая — не повернулись в его сторону и не посмотрели на него.

И как же ему было не удивляться! Насколько они походили друг на друга фигурами, движениями и жестами, настолько они оказались непохожими, когда он увидел их лица. У одной глаза были водянистыми, бесцветными, с затаенной горечью, а у другой в глазах отражалась целая гамма чувств: и беспокойство, и наивность, свойственная юности, и страх за свою судьбу. Эти глаза, не скрывая любопытства, прямо смотрели на него. Дрэган чувствовал, как они вглядываются в каждую его черточку. Ему казалось, эти огромные глаза юной девушки задавали один и тот же неразрешенный вопрос: «Почему мы здесь?» Таких больших, живых и выразительных глаз Дрэгану еще не приходилось встречать. Над этими, глазами вырисовывались тонкие, изогнутые, словно крылья чайки, брови. Чистое белое лицо напоминало византийскую икону.

У другой женщины тоже были византийские черты лица, только лицо это приобрело землистый цвет, нос заострился, а губы сморщились.

В ту секунду, когда женщины повернулись в его сторону, мысли Дрэгана, как маятник, метались между жизнью и смертью, прошлым и настоящим. Молодость и старость, день и ночь, настоящее и будущее — все смешалось. Фигуры женщин и их лица слились в единое целое, и он уже не различал их.

А над всем этим звучал тягучий, словно тяжелая, бесконечная, глухо позвякивающая цепь, голос председателя, зачитывающего приговор.

Дрэган не видел, как женщины отвернулись от него и снова застыли, словно два черных тонких изваяния, среди серо-зеленых мундиров дезертиров.

Стояла жара, и Дрэгану было так тяжело в течение всего времени предварительного заключения, что теперь мысль о смерти казалась ему неразрывно связанной с ней. С жарой, которая давит тебя, давит до состояния полнейшего отчаяния. Она как будто только для того и существует, чтобы вызвать желание побыстрее услышать приговор, чтобы притупилось чувство перехода в небытие.

Только иногда она вызывала другую ассоциацию: перед ним возникало нечто напоминающее широкий сверкающий пляж и лениво вздымающиеся и опадающие волны моря. Дрэган то слышал его плеск, то ощущал его медленное колыхание. Его не раздражал запах керосина, распространяющийся от деревянных полов. Там, в порту, где он чаще всего видел море, оно лизало берег своими волнами, переливающимися всеми цветами радуги от разводов масла, и пахло соляркой. Море колыхалось медленно, терпеливо и размеренно, будто дышало.

Он вдруг понял, почему думает о море. Не только жара тому причиной. Сидящая перед ним девушка ритмично качала ногой, выдавая тем самым свое напряженное состояние.

Девушка?.. Да откуда он взял, что это именно девушка?! То был один из силуэтов, не имевших признаков, по которым можно было бы определить, кому он принадлежит. Но Дрэган был убежден, что это девушка. Всякое другое представление он исключал и отвергал. Та, другая, была где-то в прошлом, а ему нужно было настоящее. Его интересовало настоящее, и оно, это настоящее, должно быть красивым, так как это единственное, что ему еще принадлежит.

Да, да, теперь он был убежден, что не могло быть и речи о каких-либо вариантах: речь шла только о настоящем и будущем, об этих больших сверкающих, заставляющих дрожать, трепещущих глазах, о том, что они по мере приближения человека к своему смертному часу станут водянистыми, бесцветными. Речь шла о романтической, возвышающей прозрачности лица и об обостренности его чувств. Для него эта девушка была сейчас как бы олицетворением самой жизни. А ему так хотелось жить! В его полном энергии существе все боролось за жизнь. Ритмично покачивающаяся перед его внимательными глазами нога выдавала страшное волнение девушки. Дрэган заметил, что лодыжка была тонкая, изящная, как гриф скрипки. И ему захотелось погладить ее. Взять в свои большие руки маленькую ножку, прикоснуться к пальцам и ласкать их, ласкать до тех пор, пока девушка не успокоится…

Голос председателя задрожал, но лишь оттого, что горло сдавила духота. Он звучал надорванно, с какой-то странной интонацией, более уместной при объяснении законоположения, чем при чтении, приговора. Слова же, казалось, произносились не губами, а выходили прямо из-под красной судейской шапочки с кисточкой, означавшей для Дрэгана высшую степень юридической власти, обладающей в это мгновение правом решать, жить ему или нет, двигаться его большому энергичному телу или через двадцать четыре часа превратиться в тлен.

Что значит «обладать правом»?.. Никакого права у судьи не было, ибо не может существовать такое право, чтобы человек или группа людей решали, жить другому человеку или нет. Не могут существовать люди, которые создавали такой закон, по которому одни отнимают жизнь у других. Возможно ли такое, чтобы вот этот тип с низким надтреснутым голосом, в красной бархатной шапочке с кисточкой мог решить, жить ему, Гаврилэ Дрэгану, завтра или нет. Единственное, что существует, — это борьба. Та самая борьба, в ходе которой они его схватили, чтобы теперь расстрелять. Вот и все. Если бы в этой борьбе ему повезло, он добился бы, чтобы этих вот свергли. Все остальное — кривлянье и глупые выдумки. Никто не имеет и не может иметь права покушаться на жизнь другого человека, так как человек остается человеком. Все, что читает там этот тип, лишь пустые слова, самооправдание. Реальной остается только борьба. Борьба, о которой он, Дрэган, знает только одно: рано или поздно в этой столь сложной и увлекательной жизни он все равно победит. Не он, так его идеи, которые, даже если уже завтра его не будет на свете, победят непременно. Если бы у него не было такой непоколебимой убежденности, он не боролся бы. А этот суд — это просто торговля. Если бы Дрэган находился на свободе, разве с ним кто-нибудь стал торговаться? Что бы ни случилось, он все равно пошел бы до конца, все равно не отступился бы до тех пор, пока не перевернул существующее положение вверх дном… Это единственная истина. Остальное — болтовня… Суд?.. Какой это суд, если они хотят убить его?!

Ход мыслей резко прервался. Дрэган заставил себя не думать больше ни о чем. Он напрягся, мысли застопорились, он успокоился и снова услышал шум зала, всхлипывания женщин. Это навело его на мысль, что с ней можно заговорить. Не с ними, а с ней, с девушкой, которая заставляла его жить, будила в нем чувства, желания. Потом он подумал о второй женщине, сидящей рядом с девушкой, а затем снова вернулся мыслями к девушке.

Но вот она повернулась. Он увидел ее бледное, осунувшееся лицо, глубокие и ясные, глубокие и грустные, глубокие и вопрошающие, глубокие и недоумевающие глаза. Она застенчиво осмотрела его, словно приласкала взглядом. Дрэган от удовольствия даже зажмурился. У него были резкие черты лица, суровый взгляд. Он это хорошо знал. Ему нравилось быть таким… Вдруг, как по тревоге, он почувствовал, что надо открыть глаза, и едва успел поймать ее взгляд, когда она уже отводила глаза. Делала она это поспешно, так как ее потянула за платье вторая. Фигурки женщин выпрямились и застыли, как два черных каменных столбика.

Совершенно охрипший председатель произнес имя, а теперь должен был прозвучать приговор: за торговлю военным имуществом по одному месяцу тюрьмы и полное запрещение заниматься торговлей.

Они, эти два маленьких черных столбика, были похожи на сожженные деревца. Вдруг та, что была постарше, начала причитать, плакать, метаться, протестовать, в то время как другая старалась сдержать себя, стыдливо поглядывая в зал.

Привычный ко всему, председатель не обратил на них никакого внимания. Он перешел к следующему делу и произнес имя — Гаврилэ Дрэган. Сухим, профессиональным тоном он объявил, что суд отклоняет просьбу о кассации в приговор будет приведен в исполнение через сорок восемь часов.

Дрэган воспринял приговор спокойно. Ему захотелось лишь выругаться. Выругаться как следует, от всего сердца, и этим выразить всю свою ненависть. «Плевать я хотел на ваш суд! Схватили меня и хотят убить — вот и вся ваша правда! Пользуетесь случаем, что у меня нет оружия, а то я бы ответил вам!»

Но вдруг, когда он только что собрался начать говорить, его глаза встретились с глазами девушки, с этими большими и странными глазами. Эти глаза с дрожащими зрачками были фантастическими, в них он увидел столько боли!

А в это время причитания второй женщины становились все более душераздирающими:

— Месяц тюремного заключения, месяц тюремного заключения, месяц тюрьмы!

Дрэган смотрел прямо перед собой, в почти прозрачные глаза, и на душе его становилось все спокойнее.

«Ты же химера моей смерти, — мысленно сказал он ей, продолжая смотреть прямо перед собой. — Стараешься успокоить меня, сделать так, чтобы все для меня стало безразличным. Ты подбадриваешь меня перед тем, как мне уйти из этого мира, или хочешь заставить меня не думать о смерти. Да, ты химера моей смерти!»

Вдруг он необычайно отчетливо услышал:

— Он умрет, он умрет! — Это говорила она. — Он умрет… Он умрет завтра, а ты ревешь из-за месяца тюрьмы!

Дрэган почувствовал, как она падает ему на грудь, обнимает его, ощупывает своими тонкими пальцами его суровые морщины.

А рядом отвратительно хныкала другая:

— Месяц тюрьмы, месяц тюрьмы!..

Он обнял девушку, прижал к своей груди и вызывающе оглядел весь зал.

Вероятно, стражники разъединили их, но Дрэган не обратил на это никакого внимания: он уже не принадлежал этому миру и ничего не мог изменить.

У него отобрали ее, но руки его все еще хранили ощущение ее тепла. Он видел, как старая мегера забрала ее с собой и повела к боковой двери, но мысленно продолжал нести девушку на руках. И даже после того как за ним со скрипом закрылись железные двери, ему все еще казалось, что он несет ее, не чувствуя при этом никакой тяжести. Да, он потерял ее, и ему очень хотелось вернуть ее, но их разъединяли железные тюремные двери и решетки. Однако, несмотря ни на что, ему все еще казалось, что она возвращается к нему, припадает к его груди, нервно дрожа, лаская его своими тонкими пальцами.

И, растворяясь в бездонной прозрачности ее глаз, он мысленно задавал ей одни и те же вопросы:

«Правда, что ты химера моей смерти? Тебя ведь послали, чтобы ты успокоила меня, сделала так, чтобы я не почувствовал своего ухода в небытие?»

И она соглашалась.

«Разве не ты делаешь так, что я не знаю, мгновение это или уже небытие? — продолжал спрашивать Дрэган. — Разве не ты приходишь ко мне, ласкаешь меня своими тонкими пальцами, успокаиваешь своими огромными глазами, чтобы меня не терзала мысль о том, что скоро от живого, сильного существа, которое теперь тебя обнимает, не останется ничего?..»

Она во всем соглашалась с ним, а он, с величайшей осторожностью посадив ее на свое одеяло, мысленно ласкал неискушенную девушку с удивительными глазами, то затуманенными тенью страха, то озаренными светом радости.

Но вот она исчезла, и в этот миг Дрэган словно умер. Видение исчезло, а он очнулся в холодном поту со стоном: «Ты химера моей смерти, ты видение моей смерти!..»

Он мучился до тех пор, пока не поймал ее снова. Но теперь они появились обе — лилия и увядший лист — с поразительно одинаковыми линиями и формами. Однако он прекрасно знал, какая из них — нежный лепесток, а какая — засохшая трава.

Его воображение разделило их, разделило намеренно медленно. Когда Дрэган ощутил девушку на своей груди, он ногой отшвырнул другую женщину и заставил себя больше ни о чем не думать.

Эта душная ночь казалась ему бесконечной, хотя время вело его прямо в могилу.

Его бодрствование на мгновение прерывалось сном; он вздрагивал, видя другую, безобразную женщину, усаживающуюся рядом с его девушкой и бесстыдно обнажающую свое дряблое тело. Ее костлявые руки тянулись к нему, к его груди, животу, голове, отчего ему хотелось кричать изо всех сил: «Да расстреляйте же меня наконец! Снимите с меня эти путы!» Он не мог двинуть даже пальцем, уклониться от нее, от ее теплых дряблых губ.

Его спасла девушка: она бросилась к нему, обняла, защищая своим сильным, упругим телом.

Потом она уложила его, успокоила, и он заснул. Его сладкий сон был недолгим. Дрэган проснулся и недоверчиво произнес:

— Нет, ты не красива, ты не красива, ты лишь красивая химера моей смерти, ласкаешь меня только потому, что хочешь перенести на другой берег…

Но глаза ее говорили, что он ошибается. Она уселась на край его койки и спросила:

— Зачем тебе умирать, Гаврилэ Дрэган?

— Этого я и сам не знаю!

— И тебе не страшна смерть? — продолжала спрашивать она.

— Нет! — упрямо сдвинул он брови.

— Тогда почему же ты терзаешься?

— Да не терзаюсь я, — вызывающе ответил он. — Просто много еще всяких дел осталось в этой жизни.

— Выходит, что умирать-то не хочется?

— А кому, черт возьми, хочется?!

Он с возмущением вскочил, встал прямо перед ней, а вернее, перед пустотой и произнес, словно обращаясь к девушке, ко всему миру или к самому себе:

— Если нужно умереть — умру. Но ведь в борьбе нужно быть готовым к этому. Я пошел на борьбу, значит, я знал, что может быть такой конец. Если бы я остался жив, я многое сделал бы и, умирая, знал бы, что умираю не напрасно.

— Ты убежден в этом?

— Да, — ответил он, сверкая глазами. — Я знаю, что одни из нас должны погибнуть, другие будут жить! Вот и все! И не смотри на меня так: во мне страха не сыщешь!..

Она, вероятно, поняла его, так как перестала мучить вопросами и дала ему возможность забыться спокойным, здоровым сном, словно на следующий день его ожидала работа или любовь.

Во сне ему слышались какие-то крики.

— Ты химера моей смерти, — бормотал он, закутываясь в одеяло. Но крики не прекращались. Порой они становились невыносимо пронзительными.

— Тебе хочется, чтобы моя смерть была красивой, как свадьба, — произнес он во сне и тут же проснулся.

Нет, крики не приснились ему. Они были реальными. В громких голосах звучала радость, а из всех них выделялся очень знакомый голос:

— Дрэган! Дрэган!

Гаврилэ инстинктивно схватил шинель и сел на краю железной койки.

— Дрэган, Дрэган, где ты, Дрэган?! — кричал Тебейкэ в коридоре, куда выходили двери одиночных камер смертников.

— Дрэган, где ты, Дрэган?!

Заключенные задвигались, начали кричать, бить кулаками в двери, так что Тебейкэ не мог ничего разобрать. Он по очереди осматривал каждую камеру, целовался с каждым, кого освобождал, на ходу коротко рассказывал о восстании. В камерах находились несколько дезертиров, двое товарищей, ожидавших решения кассационного суда, и группа партизан. Дрэгана он нашел в предпоследней камере. Тот, несмотря на теплую ночь, не выпускал из рук свою солдатскую шинель.

— Дрэган, почему не откликаешься?

Не сразу Дрэган понял, что перед ним появился тот самый грузчик, с которым они более трех месяцев пробыли в одном отряде. Тебейкэ, не ожидая ответа, схватил друга в крепкие объятия.

— Дрэган, пришел день! Свобода, Дрэган! — Улыбка сияла на его круглом, как луна, лице.

Дрэган, широко раскрыв от удивления глаза, прижимал к груди солдатскую шинель и молчал.

— Постой-ка! — Тебейкэ, о чем-то вспомнив, сунул руку в карман и вытащил продолговатую бутылку пива. Откупорил ее и протянул Дрэгану: — На! Я как услышал, что идем сюда, решил во что бы то ни стало достать ее. Боялся, что товарищи стружку снимать будут, подумают, что я смылся куда-нибудь. А я, видишь, не опоздал. Догнал их, да еще и с пивом в кармане!.. На, Дрэган! Ты же сам меня учил, что завершение каждого дела надо отметить кружкой пива! Давай!..

Когда Дрэган стал жадно пить пиво большими глотками, он вновь преобразился в того Дрэгана, который в дни получки одним духом выпивал по две кружки пива. Он с удовлетворением допил бутылку, обтер обратной стороной ладони губы и, сделав большие глаза, с удовольствием произнес:

— Ох, и пиво! Хорошо промочил горло!

— Да, да, горло, — произнес Тебейкэ. — А я уже было видел тебя в петле.

— Хорошо, что из-за кассации малость пришлось задержаться на этом свете, — сказал Дрэган. — А знаешь, Тебейкэ, — он остановился, выпятил широкую грудь, — после кассации мне хотелось бросить им прямо в лицо: «Не двух немцев я уничтожил, за которых вы меня осуждаете, а целый взвод, взвод!» — Потом, сменив тему разговора, он продолжал: — А как с операцией? Вы ее подготовили?

— Все в порядке! Сообщение по радио передали в десять часов. Сейчас уже за полночь.

— Тогда пойдем!

Дрэган пошел вперед большими тяжелыми шагами. Другие заключенные бежали впереди. Всем хотелось поскорее влиться в ряды участников восстания.

Проходя через двор тюрьмы, Дрэган вдруг о чем-то вспомнил:

— Нет, надо сначала зайти в канцелярию! — И он потянул Тебейкэ за собой в канцелярию, где находились несколько тюремщиков, не знающих, как себя вести в сложившейся обстановке.

— Мой пистолет! — произнес Дрэган, войдя в канцелярию. — Мой пистолет! Вы его включили в опись вещей при обыске.

Пожилой плутоньер[1] недоуменно пожал плечами.

— А кто знает, где он сейчас?!

— Ты знаешь, — произнес Дрэган, — ты же его у меня забрал. Оружие мне нужно сейчас!

Плутоньер опять пожал плечами, но уже с некоторой опаской. Потом с видом человека, которому все надоело, полез в нагрудный карман, расстегнул его и вынул оттуда маленький никелированный пистолетик с бакелитовыми щечками на рукоятке.

— На, возьми мой! Что я могу еще сделать?

Но Дрэгана это разъярило еще сильнее. Он, подбрасывая на руке эту игрушку, зло добавил:

— Из этого мне стрелять теперь в немцев?! У меня был большой, в кобуре… с деревянной рукояткой… с левой стороны была царапина! — И, бросив пистолетик на стол, он посмотрел такими страшными глазами, что находившийся рядом молодой старший сержант испуганно произнес:

— Может, он в оружейной мастерской вместе с нашими? — И тут же исчез в узкой двери. Вскоре он появился, неся какие-то пистолеты, положил их на стол и пошел, чтобы принести другие. Дрэган сделал два шага, остановился, сурово нахмурившись, поглядел на заваленный пистолетами стол. Вдруг он повернулся к Тебейкэ и взял его за руку:

— Знаешь, Тебейкэ, именно так я мечтал встретить день освобождения… А теперь возьмем оружие — и за немцами вдогонку. В нашей башке не так уж много всяких теорий, а как очистить страну — это мы знаем! Это теперь важнее всего, это наша цель! Хватит! — крикнул он старшему сержанту. — Я нашел! Пошли, Тебейкэ!