Помоги проекту - поделись книгой:
— Пленница?!
Лейра вновь посмотрела на меня, но в этот раз далеко не равнодушно: в ее глазах плескался едва сдерживаемый гнев.
— Нет, — со вздохом ответил я, — но вы гостья, и невежливо…
Меня прервал звонкий, пусть и мелодичный, но какой-то злой хохот женщины.
— Гостья? Гостья?! В гости не забирают силой и не отнимают детей! Гостей не держат при себе, желая через них управлять, жизнью и смертью гостей не шантажируют их любимых! Я пленница!
В гневе Лейра отшвырнула книгу. Но… Как же она хороша! Чуть влажные губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается в лифе, глаза сверкают… Неожиданно их выражение сменилось с гневного на ехидное.
— А вам говорили, гвардеец, — в ее голосе слышится ядовитая язвительность, — что так смотреть на пленниц королевы и в принципе на чужих жен не особенно-то и «обдуманно»? А, скорее, даже небезопасно?!
Как?! Как я позволил ей прочитать мои чувства?! Залившись краской, стыдливо опускаю взгляд — но та же злость, что толкнула меня заговорить с ней, вновь полыхнула в груди.
— Что же, в таком случае вы также можете считать меня пленником. Пленником чувств, кои могу выдать лишь выражением лица, но никак не говорить о них вслух.
Открытый взгляд в глаза — и через пару секунд черты лица княгини разгладились, а маска ехидства пропала с ее лица.
— А вы не трус, гвардеец… Так почему болтаетесь при королевском дворе на чужбине, а не боретесь с врагом, который топчет вашу Родину?
Вопрос сбил меня с толку, и мгновение я молчал, собираясь с мыслями.
— Простите, госпожа, но как вы узнали?
— Можешь звать меня Лейрой, гвардеец. А тебя как зовут?
— Серхио Алеман, госпож… Лейра.
Называть сидящую напротив княгиню по имени было непривычно. И потому, произнося ее имя, я склонил голову в почтительном поклоне, на что женщина отреагировала легкой, коснувшейся лишь краешка губ улыбкой.
— Серхио… — Она произнесла мое имя медленно, словно пробуя на вкус. — Тебя выдает внешность. Ванзейцы белокожи, более коренасты и нередко полноваты, а ты смугл и гибок. И слова произносишь… легко, певуче… Такой акцент есть или у италайцев, или гиштанцев. Ну и шрам на брови оставил не прямой клинок, а рубящий удар изогнутого — но ведь в Италайе бьются шпагами… Все это позволило мне предположить, что тебе доводилось драться с заурцами. Конечно, ты мог родиться в самом сердце Ванзеи, в гиштанской или италайской семье, «встретиться» с кривым клинком вдалеке от Пинарских гор… Но еще у меня есть женская интуиция.
И вновь легкая, и как мне кажется, чуть одобряющая улыбка.
А меня легонько пробрало — вот так вот, с ходу определить, что шрам на брови оставил ятаган?
— И откуда великая княгиня так хорошо разбирается в рубленых шрамах?!
Женщина усмехнулась, чуть приоткрыв рот и обнажив жемчуг зубов.
— Я родилась в торхском кочевье и не только видела подобные раны, но и частенько их зашивала. Да и сама с саблей… кое-что умею…
Последние слова Лейра произнесла чуть тише — словно проговорилась о чем-то, что мне знать не стоит. Впрочем, отчасти это действительно так — от такой женщины можно ждать чего угодно… Она быстро исправила ошибку, вернувшись к теме разговора:
— Но не уходите от ответа, Серхио. Так почему дворец королевы в Варшане, а не защита родной земли? Коль вы попали в гвардию, то наверняка сильны в воинском искусстве. И все-таки почему здесь, а не там?
— Госпожа…
Вновь глубокий, трудный вздох — и недоуменно приподнятая соболиная бровь.
— Лейра, это долгая история. Но здесь я нахожусь не по велению сердца, а по воле долга. Вы были не совсем правы — я ванзейский дворянин, моя родина — герцогство в Пинарских горах, что присягнуло королю-молоту Ванзеи шесть веков назад. И ей пока что не угрожает опасность со стороны Заурского султаната. Но когда-то мы были единым народом с гиштанскими баскарами… В те времена, когда Ванзея противостояла Халифату, а королевство ванов лежало в огне, большая часть моего народа погибла, две трети уцелевших пошли под руку короля-молота, укротителя восточной угрозы. И лишь одна треть выживших, самых отчаянных, решительных и жестких, продолжила борьбу, не признавая над собой ничьей власти… Мы не забыли нашего родства, не забыли общего языка предков и их традиций. И когда на смену Халифату пришел султанат, когда заурские ени чиры добрались до отрогов Пинарских гор, мое герцогство Гаскари отправило своих воинов на помощь братьям. Именно тогда я принял свой первый бой — и заодно получил метину от ятагана.
Лицо женщины отражает легкую задумчивость.
— А теперь?
— А теперь я продолжаю нести вассальную службу дворянина.
— Но как же война с султанатом?
— Мы остановили продвижение заурцев в горах, было заключено перемирие. Гиштанцы, в том числе и баскары, вскоре начали новую войну — на деньги италайских банкиров и купленные за них мечи фрязских кондотьеров. Но, как вы знаете, эта война идет с переменным успехом — гиштанцам удалось освободить чуть ли не половину страны, но мамлеки разбили объединенное войско в генеральном сражении. Так что сейчас баскары держат лишь отроги Пинарских гор на два дня пути к югу… Ну а если вас интересует, что в эти славные дни делал я, просто отвечу: служил и сражался. Служил, как и каждый совершеннолетний дворянин своему сюзерену. Под знаменем герцогства принял участие в войне с крупными кондотьерами фрязей, что основали разбойные государства на границе с Италаей и Ванзеей и активно грабили наших торговцев… После войны купил офицерский патент и с разрешения сюзерена вступил в гвардию герцога де Монтара, принеся ему вассальную клятву. Ну а оттуда отправился в Варшану в конвое его дочери, Софии де Монтар, дальней родственницы короля Людвига и будущей королевы Республики. Вот, собственно, и вся моя история.
— Что же, занимательно…
Во взгляде княгини, до того с интересом слушавшей меня, появилась явственно набирающая силу скука. Я осознал, что разговор с Лейрой через мгновение прервется и, вполне может быть, уже никогда не возобновится. Я вновь буду играть роль неподвижной статуи в ее присутствии и ждать часа, когда моя шпага сможет послужить защитой гостье королевы.
— А вы?
— То есть?
Вновь интерес во взгляде!
— Я рассказал о себе, Лейра. Быть может, вы поведаете о себе?
— Ха, — вновь лукавая усмешка на ее губах, — а вы быстро смелеете, Серхио. Уже обратились по имени… — Княгиня отвернулась от меня к фонтану, искусно стилизованному под весело журчащий родник. — Но мне не особенно хочется рассказывать о себе. И раз уж вы благородный шевалье… или все-таки дон[12]?.. То не станете настаивать на откровенности со стороны дамы. Разве не так?
— Все верно, госпожа.
— Я же просила…
— Увы, — я позволил себе грустную улыбку, — я не могу обращаться к вам по имени на людях. А моментов, чтобы мы вот так остались вдвоем, их будет немного, так нечего и привыкать.
— Мы все живем в неволе. — Женщина печально посмотрела вокруг. — И дворец с его режущей глаза роскошью, и сад с чудесными растениями и цветами — все это лишь золоченая клетка для редкой птицы. Мы невольники — королева, которая втайне мечтает вернуться на Родину, вы, вынужденный держать дистанцию с приглянувшейся женщиной, — Лейра вновь позволила себе легкую усмешку, — и я, заложница, чья жизнь держит мужа на коротком поводке Республики.
В ее голосе вдруг зазвучал неподдельный гнев:
— А ведь эти свиньи разлучили меня с сыном! Единственным любимым здесь человеком, единственным, кто мог бы скрасить мое одиночество… — В глазах женщины сверкнули слезы. — И самое ужасное, что он рвется ко мне! Я слышу его плач по ночам! Я вижу его лишь раз в неделю, вижу лицо своего малыша, радостно бегущего ко мне на своих маленьких ножках… Его улыбка, — Лейра с трудом подавила рвущееся наружу рыдание, — она такая… счастливая, когда он видит меня! Он весь лучится, когда я беру его на руки!.. А нам дают всего полчаса! Полчаса!!! А потом его забирают на неделю — и каждый раз я вижу боль на его лице!!! Каждый раз его отнимают против нашей воли, разлучают нас… Он чувствует, что его обманывают, он боится… А няньки — да они его не любят!!! Они просто бессердечные истуканы… Я пыталась забрать его, пыталась не отдавать, я даже ранила одну из служанок, так они уже третью неделю не дают мне с ним видеться! Третью неделю!!! И я должна умолять королеву смилостивиться, унижаться перед ней — чтобы она просто забыла о моей просьбе! Да будь она проклята!!! Будь они все прокляты, твари!!! И ты будь проклят, коль служишь этим подлецам! Прочь!!!
Поклонившись, я отошел от впавшей в истерику женщины. Н-да, вот это эмоции… Такое чувство, что я действительно оказался рядом с клеткой, в которой беснуется дикая тигрица, не меньше…
Сделав несколько шагов, я случайно споткнулся об отброшенную Лейрой книгу. Чуть помедлив, поднял отпечатанный на новомодных станках томик и с удивлением прочитал на обложке: «История благородного дона Мигеля и его верного слуги Серваста». Неужели?! Бросив быстрый взгляд на отвернувшуюся женщину, чьи плечи по-прежнему дрожали в немых рыданиях, я в смятении подошел к фонтану и положил книгу на бортик.
Неужели выбор книги как-то связан со мной?!
Вечером, после смены, я с удовольствием растянулся на кровати, прихватив с кухни кувшин с неплохим красным вином и жирный, сочный окорок. Есть в общем зале не было желания, впрочем, чуть позже можно будет заказать и сыр, и запеченную птицу, и фрукты, и еще вина… Может быть, попросить, чтобы пригласили ко мне женщину? Этот постоялый двор далеко не самый худший в столице, и здесь всегда приводят свежих, чистых и опрятных девушек, которых никак не назовешь представительницами самой древней профессии.
Пару секунд я всерьез размышляю над подобной возможностью, но вскоре ясно понимаю, что в этот вечер присутствие другой женщины не скрасит моего одиночества, а лишь обострит его.
Может, у меня получится как-то повлиять на королеву? В конце концов, когда-то мы с Софией были дружны — если так можно сказать. По крайней мере, во время путешествия из Ванзеи в Республику мы могли позволить себе недолгие, но доставляющие обоим удовольствие беседы… У королевы не каменное сердце, если она позволит княгине видеть сына не раз в неделю, а хотя бы три, да не по полчаса, а по полтора-два… Ведь этим она расположит к себе Лейру, а уж если благодарная женщина узнает, кто помог ей чаще видеться с ребенком, я заслужу признательность красавицы и право уединяться с ней. А там кто знает…
Плохая мысль. Ведь мне прекрасно известно, как княгиня попала во дворец. Я рассказал ей далеко не все — например, умолчал о том, как сражался под началом молодого Алькара де Монтара в битве у Волчьих Врат, когда брат королевы возглавил войско Республики… Лейра служит лехам чем-то вроде ошейника для князя Торога — они играют на его привязанности к семье. Но если он узнает, что супруга допустила измену… М-да, восстание может полыхнуть в третий раз… И его виновника король Якуб лично поджарит на самом жарком костре!
Впрочем, как у нас говорят, кто не рискует, тому не быть королем. Глупая поговорка, но ведь что-то в ней… В конце концов, я могу помочь Лейре чаще видеть ребенка, и обязательно сделаю это — а уж там как пойдет. С такой женщиной будет только так, как она сама того захочет и позволит…
М-да, а если представить, всего на мгновение допустить мысль, что когда-нибудь я пробьюсь в сердце красавицы, добьюсь сладкого мига близости… Разве мне будет этого достаточно? Разве я не захочу большего?! Я ведь впервые испытываю к женщине нечто подобное, впервые сам не могу разобраться в ворохе собственных чувств…
Как же все непросто…
Сам того не заметив, я взял в руки гитару, стоящую в изголовье кровати, — и вот уже как минуту наигрывал что-то грустное в такт невеселым думам. Когда же сосредоточился на игре, из уст полилась старая песня ванзейских дворян:
Глава 4
Серхат с чувством читает популярные среди молодежи рубаи, одновременно скобля голову отточенным до бритвенной остроты кинжалом. Подбородок уже выскоблен до синевы, вот и взялся теперь за макушку…
— Осторожнее со словами, брат: ты же знаешь, ени чиры под страхом казни не пьют вино в походе.
— Э, баш каракуллукчу! Пусть радуются, что я после сегодняшнего и вовсе не напился! Ох, дорого нам встала смерть командира склабинов…
— Кого?
— Вражеского командира, кого еще? Ты же сам его срубил…
— Да нет! Как ты их назвал?
— Склабинов-то? А разве ты не знал, баши?! Эйя сакалаби, или склабины. Когда-то и лехи, и руги, и рогорцы были единым народом, довольно известным на Востоке. Более того, в Халифате специально покупали мальчиков-склабинов и растили из них воинов для тяжелой пехоты. Помнишь уроки истории, командир? Легкие всадники пченги из зависимых кочевых племен начинали бой в первой линии, ее называли «утро псового лая». Затем следовала вторая линия, состоящая из конного ополчения наибов и их слуг — наподобие наших сипахов.
— Помню. «День помощи».
— Вот! А в третьей линии маршировала тяжелая пехота с огромными, штурмовыми щитами и длинными копьями — «вечер потрясений». Так вот ее предпочитали формировать из мальчиков-склабинов. А сегодня их потомки нам как раз и врезали… Да…
— Выходит, они были как ени чиры?
— Выходит, так.
На пару мгновений повисла тягостная тишина. Ее прервало рассерженное шипение — Серхат порезался и отбросил в сторону кривой кинжал.
— А все ж таки, Алпаслан, ты молодец! Такого воина лично обезглавил! Жаль только, склабины отбили тело…
Да они не просто тело отбили. Они нас всех едва не перебили — из боя вышло менее трех десятков моих серденгетчи. После гибели командира часть панцирных всадников буквально взбесилась — дрались столь остервенело, будто презрели смерть.
Раздраженно поморщившись, коснулся виска — его пробороздила глубокая царапина. А ведь если бы не крепкий маленький шлем под дюльбендем[14], который тем не менее прорубили… Да, ударили всадники страшно. Если бы не поспевшие к нам братья-стрелки, еще неизвестно, болтали бы мы с Серхатом сейчас или остались бы там, на поле перед воротами…
Но так или иначе склабины (вот ведь забыл!) отбили тело вождя и сумели отступить в крепость. Не все, конечно, но около сотни всадников и полторы пехоты точно спаслись. А пыл азепов и серденгетчи, пытающихся на плечах отступающих ворваться в укрепление, остудил плотный залп со стен — откуда-то подоспели стрелки склабинов. Впрочем, разве непонятно откуда? С южной стены, где они с большой кровью для штурмующих также отбились… М-да…
Еще раз взглянув на насвистывающего рубаи и бреющего макушку Серхата, я с болью в сердце вспомнил лица павших сегодня воинов, лица Бейбарса, Алпа, Арыкана… Десятника мечников нанизал на палаш убитый мной полководец, а командиры стрелков и хумбараджи пали под клинками панцирной конницы…
От тяжелых воспоминаний меня отвлекли осторожные шаги, раздавшиеся слева. Рука тут же легла на рукоять ятагана, хотя чего можно бояться в сердце огромного лагеря султанской армии?! Разве что склабинов настолько озлила смерть их командира, что они решились достать меня прямо здесь?! Да нет, это глупость!
Между тем в свете костра показался источник насторожившего меня шума — высокий вестовой, одетый, однако, чересчур пышно для обычного бойца. Чауш.
— Господин Алпаслан, — учтивый поклон и легкая улыбка, — вас приглашает к себе стамбу агасы.
Беркер-ага?! Муж матери?! Да это же… А впрочем, кто еще мог отправить именно за мной благородного всадника чауша?
— Так не будем же заставлять ждать столь достойного мужа!
Командир корпуса ени чиры не изменился с нашей последней встречи. Это в прошлый раз я его еле узнал: годы берут свое, и некогда поджарый Беркер-ага раздобрел, на его лице с тонкими чертами явственно проявились морщины, а густая и в прошлом черная борода засеребрилась седыми волосами. Зато движения стамбу агасы сохранили прежнюю грацию и пластичность искусного воина.
— Заходи же быстрее в шатер, гордость очей моих!
Несколько торопливо шагнув навстречу, отвечаю искренней улыбкой на столь радушное приветствие и заключаю в объятия распахнувшего руки Беркера-ага.
— Ты возмужал, мой мальчик… Возмужал… Что же, гость священен, так быстрее садись к накрытому дастархану! Ты не увидишь здесь ни свежих фруктов, ни домашних сластей, что так любил в детстве, зато я могу угостить тебя дивным пловом! А под пресные лепешки отлично пойдет кебаб из бараньих ребрышек! А вот к ним острый соус с томатами и чесноком…
Нет, мы неплохо ели на марше, в походных котлах всегда варилась жирная шурпа, а в казанах поспевал плов с жирной бараниной, но до такой роскоши нашей еде было очень далеко. Один только запах едва ли не лишил меня чувств — запах исключительно дорогих приправ и нежнейшего, самого сладкого и жирного мяса молодого ягненка. А уж о таком деликатесе, как зажаренные на углях, с дурманящим запахом дыма и истекающие обжигающим соком бараньи ребрышки, мы могли лишь мечтать.
Меня не пришлось уговаривать: взяв горсть жирного, пряно пахнущего плова, я сглотнул набежавшую слюну и тут же отправил в рот невероятное, самое вкусное из того, что я пробовал когда-либо, яство… Впрочем, я изменил свое мнение, оторвав зубами от ребрышек первый кусок мяса, до того макнув его в соус…
На пару минут я забыл обо всем на свете — кроме ароматного плова и кебаба, я метал еду в рот, словно в животе у меня вдруг появилась бездонная бочка — одним словом, лопал много и с удовольствием. И лишь поймав насмешливый взгляд хозяина, осознал, что веду себя неподобающим образом. Следующий кусок мяса я отправил в рот уже неспешно и принялся тщательно жевать.
Беркер-ага одобрительно улыбнулся.
— Угощайся кизиловым шербетом, дорогой, сегодня он чудо как хорош. — Стамбу агасы наполнил мой кубок прохладным, приятно пахнущим напитком, после чего налил себе — все как подобает по традициям восточного гостеприимства.
— Ну что же, мой мальчик, я поднимаю кубок за тебя! Ибо ты сегодня сразил ни много ни мало, а правителя всех этих земель, кагана Рогоры!
Я поперхнулся и долго кашлял, пытаясь осознать услышанное:
— Но… как?!
Гостеприимный хозяин позволил себе лукавую улыбку:
— Ты спрашиваешь, потому что удивлен, что их каган сам вел людей в бой? Или как мы узнали, с кем именно ты бился?
Недолго поразмыслив, я с легкой опаской — чувствуется ведь какой-то подвох — ответил:
— Думаю, и то и другое.
— Тогда начну со второго. — Стамбу агасы крепко шлепнул себя по согнутой ноге, демонстрируя глубокое удовлетворение. — О том, что сраженный тобой воин был знатного происхождения, можно судить по доспеху — да ты и сам заметил серебряные насечки на его броне. А вывод, что он был именно командиром, и немалым, мы сделали из-за знаменосца, сопровождавшего павшего. Верно?
— Все верно, уважаемый Беркер-ага. Несший знамя воин пал от стрелы.
Поделиться книгой: