Звездочка

Через неделю выгрузка была окончена. Рабочих рук у мужчин прибавилось, так как Шарлотта и Анна тоже заявили желание заняться разгрузкою и работали не хуже мужчин.

— Теперь мы примемся за постройку ледяного дома, — сказал капитан, — а там и за разборку «Британии». Дни, как видите, заметно убывают, и к наступлению вечной ночи нам надо быть совершенно готовыми, чтобы встретить это время во всеоружии.

Место между скал, отысканное капитаном, было вполне одобрено колониею, а потому тотчас же принялись строить среднюю общую комнату. Прежде всего, в середине поставили печь, а затем начали выводить стены, из ровных глыб снега. Комнату сделали круглою, а потолок свели в виде палатки, к трубе от печки. Чтобы снег не подтаивал от жара трубы, ее обложили деревом и смазали цементом, оказавшимся на пароходе. Эта круглая гостиная была большая и светлая, потому что в окна вставили рамы со стеклами, взятыми из кают парохода. В ней было шесть дверей и шесть окон, на ровном расстоянии одно от другого. Пять дверей вело в пять небольших круглых спален, сделанных точно также в виде палаток, с небольшими окошечками. В каждой из спален поставлено было по две кровати, по два стула и стол. Шестая же дверь шла в такую же большую комнату, как и гостиная, но ход в нее шел через небольшой коридор. В этой круглой комнате была и кухня, и кладовая и баня, куда обязательно должны были каждое утро являться все и окачиваться водою.

Глыбы снега, лежавшие нетронутыми доселе целые века, теперь обделывались и подвозились на лошади, на сколоченных наскоро дровнях. Постройка эта заняла всего три дня, а на четвертый, тут же поблизости, принялись за постройку скотного двора. Его постройку повели так, чтобы в него можно было попасть прямо из кухни.

V

К половине марта все было уже готово и решено было перебраться на новоселье. В день переезда Марья Ивановна, за утренним кофе, объявила, что теперь у них уже не две собаки, а целый десяток, так как у Темзы родилось восемь щенят.

Известие это было встречено, как хорошее предзнаменование, означавшее, что жизнь в новом доме потечет счастливо. Так, по крайней мере, решил Шварц.

Позавтракав, вся колония принялась за переноску остальных вещей с парохода. В последние дни колония помещалась уже не в общей каюте, так как из нее были взяты камин и печка, а в каюте второго класса.

Когда вечером зажгли лампы в новой гостиной, то все были очень довольны, в особенности, когда Марья Ивановна подошла к фортепиано и спела хорошенькую народную песенку.

Каждая спальня имела дверь и могла запираться, но капитан советовал спать с открытыми дверями, для того, чтобы было теплее.

— Теперь у нас жарко, потому что на дворе не особенно холодно, но ведь здесь, под 68° 45′ южной шир. и 51° зап. долг., будет так холодно, что страшно будет высунуть даже нос. Вот тогда-то, пожалуй, придется нам поставить еще чугунку, или же топить ночью.

Кроме фортепиано, в гостиной стояли мягкие диваны, кресла, столы и стулья, так что наши путешественники иногда забывали даже, что живут в снежном доме.

На другой день после переезда опять началась работа. «Британия» понемногу разбиралась и лес, на лошади и осле, отвозился от берега, выше, к тому месту, где предполагали устроить мастерскую. Мастерскую сделали тоже из снеговых глыб, но так как ее надо было сделать очень высокою, то своды устроили из железных полос и толстых досок, которые положили на скалы. Так как вскоре должна была наступить многомесячная ночь, то в мастерской подвесили к потолку все лишние лампы, чтобы иметь возможность работать во время многомесячной тьмы.

Капитан работал с необыкновенною энергиею и своим рвением воодушевлял всех. Два раза в неделю, все мужское население отправлялось на охоту за тюленями и на тюленях училось стрелять.

— Куда нам такую массу тюленей? — спрашивал Шварц.

— Собак кормить, — отвечал Кархола.

— А шкуры их нужны нам для обуви, — прибавлял капитан.

К апрелю месяцу убито было до сотни тюленей и наловлена масса рыбы, которую зарыли в снег, около кухни.

В один вечер, Шварц, вернувшись из скотной, заявил, что сена осталось уже немного, хотя овса хватит еще надолго.

Решено было уничтожить лошадь и осла, которые теперь, с окончанием перевозки, оказались излишними, и сохранить оставшийся корм для коров, тем более, что они в то время давали молоко. К такому безжалостному решению пришли не только по необходимости, но даже и в том соображении, что животные не могли бы перенести периода постоянной ночи.

В тот день, когда началась постройка нового судна, которое предположено назвать «Ковчегом», работы в мастерской продолжались всего два часа, потому что поднялась такая метель, что переходить за лесом в крытый сарай не было никакой возможности. В этом же сарае хранились груз, уголь и провизия. Наши рабочие, все занесенные снегом, явились домой и порешили в дурную погоду не выходить из дома.

— В самом деле, это завывание ветра наводит страшную тоску, — говорил мистер Пализер, — а когда мы все вместе, как-то легче на душе.

В два часа было уже совсем темно: поставив стол около камина, мужчины сели шить себе сапоги из тюленьих кож, а женщины принялись за приготовление к ужину пельменей из рыбы.

— Это сибирское кушанье, действительно, прекрасно и удобно, — заметил Пализер, — в короткое время наша дорогая хозяйка-капитанша заморозила уже целый мешок пельменей.

— Мы будем их делать каждый вечер, до тех пор, пока не наделаем на всю зиму, — отвечала капитанша на замечание Пализера.

В это время дверь из кухни отворилась и вошел Шварц. Сняв шубу, он торжественно сказал:

— Поздравляю с приращением нашей колонии! У нас шестнадцать поросят!..

— Сегодня я осматривал наших животных, — сказал капитан, — и нахожу, что необходимо зарезать овец, потому что они худеют; следовательно, если мы их не съедим, то их съедят наши собаки, а у них, кроме запаса тюленей, есть еще целая лошадь и осел.

Предложение капитана было принято, овцы зарезаны, а мясо отправлено в кладовую. Недели через две, когда дней вовсе не стало, участь овец разделили и свиньи; их тоже закололи, оставив только поросят.

Чтобы животным было теплее, в скотной поставили печку и изредка ее протапливали. Вообще же, все заметили, что с наступлением бесконечной ночи, животные как-то заскучали. Собаки, может быть, тоже заскучали бы, если бы целый день не были с людьми и только на ночь уходили спать в кухню.

В самый Светлый праздник, с утра, была вьюга и шел снег. Три дня сидела наша компания взаперти, потому что действительно нельзя было выйти.

— Надо бы рыбы и угля, — заявила капитанша на четвертый день, — да и скотину мы уже три дня кормим сухою рыбою и зерном.

Решено было добраться до кладовой.

Когда строили кухню, то, в виду того, что дверь могло занести снегом, ее привесили так, что она отворялась внутрь, и только благодаря этой предусмотрительности можно было пробраться из кухни под открытое небо. Снегу нанесло две сажени и хотя сарай и мастерская были тут же, недалеко, но все-таки добраться до них было трудно.

— Вот что надо нам делать, — сказал капитан, осмотрев насос, — чтобы не трудиться и на будущее время, надо рыть коридор в сараи, и по этому коридору мы будем ходить. Снег совсем рыхлый, а если где и обвалится, то это не важно. Сережа, приготовьте ночники, они нам понадобятся при рытье туннеля.

Отрыв выход из кухни на верх, мужчины принялись вырезать глыбы снега и наваливать их на сани, которые вывозили собаки. Коридорчик делался в полтора аршина ширины и два с половиною вышины. Ночники из тюленьего жира начали тотчас же нагревать коридорчик, освещая его в то же время, и стены от теплоты покрылись ледяною корою, сначала, впрочем, очень тоненькою.

— Завтра мы укрепим потолок палками и железом, чтобы не обвалился, — сказал капитан, — а теперь покуда достаточно и этого. Вы, Кархола, опытный человек, — обратился он к шкиперу, — так как бывали у эскимосов; выйдите на верх и определите поточнее: где находится дверь в сарай?..

Через несколько минут Кархола стал рыть сверху.

— Довольно, довольно, теперь знаем, — крикнули ему из коридора.

Через минуту Кархола был уже внизу и прямо пробежал в кухню. Он так озяб в эти несколько минут прогулки наверху, что даже испугался, не отморозил ли щеки или носа?

— Все цело, — успокоила его Марья Ивановна.

Скоро рабочие наткнулись на дверь и дело было слажено. Выбрав из сарая, что было нужно, они стали делать коридор и в мастерскую.

С этой поры, заживо погребенные целый месяц не выходили на мороз. Коридоры их держались отлично, а чтобы добыть себе воды, они брали глыбу снега и оттаивали ее в кухне.

День распределялся так, что плотничать уходили поутру и работали до трех часов, а в три часа уже все сидели вместе и не расходились. Мистер Пализер, живший в одной комнате с Сережею, вставал при его помощи только к трем часам и выходил в общую комнату.

К концу июня все сильно утомились этою подземною жизнью. На воздух выходил только капитан и когда видел южное сияние, то сейчас же оповещал всех.

— Девочки, идите гулять. — часто говорил он немкам, — вы ведь точно мертвые, в вас кровинки не видно…

Немки иногда слушались и выбегали минут на десять, но капитанша постоянно говорила, что ей нет времени, и действительно, дела у нее было не мало.

Однажды, вечером, капитан посмотрел на жену и заботливо заметил ей, что она страшно бледная.

— Мне сегодня нездоровится что-то, — отвечала Марья Ивановна.

У всех присутствующих как бы защемило в душе. На следующий день Марья Ивановна хотела было встать, но уже не могла и тут началась ужасная жизнь в подснежном дворце. Все суетились около больной, очень скоро лишившейся сознания, все смотрели друг на друга в тревожном страхе и боялись, что мысль их отгадана. Капитан забыл все, и еду и постройку, и не отходил от больной. Мистер Пализер взял аптеку в свое ведение и лечил больную как умел. Три недели капитанша, превратившаяся в скелет, боролась со смертью; она постоянно бредила.

— Сэрежэньки, — просил капитан, — послушайте, что она говорит, может быть ей надо чего-нибудь; с тех пор, как она потеряла сознание, она говорит только по-русски.

— Она постоянно говорит о лете и о цветах, — отвечал Сережа.

— Бедная женщина! — заметил Пализер. — Это на нее подействовал мрак!..

— Солнце выходило вчера на четверть часа, — сказал Шварц, — не разгрести ли нам около окошек?

— Непременно, непременно и как можно поскорее, — заговорили все и тотчас же все бросились за лопатами и кирками.

При больной остался только муж да Пализер.

Работа быстро закипела. Несмотря на сильный мороз, никто из мужчин не пришел погреться до тех пор, пока окошко в комнату Марьи Ивановны не было откопано.

Когда на горизонте показалось багровой солнышко, лучи его упали в комнату больной.

Марья Ивановна дышала как будто спокойнее. Капитан нагнулся к ней и тихо сказал:

— Мэри, посмотри, родная, вечный мрак кончился!..

Марья Ивановна открыла глаза и слабо улыбнулась.

На глазах капитана показались слезы: его жена пришла в сознание и у него явилась надежда на ее выздоровление.

Вечером, в тот же день, она тихо позвала мужа и спросила:

— Долго я была больна?

— Почти месяц, Мэри.

— И видела во сне или в самом деле, что солнышко всходило?

Капитан подтвердил, что это не сон.

— Ну, и слава Богу! — вздохнула она, — выпускайте наших животных на воздух в светлое время, — распорядилась она.

Болезнь Марьи Ивановны послужила уроком и капитан заставлял всех без исключения работать и гулять. Из старых полос железа были сделаны коньки и все мужское население ежедневно занималось катаньем на коньках, пока светило солнце. Оригинальнее всех был бедный Шварц: не умея кататься, но, в то же время, сознавая необходимость движения, он аккуратно каждый день выходил на лед, привязывал коньки, при первом же шаге падал и, сев на лед, глубокомысленно почесывал ушибленное место. Сережа сделал сани, заготовил хомуты и впрягал молодых собак, чтобы приучить их возить даже тяжести. Когда собаки были обучены, катанье на собаках сделалось любимым развлечением всей молодежи.

Когда Марья Ивановна встала в первый раз с постели, мужчины снова принялись за постройку «Ковчега». «Ковчег» строился на громадных полозьях, на которых его предполагали спустить в море. Дни стали прибывать очень быстро и в мастерской работали уже без огня. В первый же хороший, ясный день Марью Ивановну потеплее укутали, посадили в сани и Сережа прокатил ее на собаках. Это было в воскресенье. В три часа солнце село и все собрались в гостиную.

— Господа, — сказал Пализер, — болезнь нашей дорогой Марьи Ивановны не прошла для нас даром. Все мы теперь более прежнего стали заботиться о нашем здоровье. Я же в этой болезни усмотрел для себя указание. Я стар, мне уже семьдесят лет и я так слаб, что могу ежеминутно ждать смерти. Я богатый человек, но, к несчастью, совершенно одинокий. Это одиночество так тяготило меня, что я, кончив свои дела в Англии, поехал разыскивать своего племянника в Америку. В Венецуэле я узнал, что какие-то Пализеры живут в Новой Зеландии, и вот я отправился было туда, но, вместо Новой Зеландии, попал сюда и, вместо неизвестных мне Пализеров, нашел себе наследника, к которому от души привязался. Я говорю о Сереже, которому и хочу оставить все, что имею.

Сережа смутился и начал было говорить, что этого ничего не нужно, но капитан остановил его, сказав, что не его дело рассуждать.

— Из Англии, — продолжал старик, — я выехал с твердым намерением найти себе наследника и там же сделал четыре экземпляра завещания, которые все подписаны нотариусом, стряпчим и мною. По экземпляру я оставил у нотариуса и у стряпчего, а два остальных взял с собою, и вот теперь я впишу в них текст завещания, а вас, капитан, вас, Шварц, и вас, Кархола, прощу присутствовать в то время, когда я буду писать, а потом засвидетельствовать, что писал действительно я.

Все присутствующие были поражены неожиданностью, а Сережа сидел как ошпаренный.

Завещание было написано и прочитано во всеуслышание. В завещании значилось, что всем присутствующим оставляется по тысячи фунтов стерлингов, а Сергею Васильеву остальные пятьдесят тысяч фунтов деньгами и, кроме того, имения Пализера. Когда завещание было подписано, старик передал один конверт Сереже, а другой капитану, и затем попросил Сережу принести из спальни свой сундучок. Из сундучка он вынул разные бриллиантовые вещи и раздал их всем присутствующим.

— Когда меня не будет, носите эти вещи в память обо мне. Я уверен, что вы отсюда выберетесь, — сказал он с убеждением.

В этот вечер все были очень серьезны и разошлись спать раньше обыкновенного.

С выздоровлением капитанши, постройка «Ковчега» пошла гораздо скорее. Когда начался постоянный день, около мастерской устроена была кузница, так что судно строилось не только прочно, но даже красиво. Внизу, вместо балласта, были положены в ящиках все железные вещи, какие только были в наличности. Тут были гвозди, винты, петли, разные домовые приборы, оказавшиеся в числе груза, разные инструменты и полосы железа. Судно предполагалось сделать с палубою, для того, чтобы его не заливало волнами.

С наступлением лета, когда температура средним числом была на 5° ниже нуля, наши обитатели приходили домой только ночевать. С весны прилетели массы разной птицы и запасы дичи ежедневно пополнялись и зарывались в снег, который таял только в полдень. Один раз Сережа вбежал в мастерскую и заявил, что на льду появилось множество маленьких птичек, которые нисколько не боятся его. Тотчас же все мужчины побросали работу и, захватив несколько горстей зерен и ружья, отправились на лед, чтобы настрелять неожиданных гостей на паштет. Стрелять, впрочем, им не пришлось, потому что голодные птички, завидя брошенный корм, целыми стаями бросились на него, так что их просто брали руками. Скоро птичек наловлено было такое количество, что паштеты делались не только несколько дней сряду, но даже ими лакомились и потом, так как значительная часть зарыта была в снег.

Между тем снеговой дворец, обтаявший изнутри и даже несколько снаружи, стал казаться точно прозрачным и при солнечном освещении принимал фантастические формы. Лето наши затворники провели довольно сносно. Русские даже радовались постоянному дню, говоря, что в России еще привыкли к светлым ночам. Судно к лету, однако же, не совсем было готово, потому что настоящий плотник был только один Кархола, который и учил плотничать других. Судно строилось по чертежам, составленным капитаном, и всем непременно хотелось построить судно прочное и хорошее, хотя небольшое.

Но вот наступило 10-е марта, равноденствие на всем земном шаре, и после этого дни стали опять заметно убывать; с каждою неделею дни стали укорачиваться и это подавляющим образом подействовало на всех обитателей подсолнечного дворца; все как-то приуныли, так как впереди предстояло переживать время полной тьмы, страшного холода и снежных заносов.

VI

К концу апреля «Ковчег» был готов совершенно. Все на нем было приспособлено для долгого плавания.

— Ну, господа, — сказал капитан, придя однажды в общую комнату, — «Ковчег» наш готов. Нам остается только положить провиант, сесть самим и плыть. Я предлагаю выйти 10-го сентября, в равноденствие. Море наше будет тогда чисто ото льда и мы направимся к мысу Горн, а там-то уже не трудно будет пробраться на материк.

— Только бы нам пережить эту зиму, — со вздохом сказала капитанша.

— Отчего нам и не пережить ее? — возразил капитан, с тревогою смотря на жену.

— Да ты посмотри! на кого мы стали похожи? — продолжала Марья Ивановна, — ведь краше в гроб кладут! Мы точно мертвецы…

— Боже мой, Марья Ивановна! — вмешался Сережа, — как вы мрачно смотрите на нашу жизнь.

— Что же делать, Сережа!.. К сожалению, я говорю правду, — ответила Марья Ивановна.

Ровно через месяц после этого разговора, все наши знакомые сидели в общей комнате и занимались шитьем теплых сапогов и рукавиц. Мистер Пализер сидел тут же. На столе стоял самовар и Марья Ивановна разливала чай.

— Мистер Пализер, вот ваш чай, — сказала она, подавая ему стакан.

Старик ничего не ответил и продолжал сидеть неподвижно, по-прежнему смотря прямо перед собою.

— Мистер Пализер, — тихо сказал Сережа, — с вами говорит мистрисс Гиллон.

Старик не шелохнулся. Капитан быстро встал со своего места и, подойдя к старику, взял его за руку.

— Он умер! — глухо проговорил Гиллон.

Все вскочили со своих мест. Сережа стал было оттирать покойника, в надежде, что с ним только дурно.

— Оставьте ваши труды, Сережа, — сказал Шварц, — старики часто умирают без всякой болезни. Положите лучше его на кровать!..

Смерть Пализер страшно поразила всех. Старика подняли с кресла и отнесли на кровать; дверь в его комнату заперли для того, чтобы там стало холоднее.

Никто в эту ночь не ложился спать и все просидели вместе, не нарушая торжественной тишины.

Утром мужчины вышли с заступами и вместо могилы, сделали маленький снеговой дом; потом сколотили гроб, положили в него покойника и на крышке написали его имя. Капитан, прочитав над ним главу из евангелия и молитву, велел нести его в снеговой дом. Печальная процессия тронулась к последнему жилищу Пализера, в сопровождении всей колонии. Поставив гроб среди снегового дома, вся колония стала сначала на колени, а потом, после краткой молитвы, прочитанной капитаном, мужчины завалили дом снегом, а наверху поставили крест, с фамилиею мистера Пализера и днем его кончины.