Помоги проекту - поделись книгой:
«Оксана сохнет по нем. А он совсем не такой, как расписывала его». И Яринка капризно выпятила губки. Послушать Оксану, так этот агроном красавец. А он с лица — прямо как девушка. Зато Оксану любит, вот ведь приехал. А любит ли меня кто-нибудь?»
— Любит? — нагнулась она над ручейком и ответила сама: — Откуда тебе знать, что такое любовь? Ты холодный. А вон они знают! И вон те двое голубков, которые дважды на день пролетают надо мною. И всегда в паре. А камышевка? Она наверное, знает. А те плотвички, которые резвятся в быстрине? Вишь, и они либо парами, либо табунцами. А кто же меня полюбит? Курносый Кирей? — И прыснула со смеху, да так, что даже телята, задрав хвосты, разбежались по лугу. — Глупые, глупые, но и хорошие!
Она однажды уронила нарочно в водоворот шелковую косынку, но Кирей только бегал вдоль берега да размахивал над ручьем лозой. Так и пришлось самой нырять в быстрину.
А этот агроном любит Оксану. Да и как ее не любить? Сестра и в самом деле хороша.
Вечером Яринка с Оксаной собирались в кино. Яринка, торопя Оксану, то и дело дергала ее за рукав, но та все прихорашивалась, завивала горячими щипцами густые волосы, старательно укладывала их, а потом вдруг схватила Яринку и завертела ее в своих объятиях, сразу уничтожив плоды своей получасовой работы, да еще и обожгла щипцами руку Яринке.
— Кому любовь, а кому одна напасть!
Олекса ждал их у конторы. Яринке было смешно, как они, шагая рядом, жали друг другу руки, думая что она этого не замечает.
Клуб в селе — новый. Он вполне мог бы стать рядом с городскими клубами, а некоторые из них даже и потеснит высоким кирпичным плечом. Пусть его фасад не из гранита, зато веселый. Вместительное фойе, мерцающие люстры, уютный, опрятный зал с новенькими стульями.
Билеты взял Олекса. И Оксана теперь уже не возражала. Девушки любят, когда парни покупают им билеты, угощают конфетами, делают подарки, то есть когда они щедры. Ведь подарки — это единственные материальные доказательства их любви, которые можно взять в руки, приложить к сердцу, когда останешься наедине с собой, и даже поговорить с ними.
Фильм этот Олекса уже видел: «Весна на Заречной улице». Но он как будто заново и совсем по-иному воспринимал его.
Домой возвращались втроем. Яринка чувствовала себя как лишний игрок возле шахматной доски, но не знала, как оставить их.
— Хороший фильм, — почему-то вздохнул Олекса. — А песня какая!.. Про улицу...
Яринка не знала, что и эти его слова предназначены не им двум, а только Оксане. Это ведь та, киевская, улица, где находится общежитие, стала главной для них обоих. Если бы знала, может, и не сказала бы такого:
— Песня хорошая. Только в нашем селе уже давно ее знают.
— Как это знают? — улыбнулся Олекса.
И эта улыбка немного обидела Яринку.
— А так. Слова только другие, а мотив старой песни. Не верите?
Она остановилась, повела рукой и как бы взлетела в темноту песней:
А где-то вдалеке, уловив эти первые слова, откликнулись еще два девичьих голоса и понесли песню в другую, противоположную сторону:
Олекса не спорил. Песня поразила его. Неожиданно она вошла в его сердце этими новыми для него словами.
Оксана попросила Яринку не запирать дверь:
верно, боялась матери. Она пришла вскоре. Быстренько разделась, нырнула под одеяло к Яринке, в ее тепло.
— Яринка... — Оксана обняла ее, но так ничего и не сказала.
Месяц вскарабкался на самую вершину груши, заглядывал к девушкам в комнату. Яринка погрозила ему пальцем.
— Лысый с нами заигрывает. А знаешь, Ксана, — засмеялась вдруг она, — у тебя сейчас такие глаза, как у моих телят. Неужели и они все влюблены?
Но Оксана не слышала этого. А может, не поняла смысла ее слов. Ее мысли бежали сейчас по окутанной тенями улице к конторе, вслед за Олексой. «Приехал, приехал!» — до сих пор звенели серебряные кузнечики в сердце. Ее любовь распускалась, как дивный цветок. И она заплакала.
— Чего ты, Оксана?
— Хорошо мне!..
— Чего ж тогда плакать? Я, если бы влюбилась, смеялась бы. Любовь — это ведь что-то такое... Чтоб лететь над землей и петь, петь!.. Петь и смеяться. Правда?
— Правда, — прошептала Оксана, хотя сама не была уверена в этом.
— Оксана, — снова попыталась вернуть ее мысли к действительности Яринка, — а у кого твой Олекса будет жить?
— Не знаю. К Шарихе его послали, а Шариха почему-то не приняла. В конторе эту ночь переночует, — и вздохнула.
Ей уже жаль было Олексу.
— А знаешь что? Пускай он к дяде Федору идет. Бабка Одарка и обед приготовит, разве ей не одинаково, на двоих или на троих? И дяде Федору будет веселее. А то он теперь один, грустный какой-то...
— И правда, — даже вскинулась Оксана. И как это ей самой не пришло в голову! Они тогда каждый день будут видеться. — Только согласится ли дядя Федор?
— Согласится. Я его завтра сама попрошу. — И немного понизив голос: — Он добрый. Это только с виду такой...
— Ох ты ж!.. — поцеловала Оксана сестру.
А потом подложила руки под голову и замечталась. Тепло, хорошо в Яринкиной кровати. И мысли у Оксаны такие прозрачные, легкие... Веселая музыка льется откуда-то сверху. А под ногами, на голубом паркете — огни. Сквозь прозрачный веер она смотрит на юношу, склонившегося перед ней в поклоне, он приглашает ее на вальс. Она улыбается, кладет ему руку на плечо. И вот они плывут вдвоем по дивной огненной реке...
Простая, бесхитростная душой, Оксана любила читать про балы, про светские приемы с учтивыми и храбрыми кавалерами, с легкой и тонкой манерой разговора. Она в мечтах сживалась с прочитанным. Она понимала призрачность этих видений и пустоту такой жизни. Но ведь все-таки хорошо! И почему не отдаться иногда такому видению? Немножечко-немножечко...
Олекса с его острым и тонким умом, с нежным, продолговатым лицом больше всего походил на героя ее грез. И это с ним плыла она сейчас по голубой реке.
С легким, сладостно-головокружительным туманом пришел сон. А Яринка еще долго смотрела, как потихоньку, словно боясь уколоться, спускается с груши месяц. «Какая же она, эта проклятая любовь, — думала Яринка, — если из-за нее плачут. Видно, вроде огня. И нежная, как та звезда, что над месяцем».
Эта ее звезда. Они встречаются с ней каждый вечер. И улыбаются, и несутся мечтами навстречу друг другу.
И еще один человек долго не спал в эту ночь, вглядывался в ясный звездопад, — это Олекса. И хоть душно в комнате, доски давят бока, а под скамьей скребется мышь, — все это не могло погасить радость Олексы. Он захвачен весенним бурным потоком. Оксана, ее любовь — вот этот поток. А уж за ним все остальное.
Он еще не знает колхоза. Только успел пройти вдоль свекловичного поля, засоренного пыреем. Да что там пырей! Село — как картина. Только чуть-чуть сонное. В клубе, рассказывала Оксана, всего один хоровой кружок, да и тот едва до районной олимпиады доезжает. Хлопцы и девчата вытирают спинами мел со стен да щелкают семечки. Драматический кружок Олекса возьмет на себя. Оксана тоже будет играть. И шахматный организует, библиотеку поможет укомплектовать. Ему только бы оглядеться, свыкнуться. Тут для него работы — уйма!.. Горячо, страстно верил в тот миг Олекса. Верил в свою любовь, в свою энергию. Пламень деяния вспыхнул в нем. Он заставит загореться и других.
Олекса распаковал чемодан в Кущевой старой хате. Несколько дней блуждал он по полям и по колхозной усадьбе. Так посоветовал ему председатель:
— Приглядывайся. Я тебя не подгоняю. Увидишь что-то неотложное — сделай сейчас, исправь. Если работа какая встретится, которую нельзя обойти, — не обходи. Руководи. Ты теперь член нашего штаба и даже не просто член штаба, а второй мой помощник. Нас трое: я, заведующий фермой — он же заместитель, ибо по штату особого не имеем, и ты.
Первый самостоятельный шаг Олексы... Кто знает, верный ли был, однако он навеял холода в душу. Осматривая ветхое зернохранилище, Олекса удивился царившей здесь бесхозяйственности, запущенности. Засеки грязные, крыша протекает. Ямы с боков, под полом. А ведь через несколько дней жатва. Олекса пошел в бригаду, где как раз собирались люди, и снарядил десять человек подсыпать зернохранилище. Через четверть часа пришли женщины с лопатами. Но следом прибежал какой-то человек в синем плаще и напал на женщин. Разве им не было сказано с вечера, куда идти на работу? Олекса не знал этого человека. Сначала он даже подумал, что это какой-нибудь шутник, потому что тот непрерывно поводил глазом, подмигивал ему.
Олекса тоже, чтобы не обидеть его, подмигнул. Женщины захихикали в кулаки, но пришедший накинулся на Олексу.
— Самоуправство, головотяпство! — закричал он.
Олекса вспыхнул.
— Головотяпство — это завозить в такое зернохранилище зерно.
Тогда человек в плаще погрозил пальцем и крикнул, чтобы Олекса не совал свой нос, куда не надо, если не хочет, чтобы в нос не насовали перца.
В это время показался заместитель председателя Степан Аксентьевич Рева. Вытирая с лица пот, он пояснил Олексе, что люди еще с вечера разнаряжены собирать огурцы, и на этом участке — прорыв; а если план не будет выполнен, платить за них придется пшеницей, и товарищ Голубчик, инструктор райкома, уполномоченный по их колхозу, приехал ликвидировать этот прорыв.
Он объяснял Олексе, как школьнику, по-видимому принимая его чуть ли не за мальчугана, и это было оскорбительно. Почему же сразу не сказал ему об этом уполномоченный и почему не сказали люди? А сейчас они стояли, опершись на лопаты, и, как показалось Олексе, ухмылялись. Еще бы, они слышали и про перец и видели, как Олекса подмигнул Голубчику! А Олекса только теперь понял, что Голубчик не моргал ему: это у него нервный тик.
Олекса не только не извинился перед уполномоченным, а, наоборот, бросил ему в ответ, что потом будет видно, кто кому насует перцу, и ушел. А потом еще долго не мог забыть этот разговор. И как ни пытался выкинуть его из головы, тот не отставал, словно репей на штанине.
В этот день Олекса больше никуда не пошел, а вернулся домой. Федора Лукьяновича он застал за странным занятием. Тот разложил на крыльце старые косы, медные монеты, наполовину изъеденную ржавчиной старую саблю.
— Что это у вас за музей? — спросил с ходу, пока еще не решив, стоит ли рассказывать Федору про уполномоченного.
— У отца на хате нашел. Видно, когда-то выпахал. Думал, должно быть, что в хозяйстве пригодится. А музей?.. Будет, Олекса, и музей. Вон, видишь, церквушка? Она древняя, как эта гора. Она, брат, сама история.
— Так надо сделать там музей.
— Вот тут-то и загвоздка! Разрешение на это нужно. Да и экспонатов у нас еще нет. А у людей, говорят, и пищали старые, и сабли, а особенно книги давнишние и деньги есть. Батько мой говорил: у деда Савочки — вон там его хата, близ леса, — полный сундук старых евангелий и других книг. На коже все... Может, есть там и не только церковные.
— А где же он их взял?
— Монастырь на острове стоял. Потом разрушили его, какой-то неумный начальник приехал — сжечь архивы велел, дед возил книжки в поле и к себе во двор разок завернул. На острове, говорят, куда ни копни — железо звенит.
Олексе все это очень интересно, однако и спора он не мог забыть.
— Нужно собрать все это у людей. Будут экспонаты, и разрешение скорее дадут.
— Это верно. Разрешение — только формальность. И музей — не такая уж сложность. Выметем мусор, приберем, поставим у стен скамьи, на них ящики...
— Я хлопцев организую, — Олексу уже захватила мысль о музее. «В самом деле, это интересно. Напишу ребятам — вот удивятся! Только с такими, как этот уполномоченный... Я все же скажу. Он посоветует. Может, на правлении».
Но сказать не успел. За спиной заскрипели ступеньки, и на крыльцо взошел отец Оксаны. Олекса и сам не мог понять, почему в присутствии Василия Лукьяновича его охватывал какой-то страх.
— Это что, на войну собираетесь или, в кладовую к кому?
— К тебе. У тебя там есть что потрусить.
Олекса не понял, шутят братья или в этом разговоре за шуткой скрывается ссора.
— Пока только камень, что у порога, заберу. Это ведь был какой-то памятник, на нем сбоку надпись по-славянски...
— У меня и жернова из памятника. Могу продать для музея. Только за то, что они становятся экспонатом, — наценка.
— Это за табличку?.. «Жернова бывшего индивидуалиста...»
— Нет, просто у меня камень лучше выполняет свое назначение — служить вечности.
Олекса, чтобы прекратить эту перепалку, спросил что-то про колхоз.
— Расскажите, как вам работается первые дни? — спросил Федор.
И Олекса неожиданно для себя рассказал про стычку с уполномоченным. Рассказал — и не пожалел: пускай лучше отец Оксаны услышит от него самого, а не от тех, кто рассказ приперчит злой шуткой и смешком.
— Я ведь хотел, как лучше... — закончил он свой рассказ.
Злости в его сердце уже не осталось. Он не умел подолгу сердиться. Наверное, потому, что слишком быстро весь загорался и испепелял ее на этом огне.
— Энтузиазм натолкнулся на косность, — прижал обрубком руки спичечную коробку Василь. — Косность, ее не покачнешь.
— А как же тогда?
— Объехать и следовать дальше. Или распрячь и прилечь в холодок.
— Вы словно про лошадей...
— Вы не слушайте его, Олекса. Это он шутит. — И он сурово окинул взглядом Василя.
— Правда, шутите? — как-то по-детски спросил хлопец.
— Конечно. В жизни все — шутки. Серьезны только смерть, увечья и голод. И зависит все от философии самого человека.
— Ну, а если у вас неполадки на работе? Или...— Олекса сам не знал, откуда у него вынырнул такой пример. — Или вас разлюбили, покинули?..
— Надо убедить себя, что так лучше: меньше хлопот.
Поделиться книгой: