Покойный просил цветов не приносить

У меня хватило совести покраснеть.

— Еще бы! — сказал я. — Просто слабости Свена лежат на поверхности, а люди любят болтать именно о слабостях.

— Я не «люди», — заметила она. Не знаю, что она хотела этим сказать.

— Мы со Свеном дружим с детства, мы выросли по соседству, но об этом вы, конечно, слышали. Жили мы в Беруме. У каждого из нас был старший брат, и вместе мы составляли неразлучную четверку мальчишек — не хуже и не лучше других подобных четверок. Правда, Свен и Эрик обожают окружать себя всякой мишурой. Но пусть это вас не вводит в заблуждение. Потому что за этой мишурой кроются два самых достойных и честных парня во всей Норвегии.

— Знаю.

Знает, а все же спросила меня. Может, у нее все-таки есть сомнения насчет Свена, она ведь знакома с ним не так давно, как я?

— Я учитель, классный руководитель 5-го «английского» класса в школе Брискебю.

— Замечательно, — сказала она.

— Верно, — подтвердил я. — Совершенно с вами согласен.

— И вы не окружаете себя мишурой?

— Нет, — ответил я, — у меня другие комплексы.

Чертова девчонка! Если бы нам пришлось ехать дольше, она бы выпытала у меня всю историю моей жизни, и я поднес бы ей все подробности на серебряном блюдечке. Она сидела неподвижно, прислонившись к дверце машины, и задавала свои странные прямые вопросы.

— И все девочки в классе в вас влюблены, — продолжала она.

Эти слова меня задели. Я обернулся и посмотрел ей в глаза, но на лице Лизы не было ни малейшего ехидства — она улыбалась краешком губ и просто констатировала, что все девчонки в меня влюблены. Раз она так считает, видимо, так и есть. Всех женщин связывает таинственное родство душ, она наверняка опирается на собственный школьный опыт.

Лиза помолчала. И, глядя, как она сидит вот так молча, забившись в уголок, я снова почувствовал, что она чем-то огорчена. Может, настал мой черед задавать вопросы? На прежде, чем я успел что-нибудь сказать, она выпрямилась и потерла пальцем морщинку на переносице.

— Высадите меня здесь, пожалуйста, — попросила она. — Я хочу взять такси.

— Вы не хотите, чтобы я довез вас до дому?

— Нет, спасибо, лучше я возьму такси.

Я остановил машину и вышел. По другую сторону Хегдехеугсвайен стояли пять свободных такси.

— Спокойной ночи, Лиза, — сказал я. — Спасибо за поездку. Надеюсь, мы еще встретимся.

Она стояла неподвижно, глядя на меня в упор. Спокойные серые глаза оказывали на меня удивительное действие. Мне было жаль, что не я тот учитель, в которого она была влюблена, когда училась в пятом классе.

— Я надеюсь, мы еще встретимся, — повторил я.

— Безусловно, — сказала она. — Ведь я выхожу замуж за Свена.

Я поехал прямо домой. Клюшки я, как всегда, оставил на заднем сиденье машины.

Настроение у меня было скверное. Я посмотрел на часы — прошло уже полчаса, я заказал такси по телефону, попросив, чтобы машина ждала Свена на стоянке перед гольф-клубом.

Мне было над чем подумать. Свен хотел поговорить со мной, что-то его беспокоило, но выжал я из него только одно: кто-то должен защитить Карен. Что за дичь? Что Свен имеет в виду? А тут еще Лиза, сероглазая Лиза с «серьезной» морщинкой над переносицей, Лиза, от которой пахнет легкими сухими духами, напоминающими запах гвоздики на солнце, выходит за Свена замуж.

За Свена с его вишневым «ягуаром», с перстнем на мизинце и постоянным столиком в ресторане «Бристоль». И все-таки вкус у Свена отменный. Я это знал всегда.

Я приготовил для себя порцию мартини. Приготовил на американский манер, ополоснув пустую бутылку из-под вермута стаканом джина. Выпив залпом напиток, я лег в постель и сразу же уснул.

Но странно: последнее, о чем я подумал, были не серые глаза Лизы, а желтый трамвайный билетик, выпавший у Свена из кармана на зеленую траву холма между седьмой и восьмой лунками трассы для гольфа.

Будильник зазвонил в начале седьмого — я сразу вскочил. В голове у меня была одна-единственная мысль: трасса для гольфа.

Правда, я уже сказал, что играю в гольф не из любви к искусству. Честно говоря, по-моему, гольф — на редкость скучная игра.

Я играю в гольф, чтобы иметь право с легкой душой неторопливо брести по трассе Богстада между семью и восемью часами утра. И эту возможность дает мне сумка с нехитрым набором клюшек.

Некоторые люди предаются размышлениям за стойкой бара.

Что ж, отличное место для вышеупомянутой цели. Другие совершают пешие прогулки по Нордмарку или часами сидят на рыбалке. Тоже прекрасное занятие. Но если ты хочешь насладиться медитацией в ее чистом виде, пребывая в ладу с самим собой, насколько это вообще возможно, нет ничего лучше утренних часов в Богстаде.

Небо над зелеными полями — не просто голубое пространство, а необозримый голубой купол, колокол из светящегося, наполненного воздухом стекла. Солнце медленно перемещается по нижнему краю колокола, и на землю просачивается прохладный золотистый свет. Тишина неизмерима и была бы бесконечна, если бы ее не нарушали иногда стайки ласточек, пятнышками сажи возникающие на фоне бледно-голубого стекла.

Трава на трассе коротко подстрижена и влажна от росы. А в богстадской бухте под сенью окаймляющих ее с севера скал темнеет вода.

Прихватив сумку с четырьмя клюшками — деревянной, двумя стальными и паттером, я двинулся в путь. Я взял с собой всего два мяча. Играть я решил одним и самому искать его, даже если заброшу его невесть куда. Вторым я запасся просто для страховки.

Я бродил в полном одиночестве. Вокруг не было ни души, а на стоянке ни одной машины, кроме моей собственной. Я знал, что впереди у меня почти полтора часа — другие ранние пташки появятся не раньше восьми. Они мне не помешают, потому что к тому времени я уже доберусь до пятнадцатой лунки.

На первой стартовой площадке я воткнул подставочку в землю, положил на нее мяч, вынул из сумки деревянную клюшку. И изо всех сил ударил по мячу. По обыкновению я прижал правый локоть слишком рано. Однако на сей раз мне повезло больше обычного, потому что мяч полетел почти в нужном направлении и довольно далеко. Я засунул деревянную клюшку обратно в сумку, извлек стальную, взвалил сумку на плечо и зашагал вниз по склону к первой лунке.

Ничто не омрачало моего настроения.

На первой лунке я сделал всего на один удар больше. Ободренный таким небывалым успехом, а может, просто случайным везением, и довольный собой, я зашагал дальше. Со второй лункой мне тоже повезло, и я продолжал свой путь к третьей лунке на лесистом участке у Фоссума. Но у четвертой лунки мяч по обыкновению угодил в «долину смерти«. Пришлось немало потрудиться, прежде чем мне удалось его оттуда выбить.

Свен недавно был на похоронах. Как видно, о похоронах и о Свене я вспомнил из-за «долины смерти».

Я двинулся к пятой лунке, на мысу, потом поднялся по склону к шестой и наконец подошел к седьмой — теперь мне надо было перебросить мяч через маленькую бухточку к восьмой лунке.

И тут я снова увидел его.

Билетик лежал на подстриженной бархатистой траве на том же месте, что накануне вечером. Но на этот раз я наклонился и поднял его. Он был влажным от утренней росы, я расправил его и сунул в карман куртки.

А потом пошел дальше по длинной трассе, одну за другой оставляя лунки за собой. Но мое радостное настроение испарилось. Меня занимал желтый трамвайный билетик, лежавший в кармане у самого сердца.

Я посмотрел на часы. Было около восьми, я уже управился с семнадцатой лункой. И теперь с опаской готовился к восемнадцатой.

Если между седьмой и восьмой лунками мяч неизбежно попадает в воду, то, когда метишь в восемнадцатую, он с той же неизбежностью попадает в заброшенный песчаный карьер, который тянется вдоль линии удара. Расстояние между семнадцатой и восемнадцатой лунками — метров пятьсот, его полагается преодолеть за пять ударов. Но если мяч угодит в песчаный карьер, ты можешь вообще оказаться за пределами трассы.

С первыми двумя ударами я справился отлично. Но на полпути между двумя лунками, на травянистом спуске к карьеру, при третьем ударе мяч отклонился от курса. Конечно, я бы мог оставить его на дне карьера. Но я тщеславен, и мне бы не хотелось, чтобы другие игроки, которые временами тоже забрасывают мяч в карьер, спустившись туда, обнаружили бы там дюжину мячей с меткой «М. Б.».

Положив сумку на землю, я взял в руки клюшку и стал спускаться вниз в песчаный карьер.

Мяч упал довольно удачно — я увидел его сразу. Он скатился всего метра на два вниз по склону. «Удобная позиция, чтобы поупражняться в ударе из бункера», — подумал я.

Я взмахнул клюшкой и, пытаясь не забыть о правом локте, ударил по мячу.

Ш-ш-ш — прошелестело в песке. Промазал. Я ударил вторично.

Ш-ш-ш, вжик! — послышалось на сей раз, и мяч вылетел из карьера.

Но звук, который я услышал, был вызван не ударом клюшки о мяч. Он был резче и жестче. Я разрыл клюшкой песок.

Стальная клюшка ударилась о перстень с печаткой, который носил Свен, — перстень, который для меня всегда был как бельмо в глазу.

Но тут был не только перстень.

Перстень сидел на пальце Свена, на руке Свена, торчавшей из песка возле восемнадцатой лунки на богстадской трассе для игры в гольф.

Глава 2

Я оцепенел, не в силах поверить в реальность происходящего.

От росистой, влажной травы над карьером поднимался туман. Солнце уже припекало, на огромном небесном куполе синева стала понемногу вытеснять опаловые тона. Пролетела стайка дроздов. «Небось склевали за лето всю вишню», — почему-то подумал я.

Я не понимал, что мне следует делать. В первые минуты мое потрясенное сознание заволокло какой-то дымкой, ощущения притупились, мне казалось, что я сплю.

Но потом странный сумрак рассеялся, и я понял, что это не сон.

На мгновение мелькнула сумасшедшая мысль о пятнадцати мальчишках из 5-го «английского». О пятнадцати мальчишках, которые совершенно справедливо считали, что к девочкам я питаю большую слабость, чем к ним.

Пятнадцать славных, озорных, дерзких и застенчивых мальчишек, которые имели самое сумбурное представление о том, какого типа мужчинами им хочется стать, и поэтому подражали всем типам зараз. Может ли быть, что это сделали они? Что это просто какой-то фантастический розыгрыш? Нет, даже мальчишки из 5-го «английского» знают, где проходит черта. А это далеко за чертой…

Вокруг не было ни души.

Песчаный карьер был пуст — заброшен и пуст. Я стоял, зарывшись ногами в песок, как стоял в ту самую минуту, когда ударил по мячу. Правая рука сжимала клюшку. Я огляделся.

По песчаному склону к тому месту, где лежал Свен, тянулся след как бы небольшого обвала. Мои собственные следы шли по кривой к тому месту, где я стоял. А там, где прошло подобие обвала, в самом низу по песку тянулись какие-то полосы. Но оттуда, где я стоял, следы поднимались и вверх по склону.

Я нагнулся и стал щупать пульс Свена — пульса не было.

Наверно, это было глупо, но я взял горсть песка и осторожно засыпал мертвую руку. Словно чтобы не видеть, как рука Свена, мертвая и окоченевшая, торчит из песка. Положив клюшку на землю, я стал подниматься наверх, стараясь ступать в свои же собственные следы.

«А сумка Свена с клюшками? — вспомнил я вдруг. — Где она?» Но я не в силах был думать сейчас об этом — полиция разберется.

И я зашагал к зданию клуба. Трасса уже не была моим мирным Эльдорадо, моим Эдемом, где можно предаваться медитации, наслаждаясь покоем в золотистом утреннем свете под опаловым небом. Вокруг меня под синим безоблачным небом расстилались обыкновенные зеленые поля, а дорога вела всего лишь к зданию клуба и к телефонной кабине. Мне нужен был номер 42-06-16. Номер уголовной полиции Осло. Этот номер время от времени сообщали в вечерних новостях. Я помнил его наизусть.

И я позвонил в полицию.

У телефонной кабины в раздевалке сидел одинокий тренер. Я сказал ему, что произошел несчастный случай, и попросил, чтобы он задержал игроков, которые скоро начнут приходить, и убедил их вернуться в город. На стоянке уже было несколько машин.

— Человек десять-двенадцать недавно начали игру, — объяснил тренер.

— Пусть продолжают, — сказал я. Они еще не скоро окажутся у восемнадцатой лунки. Если они играют обычный раунд, это займет у них не менее двух с половиной часов. К тому времени полиция давно будет на месте.

— Я жду у карьера между семнадцатой и восемнадцатой лунками, — сказал я тренеру. — Когда приедут полицейские, пришлите их ко мне.

Тренер ни о чем меня не спросил. Он принадлежал к той редкой и достойной категории людей, которые готовы выполнить поручение, не задавая лишних вопросов. Поэтому я был уверен, что он сумеет не допустить на трассу игроков, которые еще приедут.

Я остановился на краю карьера и стал ждать полицию.

Они прибыли на двух машинах, по счастью, без сирен. Не знаю, как они ехали по городу, но здесь они совершенно бесшумно, хотя и очень быстро, подкатили к стоянке метрах в двухстах от того места, где я стоял. В мгновение ока семеро мужчин в сером выскочили из машин. Тренер указал им в мою сторону, и они зашагали к карьеру.

Тут я узнал в одном из них Карла Юргена Халла. Стало быть, он дежурил в полиции, когда я позвонил. Он был все так же худ и ходил все той же чуть скользящей походкой, как много лет назад, когда мы готовились к предварительному экзамену[2] в университете. Моя мать говорила, что у Карла Юргена не глаза, а рентгеновские лучи.

— Там судовладелец Свен Холм-Свенсен, — сказал я. — Он лежит внизу засыпанный песком. Он мертв.

Полицейские обернулись и посмотрели вниз, в неглубокий песчаный карьер.

— Следы, которые ведут вон к той клюшке, — мои, — продолжал я. — Клюшка тоже моя. Я хотел ударить по мячу… и ударил… по его руке.

— Почему, черт возьми, вы его не выкопали? — спросил один из приехавших. В руке у него была небольшая черная сумка. «Врач», — подумал я.

— Проверьте, может, он жив, — распорядился Карл Юрген.

Врач спустился в карьер. Он прошел там, где раньше прошел я, ступая рядом с моими следами, отодвинул клюшку, и я опять увидел руку Свена, торчащую из песка. Врач пощупал пульс.

— Он мертв. Rigor mortis[3] наступило много часов назад.

— Перекройте спортивную трассу, — приказал Карл Юрген одному из полицейских. — И позвоните, чтобы прислали еще людей.

И мощный аппарат заработал.

Первым за дело взялся фотограф. Вспышка мигала без остановки. Фотограф стоял на холме и фотографировал карьер сверху, потом спустился вниз и делал снимки внизу. За ним в карьер спустился полицейский. Этот подобрал мою клюшку.

Полицейский был в перчатках. «Отпечатки», — подумал я. И тут меня в первый раз пронзила мысль, что я могу оказаться подозреваемым номер один.

На стоянку заворачивали все новые машины. Впечатление было такое, будто все вокруг кишит людьми в сером.

Потом Свена откопали из песка. И снова замигала вспышка. Мне казалось, что процедура тянется уже много часов подряд. Если бы не люди в сером, я бы отвернулся, чтобы не видеть. Но с другой стороны, мне хотелось узнать, каким образом убили Свена. Свен был моим другом, и кто-то вот так беспощадно расправился с ним.

Свена застрелили. Застрелили с очень близкого расстояния.

Потом тело унесли. Унесли на носилках, накрыв одеялом. Тело Свена, который накануне вечером сказал мне, что не хочет, чтобы ему на гроб приносили цветы. Я содрогнулся.

И мало-помалу я вышел из ступора. Меня захлестнула боль, но к ней примешивались ярость и ненависть к убийце Свена. Карл Юрген Халл должен найти убийцу, а если не найдет он, найду я сам.

— Расскажи все, что знаешь, Мартин, — сказал Карл Юрген.