Помоги проекту - поделись книгой:
Дуайт убеждал себя, что безумная история — лишь плод воображения старого болвана. Наверняка его подослал начальник, чтобы разыграть Дуайта перед отпуском. Это вполне в его духе. В любую минуту Кастро, сам начальник или кто-то еще раскроют карты.
— Миссис Никерсон, вас заметно взволновали последние подробности моей истории. Позвольте успокоить вас: в те времена многие были рыбаками, насильниками и работорговцами в одном лице.
Кастро продолжил рассказ, не дожидаясь реакции Эдит:
— Как и мы когда-то, первые английские поселенцы прибыли сюда, спасаясь от гонений. Они расселились вокруг бухты, иной раз в пределах слышимости от алтарей, на которых мы приносили в жертву кошек, но в таких случаях притворялись глухими, ведь репутация этих животных в те времена была, мягко говоря, сомнительной. Миссис Никерсон, я вижу, что вы вновь потрясены, но ничего не поделаешь — ваших предков действительно не волновала судьба бедных котиков.
Руки Кастро по-прежнему были сложены, но теперь двигались будто по собственной воле. Они неритмично дергались то назад, то вперед, то вверх, то вниз, словно их притягивали неведомые полюса. Это вконец взбесило Дуайта, но он так и не нашел слов, чтобы заставить старика остановиться. По крайней мере Эдит, благослови ее Господь, собралась с духом, чтобы съязвить:
— Мистер Кастро, вы всерьез считаете, что мы поверим россказням о том, что Провиденс основали ведьмы?
— Ну что вы, миссис Никерсон, — спокойно поправил ее старик, — ведьмы любят кошек. Большинство ваших предков допускали ту же ошибку, что и вы, и никто даже не пытался осознать всю глубину пропасти, отделяющей мои верования от ваших дурацких суеверий. Однако число ваших предков неукротимо множилось, и со временем они стали селиться все дальше от берега. То, что творилось за Котовьей тропой, стало понемногу их беспокоить, и они решили выгнать болотных жителей из их векового пристанища. В спешном бегстве жертвы ненависти рассеялись кто по необжитым лесам, кто по далеким портам, где никто их не знал и не ведал о путях, ведущих к бессмертным сущностям, способным преумножить людскую мудрость и сделать человека неуязвимым как для ему подобных, так и для самого времени.
Дуайт решил, что теперь самое время для появления кукловода, если таковой существовал. Но черные настенные часы равнодушно тикали, и никто не появлялся.
— Между тем ваши невежественные предки яро стремились прогнать мой народ не только с обжитых земель, но и из памяти. Тогда мы считали это величайшим оскорблением, но время показало, что так было к лучшему. Среди этих лицемерных очевидцев нашего существования лишь Уильям Блэкстон сохранил дневник, в котором упоминалось о нас. Этот дневник сгорел вместе со всей библиотекой Блэкстона через несколько дней после его смерти.
— И это никому не показалось подозрительным? — осмелился спросить Дуайт.
— Уильям Блэкстон умер от вполне естественных причин. — Если это и было так, кривая усмешка Кастро вовсе не выглядела невинной, будто он все равно скрывал правду за завесой таинственности. — По слухам, шифрованные заметки о моем народе сохранились также у Роджера Уильямса, но их так никогда и не расшифровали. А возможно, он просто любил клеветать на всех своих соседей. Вы знаете, что его останки превратились в яблоневый корень?
Что? Дуайт опешил настолько, что даже не чувствовал под собой дивана, будто его ноги отнялись, а дух покинул тело.
— Мистер Кастро, вы действительно убеждены, что в нашем доме находится нечто принадлежащее вам? — спросил он. — Вас не затруднит сказать хотя бы, что это? Желательно уложившись в одно простое предложение.
Губы Кастро расплылись в блаженной улыбке. Или снисходительной? Его медные глаза, напротив, потеряли всякое выражение, став похожими на змеиные.
— Величайшие наставники моей религии скрывались в дебрях Катая{13}. Новообращенным не хватило бы и трех жизней, чтобы сравниться с ними в мудрости.
Руки Кастро продолжали двигаться сами по себе, будто плетя «кошкину люльку» без веревки. Вот только формы, которые чертили пальцы старика, расплывающиеся и по спирали устремляющиеся одна к другой, не соединяясь, вызывали у Дуайта тошноту. Он чувствовал приближение беды, но у него все равно не хватало духа отвести взгляд.
— Наставников, в совершенстве овладевших секретными искусствами Катая, не могло быть слишком много — это неминуемо привело бы к бессмысленному и беспощадному конфликту, — и потому, познав главные таинства, я отправился странствовать и наконец осел в Луизиане. Там, на новом болоте, я несколько десятилетий учил новых последователей, пока очередные недоумки, возомнившие себя представителями закона, снова не прогнали нас. Меня поймали и уже готовы были казнить, но я прикинулся слабоумным метисом и обманул их. Стоило моим тюремщикам на секунду расслабиться, как я воспользовался своими религиозными знаниями и сбежал. «Разыграл расовую карту»{14} — так, кажется, это теперь называется?
Кастро недовольно скривился. Его руки продолжали свою нечестивую пляску.
— Когда это было?
Эдит крепко сжимала бутылку «Эдмундо Дантеса», не выпуская ее из рук с того самого момента, как села на диван. С ее стороны было наивным считать, что после всех увиливаний Кастро даст ей прямой ответ.
— В те времена ваш прекрасный ром, да и любой другой алкоголь, был вне закона, — ответил Кастро.
— Хотите сказать, что вы жили еще в тысяча девятьсот двадцатых?
Врет и не краснеет! Сколько же ему тогда лет? Больше ста?
Кастро презрительно нахмурился, разочарованный тупостью Дуайта.
— Сколько лет назад вы жили в этом доме? — спросила Эдит, не дождавшись ответа на вопрос мужа. В ее тоне не было ни капли любопытства, будто она держала в себе куда более волнующие вопросы. Неужели она настолько превосходила Дуайта умом?
— Я никогда не жил в этом доме.
Судя по тому, как Эдит побледнела, Кастро, сам того не ведая, ответил на другой ее вопрос — тот, что она боялась задать. Бешеный танец старческих пальцев не прекращался ни на секунду. Почему Эдит не настаивала на том, чтобы старик покинул их дом? Дуайт и сам бы это сделал, если бы смог сосредоточиться.
— Давайте расставим все по местам, — осторожно предложила Эдит. — В начале вашего эпического повествования вы намекали, что прибыли сюда с переселенцами из Европы и поселились на болоте, которое якобы здесь было. Таким образом, выходит, что вам больше четырехсот лет?
— Нет, что вы, мне не четыреста лет.
С толикой ревности Дуайт заметил, что Кастро был куда более снисходителен, когда неверные предположения высказывала «красивая» Эдит. Раз она так понравилась старику, то, может, ей стоило бы попросить его прекратить эти игры руками?
Медные глаза Кастро сверкнули, словно потешаясь над молчаливым негодованием Дуайта.
— Во время моего пребывания в Катае я бродил по горам Сычуаня, любуясь реликтовыми метасеквойями. — Кастро принялся говорить нараспев, еле слышно, и Дуайту пришлось вытянуть шею и напрячь слух. Чтобы раскрыть свой возраст, старик вновь избрал витиеватый путь. — Эти деревья заставили меня размышлять о природе хищных растений. Иногда я замечал, что мухи и пчелы, садившиеся на мягкие зеленые предпобеги, буквально растворялись в них, оставляя после себя лишь блестящую бескрылую оболочку. Я предположил, что в хвое содержатся некие соки, способные переварить насекомое. Химический состав растения и уязвимость к нему насекомых предопределили то, что секвойя стала, по сути, хищником{15}, нуждающимся в животном белке.
Дуайт лишь растерянно сидел, едва вникая в суть лекции. Полоумный сектант теперь изображал из себя ботаника с сомнительными постулатами. Мало того, его акцент практически исчез. Убрать еще пару дифтонгов, и старик спокойно сможет вести вечерние новости.
— Я понял, что те деревья, которые питались соком жертв, были способны размножаться куда эффективнее остальных. Таким образом, некоторые плотоядные виды смогли полностью вытеснить своих сородичей вплоть до полного их исчезновения.
Кем же на самом деле был Кастро? Эту загадку не могла решить даже Эдит, а о Дуайте и говорить нечего. Выбирая между двумя крайностями — опасным психопатом и безумным гением, Дуайт склонялся к первому. В его понимании Кастро был невероятно красноречивым, но безнадежным социопатом. Дуайт привык судить о людях по одежке и избегать неприятных личностей и потому решил считать научные заключения старика лишь бредовым отступлением от его столь же бредовых исторических фантазий.
— Ранним плотоядным растениям требовалось умение обездвиживать жертву, как это делают пауки или другие хищники, при этом не сдвигаясь с места.
Кастро замолк, будто его рассказ подошел к логическому концу. Его руки, столь настойчивые в своем колдовском кружении, обмякли и опустились на колени.
Блеск в глазах Кастро стал еще ярче и, казалось, осветил даже морщины на его лице. Теперь на Эдит и Дуайта смотрела торжествующая маска. Вдобавок в ноздри Дуайту ударил запах мускуса, будто Кастро, неподвижный, словно окаменелое дерево, от возбуждения выпустил этот аромат не из атрофировавшихся потовых желез, а из какого-то другого места. К запаху примешалась вонь застарелой мочи и грибка с примесью тухлятины и тлена — так пахло тело старого соседа, которое Дуайту как-то пришлось опознавать в холодном морге. Дуайт попытался отодвинуться подальше от этой мерзости, но не смог и пальцем пошевелить. Он был словно муха на предпобеге древней метасеквойи, словно жертва гипноза — или чего-то иного, сотканного неугомонными руками Кастро.
— Пришла пора, — возобновил рассказ Кастро, — открыть вам истину, о которой вы и сами догадываетесь. В те мрачные времена, когда не было ни этих домов, ни дорог, эти места принадлежали мне. Воды и грязь Котовьих топей скрывают священный для меня предмет, поспешно спрятанный от недругов. У меня было множество последователей, мне приносили жертвы, под моим руководством проводили ритуалы, и когда всемогущие силы, что бушевали на земле до начала времен, вернутся, чтобы положить конец ходу истории, я восторжествую. В будущем, когда звезды сойдутся, я обрету истинное величие — я, кто в стародавние времена звался Хозяином Котовьих топей.
— А с нами что будет? — Прежде низкий, протяжный голос Эдит стал глухим, напряженным, словно ее голосовые связки распухли и перекрыли дыхательные пути. — Почему мы не можем пошевелиться?
Кастро с удивительным проворством вскочил, отряхнул невидимую пыль с рубашки и развел руками. В его осанке не осталось ни намека на остеопороз.
— Вы, по вашим собственным словам, на своем законном месте. Зачем вам его покидать?
Безмятежная улыбка Кастро никак не сочеталась с беспощадным взглядом его медных глаз.
— Мы ведь вам ничего не сделали! — Дуайт вложил все силы в произнесение слов, но его голос все равно был неестественным и булькающим.
— Мистер и миссис Никерсон, вы ведь гордитесь своей безупречной родословной? Вашими предками, что выстроили города на месте дикой природы, или, как вы любите говорить, «нанесли их на чистый лист»? Как ни взгляни, вы ничем не отличаетесь от тех, кто истреблял коренное население, и тех, кто истреблял нас. То, что я пришел получить, — лишь малая толика того, что я потерял по вашей вине.
— Но мы не имеем отношения к тому, что делали наши предки! — Дуайт давился каждым слогом, но Кастро прекрасно его понял.
— Пусть так, но вы их прямые наследники. Верно? — Улыбка Кастро стала такой же мрачной, как и взгляд. — Будете это отрицать? Встанете и оспорите это утверждение? Нет? Так я и думал.
— Умоляю, позвольте нам помочь. Что бы вы ни искали, мы отыщем это для вас. — Сдавленная мольба Эдит свидетельствовала о том, что она паникует не меньше Дуайта. Кастро наверняка задумал навсегда оставить их неподвижными. — Все, что угодно!
— Люди всегда готовы продать душу дьяволу, — заметил Кастро. — Но не стоит приплетать его сюда и усложнять ситуацию. Я веду дела не с ним.
Шагнув к Эдит, Кастро вырвал бутылку «Эдмундо Дантеса» из ее рук, словно пробку штопором. Пальцы Эдит остались сжимать воздух.
— Позвольте еще раз поблагодарить вас за угощение. Порадовали старика. Если помните, я не уточнял, когда именно мне понадобится ром. В любом случае вам он теперь без надобности.
Дуайт услышал, как сандалии Кастро шлепают по кухонному линолеуму. Следом раздался скрип двери, ведущей во вторую гостиную, а спустя еще мгновение массивная задняя дверь распахнулась с таким грохотом, что дом содрогнулся. Сквозь панорамное окно Дуайт мог следить за тем, что Кастро делал на заднем дворе. Раздобыв в гараже лопату, старик ожесточенно копал землю в тени — какое совпадение — молодой метасеквойи, подаренной Дуайту на новоселье начальником. Тут на Дуайта снизошло озарение, которое можно было в равной степени считать первым признаком психоза. Насколько хорошо он знал своего начальника? В частности, его религиозные убеждения?
Несмотря на ужасающую жару, Кастро пахал как вол. Время от времени он оставлял лопату в земле и прикладывался к бутылке рома, причмокивая толстыми губами. Дуайт ухмыльнулся бы, но не мог. Был еще шанс, что последнее слово останется не за Кастро. Лишь час назад садовники обработали траву химикатами, которые остаются токсичными трое суток. Что, если доза современных технологий свалит древнего демона? Но, глядя на неиссякаемую энергию демона, надеяться на это не приходилось, и Дуайт все больше падал духом. Галлон пестицидов был Кастро нипочем. Но может, он копает не в том месте? В таком случае поделом ему. С чего он вообще решил уничтожить именно этот участок ненаглядной Дуайтовой лужайки?
Кастро уже по грудь углубился в яму, окруженный горами песка и глины. Нагнувшись, он пропал из вида, но тут же выпрямился. Черт побери, у него в руках что-то было! Нечто размером с небольшую табуретку или пуфик. Кастро аккуратно, нежно поставил предмет на присыпанную землей траву. Чутье, приведшее его к дому Никерсонов, не подвело его и на этот раз. Он благоговейно протер артефакт носовым платком, очистив от земли и корней, и Дуайт смог разглядеть, что предмет был сделан из зеленоватого камня. Понять, что именно представлял собой артефакт, было невозможно. Подумать только: эта штуковина была зарыта на его лужайке почти четыреста лет назад!
Опершись на траву, Кастро подтянулся и выбрался из ямы. Стряхнув с себя грязь и не возымевшие действия пестициды, он осушил до дна «Эдмундо Дантеса» и одной лишь узловатой рукой поднял и прижал к груди свой увесистый трофей. Не выказывая ни малейшего желания прибрать за собой, Кастро прошагал к задней двери и вновь исчез из поля зрения Дуайта. Он лишь мельком увидел зеленую массу, расчерченную пополам белым рукавом рубахи, но так и не понял, что же изображал артефакт — приземистое каменное изваяние непонятно кого. Дуайту показалось, что он заметил переплетенные крылья, когти, щупальца и глаза — все несвязное, непропорциональное, напоминающее то ли оптическую иллюзию, воплощенную в неведомом минерале, то ли кучу отходов на полу какой-то жуткой мясницкой лавки перед самым закрытием.
Когда Кастро скрылся, Дуайт попробовал сопоставить друг с другом две разрозненные части изваяния. Звук закрывшейся автомобильной дверцы привел его в чувство. Перед домом завелся двигатель и вскоре умолк. Вот черт, похоже на «форд-эксплорер» босса. Спохватившись, Дуайт покосился в сторону и обнаружил, что Эдит исчезла.
Ему вспомнилась забавная сцена из фильма, который он видел, будучи студентом. Это был старый — пусть и не настолько старый, как Кастро, — немой немецкий фильм. В той запоминающейся сцене вампир выбирался из гроба, вскидывал его себе на плечо и расхаживал с ним. Каким бы смешным это ни казалось, но Кастро превзошел немецкого кровососа, за раз прихватив и статую, и жену Дуайта. Безусловно, Дуайту было тревожно за судьбу жены, но за свою он тревожился куда сильнее.
Они с Эдит собирались в отпуск. Доставку почты отменили, садовники приехали и уехали, а коллеги и соседи были предупреждены, что в ближайшие две недели Никерсоны будут отдыхать на райских пляжах. Никто о них не вспомнит. Никто не побеспокоится и не позвонит в дверь.
Тянулись дни и ночи. Поначалу Дуайт испражнялся под себя, но вскоре от голода и жажды перестал. Голод и жажда довольно быстро отпустили его, оставив дрожать под кондиционером. В конце концов Дуайт перестал что-либо чувствовать. Боль ушла, все чувства атрофировались, как потовые железы Кастро много столетий назад. Ушли и гнев, и негодование по поводу того, что каменная глыба Кастро оказалась на его, Дуайта, лужайке, а не во дворе кого-нибудь из его соседей, в равной степени заслуживавших медленной смерти на бывших Котовьих топях. Дуайт больше не злился на Эдит за то, что по ее вине он впустил Кастро в дом. Лишь одна мысль осталась в его голове, да и та возникала все реже: рано или поздно жажда и голод его доконают.
Дуайт уже не мог оценить ту иронию судьбы, по которой через беспечно оставленную Кастро открытой заднюю дверь в дом пробрался бродячий кот и принялся по-хозяйски драть занавески и обивку мебели. Не услышал он и грохот, с которым кот повалил бюст Эрте с пьедестала.
Мертвые носители
Ник Маматас
Перевод Т. Мамедовой
В Мискатоникском университете, как и в большинстве гуманитарных вузов, никогда ничего не выбрасывают, но и почти ничего не кладут на место. Линор Райкл училась на третьем курсе и знала, где что искать, но на этот раз требовалась помощь — нужен был настоящий фонограф. Для этого пришлось обратиться к Уолту Макдональду, студенту, который подрабатывал в аудиовизуальном кабинете и всегда сидел там. Ответное молчание можно было понять двояко: то ли Уолт не хочет вставать с кресла, то ли он просто глуп и не знает, что такое фонограф. Линор перегнулась через стол и показала немного декольте и почти все зубы. Блеснула пирсингом. Постучала об пол носком тяжелого ботинка. Это на две секунды отвлекло Уолта от «Фейсбука».
— Слушай, я не знаю, — сказал он. — В прошлом году я сам составлял каталог. Теперь у всего есть штрихкод, а кода на фонограф нет.
— Если на что-то нет кода, это не значит, что его не существует, — возразила Линор.
В прошлом семестре они с Уолтом пересекались на курсе лекций по семиологии, где приходилось просматривать очень много рекламных роликов. Они не дружили. Да и знакомы-то были едва. Даже не кивали друг другу при встрече в университетском дворе, но Линор спокойно могла называть его по имени.
— Уолт, — продолжила она, — если нет означающего, это не значит, что нет и означаемого.
Уолт отвечал за работу видеопроектора и не раз спасал ситуацию на семиологии.
— Ну же, — сказала Линор.
Она облизнула губы. Не столько кокетливо, сколько беспокойно.
Уолт снова посмотрел на экран, но скорее на свое отражение, чем на обновления в статусах виртуальных друзей. В Аркхеме друзей у него почти не было. Мало кому из черных ребят удавалось поступить в Мискатоникский университет, а тех, у кого получалось, нередко подспудно травили и подозревали в таких прегрешениях, как мелкое воровство, привилегированный статус «потомков угнетенных» и баскетбольный талант.
Уолт был слишком толст для баскетбола, слишком толст для Линор. Но все же не настолько толст, чтобы делать девушкам с фиолетовыми волосами особые одолжения без видимых причин.
— Зачем может понадобиться фонограф? — спросил он скорее себя, чем Линор.
— Хороший вопрос, — сказала она и полезла в сумку на ремне.
Это была сумка со Странной Эмили{16}, и то, что оттуда появилось, тоже оказалось весьма странным. Маленький цилиндр, завернутый в пожелтевшую бумагу.
— Это то, что я думаю? — спросил Уолт.
— Да! Это цилиндр, цилиндр Уилмарта. Из Братлборо. Таинственная запись так называемого «бостонца» и Ми-Го{17}. И мне нужен фонограф, чтобы проиграть ее, услышать голоса. Это первичный исторический источник.
— О, — сказал Уолт.
Он снова посмотрел в монитор:
— Я думал, у тебя что-то другое. В общем, да, это круто, но ведь все есть на эм-пэ-три, так что зачем напрягаться?
— То, что у нас есть, — это эм-пэ-три с кассет DAT, переписанных с обычных кассет, переписанных с катушек, переписанных с грампластинок, переписанных с этого цилиндра. К счастью, я люблю винил, поэтому разобралась с мертвыми носителями — такие вещи неизбежно выходят из употребления с каждым новым поколением. Эта запись — все равно что рассказ из первых уст. Понимаешь, ее изменили.
Теперь Уолту стало интересно. Он пододвинулся, протянул руку за свертком и осторожно снял часть бумаги и крышку, чтобы рассмотреть восковой цилиндр под ней.
— Ладно, но ты идешь со мной. Одна голова хорошо, а две лучше.
Аудиовизуальный архив располагался в пыльном арочном ангаре отдельно от библиотеки и был набит мертвыми и умирающими аппаратами: там были видеомагнитофоны, потолочные проекторы — старые аналоговые, с циклопическими линзами на вытянутых шеях, — а еще целые полки со слайд-проекторами, и это только по сторонам от широкого и высокого входа. Уолт щелкнул выключателем, и Линор увидела, в чем проблема. С пола до потолка громоздились парты, сломанные телевизоры и рваные картонные коробки, из которых выпирали коаксиальные кабели, свернувшиеся кольцами, словно змеи. Все было покрыто пылью, и если в этом хранилище и присутствовала какая-то логика, то очень простая — самые старые вещи лежали в глубине.
— Фонографы, если они вообще у нас имеются, на другой стороне. Так что давай убирать добро с дороги. В том углу есть тележка, плюс можно использовать телевизионные стойки, у которых еще осталось по четыре колеса.
Линор особо не помогала. На ней было длинное, как выразился бы Уолт, «придурочное» кружевное платье, поэтому ей приходилось все время придерживать подол одной рукой. Но елки-палки, сколько же она говорила.
— Я знаю, это все уровень обычной курсовой. Но так называемая «черная коза лесов» — это отдельная фигура от Шуб-Ниггурат или нет?
Уолт отодвинул пару старых черно-белых мониторов, освобождая проход, и наклонился к Линор, чтобы она увидела, как он закатывает глаза.
— О чем ты говоришь, — сказал он. — Никто не знает. Поэтому и выходит тема для курсовой — можно приводить аргументы за и против, и всем известны и эти аргументы, и возражения на них, и все такое прочее. На данный момент это религиозный спор, а не настоящая задача для исследования. По крайней мере, задача не для студентов. Уилмарт сам не смог понять, что записал на воск, и я не представляю, какое исследование ты запланировала, чтобы это выяснить… через восемьдесят лет.
— Полевое… — сказала Линор, робко роняя слово с языка, — исследование.
Уолт не знал, что ответить. Но уже через секунду нашел аппарат.
Фонограф заработал не сразу. Уолт позаимствовал медные провода от диапроектора и поручил Линор обернуть их изолентой. Когда Уолт открыл не утративший блеска футляр, чтобы добраться на внутренностей фонографа, девушка нахмурилась.
— Это настоящий стимпанк, — сказала Линор, — таких вещей больше не делают. В наши дни все слишком гладкое и стерильное.
— Если любишь винтаж, значит правильно выбрала себе этот драный универ, не сомневайся, — заключил Уолт.
И это была чистая правда. Мискатоникский университет повидал свое. Все камни мостовой во дворе вытерлись от времени. В пору частых зимних бурь мигало электричество. Студенты неизменно щеголяли моноклями, бакенбардами и дедовскими пиджаками, потрепанными и побитыми молью. В кафетерии часто подавали жареную солонину с овощами и печенку. На кампусе не было ни одного торгового автомата.
— Зачем же еще сюда поступать?
— Фью… ну как это, — сказал Уолт. — Есть богатые идиоты, которые не попали в
— И?.. — весело спросила Линор, растягивая гласную.
Ей понравилась эта тирада.
Поделиться книгой: