Помоги проекту - поделись книгой:
Когда же эта музыка прерывается – как это обычно частенько происходит в повседневной жизни, – меняются и все эти физические параметры. Понять, что равновесие восстановилось, можно по успокоившейся физиологии.
Мы успокаиваем новорожденных, однако родители вскоре начинают учить своих детей справляться с повышенным уровнем возбуждения – чаще всего эта задача возлагается на плечи отцов (я как-то слышал, как физиолог Джон Готтман сказал: «Мать гладит, отец толкает»). Управление собственным возбуждением – важнейший жизненный навык, и пока младенец его не освоил, родителям приходится управляться вместо него. Почувствовав голод, ребенок начинает кричать, получая в ответ грудь или бутылочку. Когда он напуган, его берут на руки и укачивают, пока он не успокоится. Когда его кишечник опорожняется, кто-то его моет и вытирает. Установление связи между сильными физическими ощущениями и чувством безопасности, комфорта и контроля лежит в основе саморегуляции, самоуспокоения и заботы о себе – к этой теме я еще не раз буду возвращаться на страницах этой книги.
Привязанность, вызывающая чувство защищенности (далее – «здоровая» привязанность. –
Восприятие реальности
Современник Боулби, педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт является основоположником современных учений о подстройке. Его тщательные наблюдения за взаимодействием между матерью и ребенком начинались с изучения того, как мать держит своего младенца. Он выдвинул предположение, что эти физические взаимодействия закладывают фундамент для чувства собственного «Я» ребенка – а также чувства идентичности в рамках него. От того, как мать держит своего ребенка, зависит «способность воспринимать свое тело как сосредоточение психики» (8). Это примитивное кинестетическое ощущение чужого взаимодействия с нашим телом в итоге определяет, что мы воспринимаем «реальным» (9).
Винникотт считал, что подавляющее большинство матерей весьма неплохо справляются с подстройкой к своим детям – не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы стать «достаточно хорошей матерью» (10). Вместе с тем все может пойти наперекосяк, если мать окажется неспособной подстраиваться к физической реальности тела своего младенца. Когда мать оказывается не в состоянии удовлетворять позывы и потребности ребенка, «младенец стремится стать таким, каким он должен быть по мнению матери». Отказавшись от своих внутренних ощущений и стараясь подстроиться под потребности взрослого, ребенок воспринимает нормальный порядок вещей каким-то неправильным. Дети, которым недостает физической подстройки, склонны отключать прямую обратную связь от своего тела, являющегося сосредоточением удовольствия, цели и направления.
За годы, прошедшие с выдвижения Боулби и Винникоттом своих идей, исследователи привязанности по всему миру продемонстрировали, что у большинства детей имеется привязанность, дающая им чувство защищенности. Когда они вырастают, восприимчивость их родителей в детстве помогает им справляться со своими страхами и тревогами. Если они не столкнутся с сокрушительными жизненными событиями – психологической травмой, – которые выводят из строя систему саморегуляции, то на протяжении всей своей жизни они будут сохранять фундаментальное состояние эмоциональной защищенности. Здоровая привязанность в детстве также становится шаблоном для будущих отношений детей. Они улавливают чувства других людей и с ранних лет учатся отличать реальность от выдумки. У них вырабатывается нюх на обман и опасных людей. С такими детьми, как правило, приятно вместе играть, и взаимодействие с другими детьми способствует развитию у них самоуверенности. Научившись синхронизироваться с другими людьми, они замечают малейшие изменения в голосе и выражении лица, подстраивая соответствующим образом свое поведение. Они учатся жить в рамках общего восприятия мира, и им гораздо легче стать значимыми членами общества.
Вместе с тем пренебрежительное или жестокое обращение способны запустить этот процесс в обратном направлении. Дети, столкнувшиеся с жестокостью, зачастую крайне восприимчивы к изменениям в голосе и лице, однако склонны реагировать на них как на угрозу, вместо того, чтобы использовать эту информацию для подстройки. Доктор Сет Поллак из Университета Висконсина показал фотографии с различными выражениями лица группе обычных восьмилетних детей и группе детей того же возраста, которые пережили жестокое обращение, сравнив между собой их реакции. Рассматривая эти фотографии, на которых спектр эмоций менялся от злости до грусти, дети из второй группы были особенно восприимчивы к малейшим проявлениям злости (11).
Это одна из причин, по которым столкнувшиеся с жестоким обращением дети так легко пугаются или становятся настороженными. Только представьте себе, каково пробираться мимо океана лиц в школьном коридоре, пытаясь понять, кто из этих людей может на тебя напасть. Детям, которые слишком бурно реагируют на агрессию со стороны сверстников, которые неспособны улавливать потребности других детей, которые чуть что замыкаются в себе или теряют контроль над своими импульсами, найти друзей оказывается намного сложнее. В конечном счете они могут научиться скрывать свой страх, изображая из себя крутых, либо же они начинают все больше и больше времени проводить в одиночестве за просмотром телевизора или видеоиграми, от чего их навыки коммуникации и эмоциональная саморегуляция страдают еще больше.
Потребность в привязанности никогда не ослабевает. Большинству людей чувство оторванности от окружающих попросту невыносимо. Люди, неспособные устанавливать нормальную связь с коллегами, друзьями или близкими, как правило, находят другие способы взаимодействия: например, посредством болезни, судебных исков или семейной вражды. Они готовы на все, лишь бы избавиться от этого неприятного чувства одиночества и отчужденности.
Несколько лет назад в канун Рождества меня вызвали осмотреть четырнадцатилетнего мальчика в тюрьме графства Суффолк. Джека арестовали за проникновение в дом уехавших в отпуск соседей. Когда полицейские обнаружили его в гостиной, охранная сигнализация ревела.
Первым делом я спросил у Джека, кто, как ему кажется, придет навестить его в тюрьму на Рождество. «Никто, – ответил он. – Никто никогда не уделяет мне внимания». Как оказалось, его уже неоднократно ловили на взломе с проникновением. Он был знаком с полицией, а полиция знала про него. С наслаждением в голосе он рассказал мне, что полицейские, увидев его стоящим посреди гостиной, воскликнули: «Господи, это снова Джек, этот маленький засранец». Кто-то его узнал, кто-то знал, как его зовут. Чуть позже Джек признался: «Знаете, ведь ради этого я все и делаю». Дети готовы пойти почти на что угодно, чтобы обратить на себя внимание, почувствовать с кем-то связь.
Родителей не выбирают
Развитие привязанности у детей происходит на уровне биологического инстинкта – у них попросту нет выбора. В зависимости от того, как относятся к ним взрослые – с любовью или заботой либо отстраненно, пренебрежительно или жестоко, у них формируется стратегия адаптации, основанная на их попытках получить хотя бы часть необходимого им внимания.
На данный момент у нас существуют надежные методы оценки и выявления этих стратегий адаптации во многом благодаря работе двух американских ученых – Мэри Эйнсворт и Мэри Майн, которые вместе с коллегами на протяжении многих лет провели тысячи часов наблюдений за взаимоотношениями между матерями и их новорожденными детьми. Эйнсворт создала метод исследования под названием «Незнакомая ситуация» – изучается реакция младенца на временную разлуку с матерью. Как замечал Боулби, дети, у которых сформировалась здоровая привязанность, начинают нервничать, когда мать их покидает, однако испытывают радость по ее возвращении, а спустя короткое время полностью успокаиваются и снова становятся игривыми.
У младенцев же, чья привязанность к матери не вызывает у них чувства защищенности, картина куда более сложная. Дети, чьи матери невосприимчивы к их нуждам, либо пренебрегают ими, либо учатся справляться с возникающей в результате тревожностью двумя разными способами. Исследователи заметили, что некоторые из них постоянно расстраиваются и требуют внимания со стороны матери, в то время как другие ведут себя более пассивно и отстраненно. Детям из обеих групп контакт с матерью не приносит утешения – они не успокаиваются, как это происходит у детей со здоровой привязанностью к матери.
При так называемой «отстраненной привязанности» младенцы выглядят так, словно их ничего не волнует – они не плачут при разлуке с матерью и не обращают на нее внимания, когда она возвращается. Вместе с тем это вовсе не означает, что они не страдают. На самом деле их хронически учащенное сердцебиение указывает на то, что они постоянно находятся в состоянии чрезмерного возбуждения. Мы вместе с коллегами называем такое поведение «бесчувственной адаптацией» (12). Большинству матерей таких отстраненных детей словно не нравится трогать своих младенцев. Они не склонны обнимать и держать их на руках, своими выражениями лица и голосом они не создают приятного ритмичного взаимодействия со своими детьми.
Нездоровая привязанность другого типа называется «тревожной» или «противоречивой» – такие дети постоянно привлекают к себе внимание плачем и криками: они «чувствуют, но не адаптируются» (13). Они словно пришли к заключению, что никто не будет уделять им внимания, пока они не устроят спектакль. Они чрезвычайно расстраиваются, когда не знают, где их мать, однако ее возвращение не приносит им особого утешения. И хотя ее компания не приносит им видимого удовольствия, они продолжают пассивно или озлобленно фокусироваться на ней, даже в ситуациях, когда другие дети предпочли бы игру (14).
Исследователи привязанности у детей полагают, что эти три «упорядоченные» стратегии (здоровая, отстраненная и тревожная) срабатывают, так как помогают добиться максимальной заботы, которую может предоставить конкретный взрослый. Дети, забота о которых имеет четкую закономерность – даже если она связана с выраженной отстраненностью или бесчувственностью, способны приспосабливаться для поддержания отношений. Это вовсе не значит, что проблема отсутствует: модель привязанности, выработанная в детстве, зачастую сохраняется и во взрослой жизни.
Тревожные дети вырастают в тревожных взрослых, в то время как отстраненные дети, вырастая, теряют связь со своими собственными чувствами и чувствами окружающих. Например, когда говорят: «Нет ничего плохого в том, чтобы шлепать детей. Меня вот били, и это помогло мне добиться в жизни успеха».
В школе отстраненные дети чаще обижают сверстников, в то время как тревожные дети склонны становиться жертвами издевательств (15). Вместе с тем развитие происходит нелинейно, и многие жизненные ситуации способны оказать свое влияние на конечный результат.
Существует, однако, еще одна группа детей, у которых не сформировалось устойчивой адаптации, и среди детей, проходящих лечение у нас, а также взрослых, наблюдающихся в психиатрических клиниках, таких большинство. Примерно двадцать лет тому назад Мэри Майн вместе с коллегами из Калифорнийского института в Беркли начали выделять группу детей (составляющих примерно пятнадцать процентов из тех, что участвовали в их исследованиях), которые, казалось, не понимали, как взаимодействовать с заботящимися о них взрослыми. Как оказалось, самая главная проблема заключалась в том, что сами взрослые представляли для этих детей источник стресса или ужаса (16).
Оказавшимся в такой ситуации детям не к кому обратиться за помощью, и они сталкиваются с неразрешимой дилеммой: их матери одновременно и необходимы для их выживания, и вызывают у них страх (17). Они «не могут ни сближаться (здоровая и противоречивые «стратегии»), ни смещать [свое] внимание (тревожная «стратегия»), ни убежать» (18). Если понаблюдать за этими детьми в яслях или во время исследований по изучению привязанности, то можно увидеть, как они смотрят на входящих в помещение родителей, а также как быстро потом отворачиваются от них. Будучи не в состоянии решить, пытаться ли им сблизиться или избегать своих родителей, они могут начать раскачиваться на четвереньках, словно впадая в транс, замирать на месте с поднятыми вверх руками или же вставать, чтобы приветствовать своих родителей, а затем падать на пол. Не понимая, кто для них безопасен, кто для них «свой», они могут быть чрезмерно любвеобильными с незнакомцами либо не доверять никому. Майн назвала такое поведение «беспорядочной привязанностью». Беспорядочная привязанность – это «безысходный страх» (19).
Внутренняя беспорядочность
Сознательные родители зачастую начинают тревожиться, когда знакомятся с исследованиями привязанности – они переживают, что своей периодической нетерпимостью или обыденными проблемами с подстройкой они могли нанести своим детям неисправимый вред. В реальной жизни нельзя избежать недопонимания, неуместных реакций и проблем во взаимодействии. Когда матери и отцы вовремя не откликаются либо заняты своими делами, младенцам зачастую приходится самим придумывать, как успокоиться. В пределах разумного это не представляет никакой проблемы. Детям нужно учиться справляться со своими недовольствами и разочарованиями. С «достаточно хорошими» взрослыми дети постепенно усваивают, что разорванную связь можно восстановить. Главное, чтобы они были в состоянии чувствовать себя в душе защищенными, находясь со своими родителями или другими заботящимися о них взрослыми (20).
В ходе исследования стратегий привязанности, в котором приняли участие более двух тысяч детей из «нормальных» семей среднего класса, было установлено, что 62 процента чувствовали себя в безопасности, 15 процентов были замкнутыми (отстраненная стратегия), 9 процентов тревожными (противоречивая стратегия), а 15 процентов – беспорядочными (21). Любопытно, что, как показало это исследование, пол и характер ребенка оказывали мало влияния на стратегию привязанности – так, например, у «трудных» детей не была выявлена повышенная вероятность выработки беспорядочной привязанности. Дети из более низких социально-экономических слоев оказались более склонны к беспорядочной привязанности (22) – вероятно, это связано с тем, что родители сильно нервничают из-за финансовых и семейных проблем.
У детей, не чувствующих защищенности во младенчестве, по мере взросления возникают сложности с контролем своего поведения и эмоциональных реакций. К тому моменту, как они идут в детский сад, многие из этих детей становятся агрессивными или замкнутыми, и у них развиваются различные психиатрические проблемы (23). Кроме того, у них наблюдается повышенный уровень физиологического стресса, выражающегося в изменении частоты сердцебиения, вариабельности сердечного ритма (24), гормональных реакций с участием гормонов стресса, а также пониженном иммунитете (25). Происходит ли автоматическая нормализация подобных биологических дисфункций, когда ребенок взрослеет или перебирается в более безопасную для него среду? Насколько нам известно, этого не происходит.
Жестокое обращение со стороны родителей является не единственной возможной причиной развития беспорядочной привязанности: родители, слишком поглощенные своей собственной психологической травмой, связанной, например, с домашним насилием, изнасилованием или недавней смертью кого-то из родителей либо другого ребенка, могут также быть эмоционально нестабильными и изменчивыми, чтобы обеспечивать необходимый комфорт и защиту (26, 27). Если даже для воспитания чувствующих себя защищенными детей все родители нуждаются в любой доступной поддержке, травмированным родителям особенно нужна помощь в подстройке к потребностям своих детей.
Взрослые зачастую не осознают, когда их синхронизация с детьми нарушается. Я отчетливо помню видеозапись, которую мне показала Беатрис Биби (28). На ней молодая мать играла со своим трехмесячным младенцем. Все было хорошо, пока ребенок не отстранился и не отвернул голову, дав понять, что ему нужен перерыв. Мать, однако, не уловила этих сигналов и стала еще старательнее пытаться вовлечь ребенка в игру, повысив громкость голоса и приблизив к нему свое лицо. Когда он отпрянул еще дальше, она продолжила качать его и тыкать в него. Наконец он начал кричать, после чего мать уложила его и ушла с удрученным видом. Было очевидно, что она чувствует себя ужасно, однако она попросту не уловила важных сигналов от ребенка. Легко представить, как подобное недопонимание, повторяясь снова и снова, может привести к хроническим проблемам во взаимодействии (каждый, кому доводилось воспитывать страдающего от коликов или гиперактивного ребенка, знает, как быстро нарастает стресс, когда кажется, будто ничего не помогает). Раз за разом оказываясь не в состоянии успокоить своего ребенка или нормально с ним поиграть, мать может начать воспринимать его как трудного, чувствовать себя нерадивой матерью и в будущем больше не предпринимать попыток его успокоить.
На практике зачастую оказывается сложно отличить проблемы, возникшие из-за беспорядочной привязанности, от проблем, ставших следствием травмы: они зачастую оказываются переплетены между собой. Моя коллега Рэйчел Иегуда занималась изучением распространенности ПТСР среди взрослых жителей Нью-Йорка, переживших нападение или изнасилование (29). Те, чьи матери пережили Холокост с последующим развитием у них ПТСР, значительно чаще сталкивались с тяжелыми психологическими проблемами после этих травмирующих происшествий. Самое логичное объяснение подобной закономерности заключается в том, что в процессе воспитания их психика осталась уязвимой, из-за чего им было сложнее восстановить внутреннее равновесие после перенесенного насилия. Иегуда обнаружила схожую уязвимость среди детей женщин, которые находились в Мировом торговом центре в тот самый трагический день 2001 года (30).
Аналогично реакция детей на болезненные события во многом определяется тем, насколько спокойны или взволнованны их родители. Мой бывший студент Гленн Сакс, ныне заведующий кафедрой детской и подростковой психиатрии в Нью-Йоркском университете, продемонстрировал, что развитие ПТСР у детей, попавших в больницу с тяжелыми ожогами, можно было предсказать, отталкиваясь от того, насколько защищенными они себя чувствовали со своими матерями (31).
Характер привязанности детей к матерям предсказывал необходимую для облегчения боли дозировку морфина – чем более здоровой была привязанность, тем меньше обезболивающего им было нужно.
Другой мой коллега, Клод Чемтоб, руководивший программой изучения семейной травмы в медицинском центре Лангон при Нью-Йоркском университете, исследовал 112 детей из Нью-Йорка, ставших непосредственными свидетелями террористических атак 11 сентября 2001-го (32). Дети, чьим матерям впоследствии диагностировали ПТСР или депрессию, в шесть раз чаще оказывались подвержены серьезным эмоциональным проблемам или повышенной агрессии в ответ на то, что они пережили. У детей, чьи отцы столкнулись с ПТСР, также наблюдались проблемы с поведением, однако Чемтоб обнаружил, что этот эффект не был прямым и передавался через мать (когда живешь с вспыльчивым, отстраненным или напуганным супругом, то это запросто может стать сильной психологической нагрузкой, вплоть до развития депрессии).
Когда у человека нет внутреннего чувства защищенности, ему сложно различать, что представляет опасность, а что нет. Когда ваши эмоции и чувства постоянно притуплены, потенциально опасные ситуации могут помогать чувствовать себя живым. Когда кто-то приходит к выводу, что он, должно быть, ужасный человек (иначе зачем бы родители стали к нему так относиться?), то он начинает ожидать ужасного обращения и со стороны других людей. Он думает, что заслуживает этого, да и в любом случае ничего не может с этим поделать. Когда люди с дезорганизацией начинают воспринимать себя подобным образом, они обречены на получение психологической травмы от дальнейших событий в своей жизни (33).
Долгосрочные последствия беспорядочной привязанности
В начале 1980-х моя коллега из Гарварда Карлен Лайонс-Рут, исследователь привязанности, начала записывать на видеопленку прямое взаимодействие между матерями и их детьми в возрасте полугода, года и полутора лет. Она снова сняла их на видео в возрасте пяти, семи и восьми лет (34). Все были из семей, принадлежавших к группе повышенного риска: сто процентов в соответствии с установленными государством критериями жили за чертой бедности, а почти половина матерей воспитывали детей в одиночку.
Беспорядочная привязанность проявлялась двумя разными способами: одна группа матерей, казалось, была слишком занята своими собственными проблемами, чтобы реагировать на потребности своих маленьких детей. Они зачастую вели себя навязчиво и враждебно: то не обращали на своих детей внимания, то вели себя с ними так, словно это дети должны были удовлетворять их потребности. Другая группа матерей испытывала страх и чувство беспомощности. Они зачастую казались милыми или ранимыми, однако не умели вести себя в отношениях по-взрослому – казалось, они ждали от своих детей утешения. Они не замечали своих детей, вернувшись после разлуки с ними, и не брали их на руки, когда тем было плохо. Казалось, эти матери вели себя подобным образом неумышленно – они попросту не знали, как подстраиваться к своим детям и реагировать на поступающие от них сигналы, из-за чего не могли их успокоить и утешить. Враждебные/навязчивые матери в прошлом чаще сталкивались с жестоким обращением и/или становились свидетелями домашнего насилия, в то время как отчужденные/беспомощные матери чаще имели дело с сексуальным насилием или потерей родителей (но не физическим насилием) (35).
Мне всегда было любопытно, как родители приходят к тому, что начинают жестоко обращаться со своими детьми. В конце концов, воспитание здорового потомства лежит в самом корне нашего человеческого предназначения, смысла нашей жизни. Что может побудить родителей сознательно причинять своим детям вред либо же не уделять им нужного внимания? Своей работой Карлен предоставила мне один ответ: просматривая ее видеозаписи, я видел, как дети постепенно становились все более и более безутешными, замкнутыми или невосприимчивыми к своим матерям, которые не могли к ним подстроиться. Сами же матери вместе с тем все больше раздражались, выглядели все более разбитыми и беспомощными, пытаясь наладить с ребенком связь. Как только мать начинает видеть в своем ребенке не партнера в гармоничных отношениях, а недовольного, разъяренного чужака, с которым невозможно найти общий язык, создаются все предпосылки для последующего жестокого обращения.
Восемнадцать лет спустя, когда этим детям было примерно по двадцать лет, Лайонс-Рут провела еще одно исследование, чтобы узнать, как они адаптировались ко взрослой жизни.
Младенцы, чья эмоциональная связь со своими матерями в восемнадцать лет была сильно нарушена, выросли молодыми людьми с нестабильным чувством собственного «Я», склонностью к саморазрушению (включая чрезмерную трату денег, беспорядочные половые связи, злоупотребление спиртным и наркотиками, агрессивное вождение и обжорство), чрезмерной агрессии и суициду.
Карлен вместе с коллегами предполагали, что враждебное/навязчивое поведение со стороны матери станет наиболее важным фактором в развитии психической нестабильности у повзрослевших детей, однако на деле все оказалось иначе. Наиболее сильное и продолжительное влияние оказала эмоциональная отрешенность. Эмоциональная отдаленность и смена ролей (когда мать ожидает от ребенка, что он будет о ней заботиться) в особенности способствовали проявлению у молодых людей агрессивного поведения по отношению к себе и окружающим.
Диссоциация: когда знаешь и не знаешь одновременно
Особый интерес для Лайонс-Рут представляло явление диссоциации, когда человек чувствовал себя потерянным, раздавленным, брошенным и изолированным от мира и воспринимал себя нелюбимым, пустым, беспомощным, безнадежным и угнетенным. Она обнаружила «поразительную и неожиданную» связь между пренебрежением и неспособностью подстроиться со стороны матери в течение первых двух лет жизни и симптомами диссоциации в юношестве. Лайонс-Рут заключила, что дети, у которых не сложилось здоровой связи со своей матерью, подвержены повышенному риску оказаться неспособными в юношеском возрасте адекватно воспринимать себя и свое окружение (36).
Дети, воспитываемые в здоровых отношениях, учатся выражать не только свои фрустрации и печали, но также и свое зарождающееся «Я» – свои интересы, предпочтения и цели. Получение сочувственного отклика защищает детей (и взрослых) от чрезмерного тревожного возбуждения. Когда же взрослый игнорирует их потребности либо возмущается самим их существованием, то они привыкают к отчужденности и отторжению. Они справляются с этим как могут, блокируя материнскую враждебность или пренебрежение, и ведут себя так, словно это не имеет значения, однако их тело чаще всего остается в состоянии повышенной бдительности, готовое отразить удары или принять лишения и отторжение. При диссоциации человек одновременно знает и не знает о происходящем с ним (37).
Боулби писал: «Те чувства, которые не могут быть выражены по отношению к матери/другому, не могут быть идентифицированы в самом себе» (38). Когда тебе невыносимо знать то, что ты знаешь, или чувствовать то, что ты чувствуешь, то единственным спасением является отрицание и диссоциация (39).
Пожалуй, самым губительным долгосрочным последствием подобной защитной реакции является то, что человек перестает чувствовать себя настоящим. Когда ты не чувствуешь себя, для тебя уже ничего не важно, из-за чего ты больше не можешь защитить себя от опасности.
Либо же, стремясь почувствовать хоть что-то, человек прибегает к крайним мерам – например, режет себя лезвиями или затевает драку с незнакомцами. Мы видели подобные состояния у детей в Детской клинике и наблюдаем в настоящий момент у детей и взрослых, обращающихся в наш Центр травмы.
Исследование Карлен показало, что диссоциация развивается в раннем возрасте: последующее жестокое обращение или другие травмы не способствуют симптомам диссоциации, наблюдаемым в юношеском возрасте (40). Насилие и психологические травмы приводят ко многим другим проблемам, однако не имеют никакого отношения к диссоциации или агрессии по отношению к себе. Отсутствие ощущения защищенности в отношениях со взрослым в раннем детстве приводит к нарушению чувства внутренней реальности, чрезмерной привязанности и склонности к саморазрушению: бедность, воспитание матерью-одиночкой или наличие у матери психиатрических проблем никак на появление этих симптомов не влияют.
Это вовсе не означает, что жестокое обращение с ребенком не оказывает никакого влияния (41), однако качество отношений ребенка с родителем в раннем детстве оказалось решающим фактором в предотвращении развития психических проблем, независимо от наличия каких-либо других травм (42). По этой причине лечение должно затрагивать не только отпечатки конкретных травматических событий, но также и последствия отсутствия здоровой привязанности в раннем детстве, а именно диссоциацию и утрату саморегуляции.
Восстановление синхронности
Каждая стратегия привязанности создает внутреннюю карту, которая будет определять наши отношения на протяжении всей жизни, причем не только ожидания от других людей, но и то, насколько комфортно и приятно нам будет в их присутствии. Я сомневаюсь, что поэт Эдвард Эстлин Каммингс мог бы написать свои веселые строки «Люблю свое тело, когда оно с твоим телом сопряжено. И все так ново. И мускул – на мускуле. И нерв – на нерве», если бы в раннем детстве он только и видел что каменные лица и враждебные взгляды (43). Карта взаимоотношений с окружающими впечатана в наш эмоциональный мозг, ее нельзя изменить лишь пониманием того, какой она должна быть. Вы можете осознать, что ваша боязнь близких отношений как-то связана с послеродовой депрессией вашей матери или с тем фактом, что она сама в детстве была растлена, однако этого не будет достаточно, чтобы вы смогли довериться другому человеку и быть с ним счастливы.
Тем не менее осознание этого может помочь вам начать поиски других способов взаимодействия в отношениях – как ради вас самих, так и ради ваших детей, которым вы можете передать нездоровую привязанность. В пятой части книги я рассмотрю ряд подходов по исцелению искаженной системы подстройки с помощью обучения ритмичности и взаимности (44). Для синхронизации с самим собой и окружающими необходимо задействовать наши телесные ощущения – зрение, слух, осязание и чувство равновесия. Когда этого не происходит в младенчестве и раннем детстве, повышается риск проблем с сенсорной интеграцией в будущем (к которым могут привести далеко не только травма и пренебрежительное отношение).
Синхронизация – это вхождение в резонанс посредством объединяющих звуков и движений, которые присущи повседневным сенсорным ритмам готовки и уборки, засыпания и пробуждения. Синхронизация – это обмен веселыми рожицами и объятиями, выражение восторга или неодобрения в подходящие для этого моменты, перебрасывание мяча, совместное пение. В нашем Центре травмы мы разработали программы обучения родителей технике подстройки к своим детям, и мои пациенты рассказали мне про многие другие способы синхронизации, начиная от хорового пения и бальных танцев и заканчивая вступлением в баскетбольную команду, джазовые или камерные музыкальные коллективы. Все это способствует коллективному удовольствию.
Глава 8. В ловушке отношений: цена жестокого и пренебрежительного обращения
«Ночное морское путешествие» – это путешествие в расщепленные, отвергнутые, неизвестные, нежеланные, заброшенные части нашего «Я», которые были сосланы в различные подземные миры нашего сознания… Цель данного путешествия – это вернуть нам связь со своим «Я». Подобное воссоединение может оказаться на удивление болезненным, даже жестоким. Чтобы его совершить, нам нужно сначала согласиться принимать все.
Мэрилин была высокой, на вид спортивной женщиной тридцати с лишним лет, которая работала операционной медсестрой в соседнем городе. Она рассказала мне, что несколькими месяцами ранее начала играть в своем спортклубе в теннис с бостонским пожарным по имени Майкл. По ее словам, обычно она сторонилась мужчин, однако постепенно ей стало настолько комфортно с Майклом, что она не стала отказываться, когда он начал приглашать ее после игры в пиццерию. Они болтали про теннис, фильмы, своих племянников и племянниц – никаких слишком личных тем.
Однажды августовским субботним вечером после тенниса и пиццы она пригласила его к себе домой провести ночь. Она сказала, что почувствовала себя «скованной и оторванной от реальности», как только они остались наедине. Она попросила его не торопиться, однако мало что помнила о том, что случилось дальше. После нескольких бокалов вина и повторного просмотра серии «Закона и порядка» они, судя по всему, вместе уснули в ее кровати. Примерно в два часа ночи Майкл перевернулся во сне. Когда Мэрилин ощутила прикосновение его тела, она взорвалась – принялась колотить его кулаками, царапать и кусать, с криками: «Ах ты сволочь, ах ты сволочь!» Майкл вскочил, собрал свои вещи и сбежал. Когда он ушел, Мэрилин сидела на своей кровати в течение нескольких часов, потрясенная случившимся. Ей было чрезвычайно стыдно, и она ненавидела себя за то, что сделала. Теперь же она обратилась ко мне, чтобы я помог ей справиться с ее боязнью мужчин и необъяснимыми приступами ярости.
Моя работа с ветеранами приучила меня слушать неприятные истории, вроде той, что рассказала Мэрилин, при этом не пытаясь сразу же приступить к решению проблемы. Психотерапия зачастую начинается с какого-то необъяснимого поведения: женщины внезапно нападают на своего парня посреди ночи; пугаются, когда кто-то смотрит им прямо в глаза; обнаруживают себя залитыми кровью, порезав кожу куском стекла, либо специально вызывают рвоту после еды. Требуются время и терпение, чтобы позволить скрывающейся за этими симптомами реальности себя обнаружить.
Ужас и оцепенение
Мэрилин объяснила, что за более чем пять лет Майкл стал первым мужчиной, которого она привела к себе домой, однако она уже не в первый раз теряла над собой контроль, когда проводила ночь вместе с мужчиной. Она рассказала, что всегда чувствовала себя напряженной и зажатой, оказавшись с мужчиной наедине, и были другие случаи, когда она «приходила в себя» в своей квартире, сжавшись в углу и толком не помня, что произошло.
Мэрилин сказала, что у нее было такое чувство, словно она «только делала вид», что у нее есть жизнь. Если она была не на теннисном корте или в операционной, то, как правило, ничего не чувствовала. Несколько лет назад она обнаружила, что может побороть свою бесчувственность с помощью лезвия бритвы, однако испугалась, когда стала резать себя все глубже и чаще, чтобы добиться облегчения.
Она пробовала также и напиваться, однако это напоминало ей про ее отца и его бесконтрольное пьянство, из-за чего начинала испытывать к себе отвращение. Так что вместо этого она фанатично играла в теннис при первой возможности. Так она чувствовала себя живой.
Когда я поинтересовался ее прошлым, Мэрилин сказала, что у нее, «наверное», было счастливое детство, однако она мало что помнила до того, как ей исполнилось двенадцать. Она сказала, что была робким подростком, а после ожесточенной стычки с отцом-алкоголиком, когда ей было шестнадцать, убежала из дома. Она закончила муниципальный колледж и выучилась на медсестру без какой-либо помощи со стороны родителей. Ей было стыдно, что в тот период она спала с кем попало – по ее собственным словам, «она искала любовь не там, где нужно».
Как я это часто делаю со своими новыми пациентами, я попросил ее нарисовать семейный портрет. Увидев ее рисунок (воспроизведенный выше), я решил действовать не спеша. Было очевидно, что у Мэрилин были какие-то ужасные подавленные воспоминания, однако она не позволяла себе признать того, что было изображено на ее собственном рисунке. Она нарисовала обезумевшего от страха ребенка, запертого в некоем подобие клетки, которому угрожали не только три кошмарные фигуры – одна без глаз, – но также и огромный эрегированный пенис, вторгающийся в ее пространство. И тем не менее эта женщина сказала, что у нее, «наверное», было счастливое детство.
Как написал поэт Уистен Хью Оден:
Я называют это правило Одена, и, следуя ему, я специально не стал просить Мэрилин рассказать мне, что она помнила. На самом деле мой опыт дал мне понять, что мне не так уж важно знать все подробности пережитых моими пациентами травм. Самым главным было то, чтобы пациенты сами научились справляться со своими ощущениями и воспоминаниями. На это могут уйти месяцы или даже годы. Я решил начать лечение Мэрилин с приглашения ее в терапевтическую группу, где она могла обрести поддержку и признание, прежде чем начать разбираться с причиной своего недоверия, стыда и гнева.
Как я и ожидал, Мэрилин пришла на свое первое собрание группы с испуганным видом, подобно девочке с ее семейного портрета; она была замкнутой и ни с кем не общалась. Я выбрал именно эту группу, потому что ее члены всегда с радостью помогали новичкам, которые боялись говорить, и охотно их принимали. По своему собственному опыту они знали, что раскрытие сокровенных тайн – процесс постепенный. На этот же раз они меня удивили, принявшись задавать столь много назойливых вопросов про личную жизнь Мэрилин, что мне сразу же вспомнился ее рисунок с изображением маленькой девочки, на которую все нападают. Сами того не понимая, члены группы словно возрождали к жизни ее болезненное прошлое. Я вмешался, чтобы помочь ей установить границы того, о чем она будет говорить, и она начала постепенно вливаться.
Три месяца спустя на собрании группы Мэрилин рассказала, что несколько раз споткнулась и упала на тротуаре по дороге в нашу клинику. Она переживала, что у нее стало падать зрение: кроме того, в последнее время она стала чаще пропускать мячи в теннисе. Я снова вспомнил про ее рисунок и обезумевшего ребенка с огромными испуганными глазами.
Было ли этой какой-то разновидностью «конверсионной реакции», когда внутренний конфликт приводит к потере пациентами функций части своего тела? Многие солдаты в обеих мировых войнах сталкивались с параличом, который нельзя было объяснить какими-то физическими травмами, и мне доводилось видеть случаи так называемой «истерической слепоты» в Мексике и Индии.
Тем не менее, будучи врачом, я не собирался на основании одних только догадок делать заключение, что «проблема у нее в голове». Я направил ее к коллегам из Массачусетской офтальмологической больницы, попросив их провести ее полное обследование. Несколько недель спустя пришли результаты. У Мэрилин обнаружили красную волчанку сетчатки – аутоиммунное заболевание, которое разрушало ее зрение и требовало немедленного лечения. Я был потрясен: Мэрилин стала третьим человеком в тот год, вызвавшим у меня подозрение в пережитом инцесте, которому впоследствии диагностировали аутоиммунное заболевание[28] – болезнь, при которой организм атакует сам себя.
Позаботившись о том, чтобы Мэрилин получила необходимую медицинскую помощь, я проконсультировался с двумя своими коллегами из Массачусетской больницы общего профиля – психиатрами Скоттом Уилсоном и Ричардом Крадином, которые заведовали местной иммунологической лабораторией. Я рассказал им про случай Мэрилин, показал ее рисунок и предложил провести совместное исследование. Они великодушно согласились уделить этому время и предоставили возможность провести дорогостоящее иммунологическое тестирование. Мы привлекли к участию в исследовании двенадцать женщин, переживших в прошлом инцест, которые не принимали никаких лекарств, а также еще двенадцать женщин, которые никогда не сталкивались с психологической травмой и тоже не принимали никаких препаратов – подобрать такую контрольную группу оказалось на удивление сложно (Мэрилин участие не принимала: мы, как правило, не предлагаем пациентам нашей клиники участвовать в наших исследовательских программах).
Когда исследование было завершено, а полученные данные проанализированы, Ричард сообщил, что у переживших инцест женщин было выявлено аномальное соотношение лимфоцитов CD45RA и CD45RO по сравнению с контрольной группой. Лимфоциты CD45 выполняют роль «клеток памяти» иммунной системы. Некоторые из них, называемые RA-лимфоцитами, были активированы под воздействием токсинов в прошлом – они быстро реагируют на внешние угрозы, с которыми организм сталкивался ранее. RO-лимфоциты же, наоборот, содержатся в резерве на случай неизвестных атак – они задействуются, когда организм сталкивается с какой-то угрозой впервые. Таким образом, это соотношение указывает на баланс клеток, которые распознают известные токсины, и клеток, которые ожидают поступления новой информации для своей активации. У пациентов, переживших инцест, относительное количество RA-лимфоцитов, готовых к атаке, значительно превышает норму. Из-за этого иммунная система становится чрезмерно чувствительной к угрозам и склонна активировать защитную реакцию, когда в ней на самом деле нет никакой потребности, даже если это приводит к атаке на клетки своего организма.
Наше исследование показало, что организм жертв инцеста на самом глубоком уровне плохо различал безопасные и угрожающие ему ситуации. Это означает, что травма приводит не только к искаженному восприятию поступающей извне информации: сам организм не чувствует себя в безопасности. Прошлое отпечаталось не только на их разуме, лишив способности правильно интерпретировать безобидные события (например, когда Мэрилин набросилась на Майкла из-за того, что он случайно дотронулся до нее во сне), но также и на самой их сущности: безопасности их организма (2).
Искаженная карта мира
Как люди учатся понимать, что безопасно, а что нет, что происходит внутри них, а что – внешние обстоятельства, чему следует противиться, а что можно безопасно принять? Самый лучший способ понять последствия жестокого и пренебрежительного обращения в детстве – это слушать то, чему нас могут научить люди вроде Мэрилин. Когда я познакомился с ней поближе, мне, помимо прочего, стало ясно одно: у нее было свое собственное уникальное представление о том, как устроен мир.
В детстве мы изначально находимся в центре своей собственной вселенной, интерпретируя все происходящее с эгоцентричной точки зрения. Когда наши родители или бабушка с дедушкой говорят нам, что мы самые милые, самые чудесные создания на земле, мы не ставим их слова под сомнение – должно быть, именно так и есть. И в глубине души, что бы мы еще ни узнали про себя, мы сохраним ощущение того, что мы просто прелесть. Как результат, когда судьба впоследствии сводит нас с кем-то, кто плохо с нами обходится, мы испытываем ярость. Это кажется неправильным, нам это незнакомо, непривычно. Когда же с ребенком жестоко обращаются либо пренебрегают им, у него формируется совсем иная внутренняя карта. На его самосознании остается отпечаток презрения и унижения, и мы, скорее, не сделаем первый шаг, думая, что «у него (или у нее) есть мой номер», и не станем протестовать, когда с нами будут плохо обращаться.
Прошлое Мэрилин исказило ее восприятие любых отношений. Она была убеждена, что мужчинам наплевать на чужие чувства и что они всегда безнаказанно получают желаемое. Женщинам доверять тоже нельзя. Они слишком слабые, чтобы за себя постоять, и продают свое тело, чтобы мужчины о них заботились.
Если ты попадешь в беду, они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь. Подобное мировосприятие проявлялось в отношении Мэрилин к своим коллегам: она сомневалась в искренности мотивов любого, кто проявлял к ней доброту, и отчитывала их по поводу малейшего отклонения от установленных процедур. Себя же саму она считала проклятой – человеком, который оказывает нездоровое влияние на всех, кто оказывается рядом.
Впервые столкнувшись с пациентами вроде Мэрилин, я стремился ставить под сомнение их взгляды и пытался помочь им научиться смотреть на мир более позитивно и гибко. Так продолжалось, пока в один прекрасный день женщина по имени Кэти не разложила мне все по полочкам. Один из членов группы опоздал на собрание, так как у него сломалась по дороге машина, и Кэти тут же принялась винить в этом себя: «Я же видела, как у тебя барахлила машина на прошлой неделе; я знала, что должна была предложить тебя подвезти». Всего за несколько минут, поддавшись самокритике, она дошла до того, что принялась винить себя в пережитом ею сексуальном насилии: «Я сама была во всем виновата: мне было семь, и я любила своего папу. Я хотела, чтобы он тоже любил меня, и делала все, о чем он меня просил. Это была целиком моя вина». Когда я вмешался, сказав: «Да перестань, ты же была всего лишь маленькой девочкой – это твой отец должен был соблюдать границы дозволенного», Кэти повернулась в мою сторону. «Знаешь, Бессел, – сказала она, – я знаю, как важно для тебя быть хорошим психотерапевтом, так что когда ты делаешь подобные нелепые комментарии, я обычно рассыпаюсь в благодарностях. В конце концов, я пережила инцест – у меня есть опыт в удовлетворении потребностей взрослых, неуверенных в себе мужчин. Но прошло два года, и теперь я доверяю тебе достаточно, чтобы сказать, что от этих комментариев мне становится ужасно не по себе».
«Я инстинктивно виню себя за все плохое, что происходит с людьми вокруг меня. Я знаю, что это иррационально, и чувствую себя невероятно глупо из-за этих чувств, но они есть. Когда ты пытаешься убедить меня быть более благоразумной, я лишь чувствую себя еще более одинокой и изолированной – и они только подтверждают, что никто в целом мире никогда не сможет понять, каково это – быть мной».
Я искренне поблагодарил ее за откровенность и с тех пор старался не говорить своим пациентам, что им не следует чувствовать то, что они чувствуют. Кэти дала мне понять, что на мне лежит куда большая ответственность: я должен помочь им воссоздать их внутреннюю карту мира.
Как я уже говорил в предыдущей главе, исследователи привязанности показали, что заботящиеся о нас с рождения взрослые не только кормят, одевают и утешают нас, когда нам грустно: своим поведением они оказывают непосредственное влияние на то, как наш стремительно развивающийся мозг воспринимает окружающую реальность. В ходе взаимодействия со взрослыми мы понимаем, что безопасно, а что представляет угрозу: на кого можно положиться, а кто непременно нас подведет; что нам нужно делать, чтобы наши потребности были удовлетворены. Эта информация отпечатывается в наших нейронных контурах, образуя шаблоны восприятия нами самих себя и мира вокруг. Эти внутренние карты поразительно устойчивы к изменениям на протяжении всей жизни.
Это, однако, вовсе не означает, что наши внутренние карты не могут меняться под воздействием опыта. Наполненные любовью отношения, особенно в подростковые годы, когда мозг в очередной раз проходит через период экспоненциальных изменений, способны по-настоящему нас преобразить. Похожее влияние может оказать и рождение ребенка, так как наши маленькие дети зачастую учат нас любви. Взрослые, столкнувшиеся в детстве с жестоким или пренебрежительным обращением, по-прежнему в состоянии познать прелесть человеческой близости и взаимного доверия либо испытать глубокие духовные переживания, которые по-новому откроют для них мир. С другой стороны, прежде безупречная детская внутренняя карта может настолько исказиться вследствие нападения или изнасилования во взрослой жизни, что все ее дороги будут вести к ужасу или отчаянию. Эти реакции не являются осмысленными, и, как следствие, их нельзя изменить путем переосмысления иррациональных убеждений. Наша внутренняя карта мира запрограммирована в нашем эмоциональном мозге, и для ее изменения необходимо перестроить эту часть центральной нервной системы, что является темой пятой части этой книги, посвященной способам лечения.
Тем не менее обучение распознанию иррациональных мыслей и поведений может стать полезным первым шагом в исцелении. Люди вроде Мэрилин зачастую обнаруживают, что их допущения расходятся с мнением их друзей. Если им повезет, то их друзья и коллеги дадут им понять – словами, а не действиями, – что их недоверие и ненависть к себе значительно усложняют общение. На практике, однако, такое случается редко, и случай, произошедший с Мэрилин, типичен: после того как она напала на Майкла, ему было совершенно не интересно во всем разбираться, и она потеряла одновременно и их дружбу, и своего любимого партнера по теннису. Именно после таких ситуаций умные и отважные люди вроде Мэрилин, которые сохранили свою любознательность и решительность, несмотря на повторяющиеся неудачи, и начинают искать помощи.
Как правило, рациональный мозг способен взять верх над эмоциональным мозгом, если только этому не помешают наши страхи (так, например, страх быть остановленным полицией может мгновенно превратиться в благодарность, когда полицейский предупреждает о случившейся впереди аварии). Когда же мы чувствуем себя загнанными в угол, отверженными либо приходим в ярость, мы склонны активировать свои старые карты и следовать их указаниям. Изменения начинаются, когда мы учимся «владеть» своим эмоциональным мозгом. То есть учимся осознавать душераздирающие ощущения, связанные со страданием и унижением, а также справляться с ними. Лишь научившись переносить то, что происходит у нас внутри, мы можем начать дружить с эмоциями, не дающими нам изменить свои карты, а не заглушать их.
Учиться помнить
Когда прошел примерно год с тех пор, как Мэрилин стала посещать собрания группы, другой ее член, Мэри, попросила разрешения поговорить о том, что случилось с ней в тринадцать лет. Мэри работала тюремным охранником и состояла в садомазохистских отношениях с другой женщиной. Она хотела, чтобы группа знала про ее прошлое, в надежде, что это поможет им с пониманием относиться к ее болезненным реакциям – таким, как ее склонность замыкаться или взрываться в ответ на малейшую провокацию.
С трудом выдавливая из себя слова, Мэри поведала нам, как однажды вечером, когда ей было тринадцать, ее изнасиловал вместе со своими друзьями старший брат. Она забеременела, и мать сделала ей аборт дома, прямо на кухонном столе. Группа чутко отнеслась к рассказанному Мэри и принялась утешать ее, когда та заплакала. Я был глубоко тронут их эмпатией – они утешали Мэри так, как, должно быть, хотели, чтобы их успокаивали другие, когда они впервые посмотрели в лицо своей травме.
Когда время вышло, Мэрилин попросила дать ей несколько минут, чтобы поговорить о том, что она почувствовала во время собрания. Группа согласилась, и она нам сказала: «Слушая эту историю, я задумалась о том, что, возможно, и сама тоже пережила сексуальное насилие». Должно быть, у меня просто отвисла челюсть. Основываясь на ее рисунке, я всегда предполагал, что она была в курсе – по крайней мере, глубоко в душе, – что именно это с ней и случилось. В ответ на прикосновение Майкла она отреагировала в точности как жертва инцеста, и она постоянно вела себя так, словно весь мир ее до ужаса пугал.
И тем не менее, хотя она и нарисовала девочку, страдающую от сексуальных домогательств, она – ну или как минимум сознательная, вербальная часть ее – понятия не имела, что на самом деле с ней приключилось. Ее иммунная система, ее мышцы, ее система страха все помнили, однако в ее сознании не было истории, которая бы описывала то, что она пережила.
Она повторно переживала свою травму в жизни, однако у нее не было рассказа, на который она могла бы сослаться. Как мы с вами увидим в двенадцатой главе, травматичные воспоминания значительно отличаются от обычных по своей структуре – они задействуют много разных слоев разума и мозга.
Рассказанная Мэри история и последовавшие за этим ночные кошмары подтолкнули Мэрилин к тому, чтобы начать индивидуальную психотерапию со мной, с помощью которой она стала разбираться со своим прошлым. Поначалу она столкнулась с волнами навязчивого, парящего ужаса. На несколько недель она прервала наши сеансы, однако когда ее стала одолевать бессонница и пришлось взять на работе отпуск, то продолжила терапию. Как она потом мне сказала: «Я понимаю, что ситуация губительная, только когда чувствую, что она меня убьет, если я из нее не выпутаюсь».
Я начал обучать Мэрилин методикам успокоения, таким как сосредоточенное глубокое дыхание – вдох и выдох, вдох и выдох, и так шесть раз за минуту, – с отслеживанием ощущений, которые вызывает дыхание по всему телу. Это сопровождалось воздействием на акупрессурные точки, что помогало сдерживать переполняющие ее чувства. Мы также работали над самоосознанностью[29].
Поделиться книгой: