Помоги проекту - поделись книгой:
Праздник, пьянство, обилие угощений. Танцы, умелые вихляния молодого неодетого тела, заразительный музыкальный ритм. Где-то ниже цокольного этажа, в темноте и сырости подвала – палач с мечом и невинная жертва.
Отвлекитесь от смерти Предтечи и согласитесь, что, взятые по отдельности, все компоненты этого евангельского сюжета до краев наполняют историю XX века. А раз XX, то и XXI, ибо сильна инерция истории, и кто совладает с нею?
В тот день, когда праведнику отсекли голову, Ирод праздновал день рождения. Праздники, плавно перетекающие друг в друга, – это признак нашей эпохи. Потеря смысловых ориентиров рождает незамысловатый «символ веры»: станем есть и пить, ибо завтра умрем (1Кор. 15:32).
За столом можно сидеть (как мы), можно лежать (как Ирод), можно бродить между столов с бокалом в руках, если стол шведский. Это – детали. Суть не меняется.
Человек – существо словесное, даже если он – существо жующее. Есть и не разговаривать – противно природе. Празднуют богатые – говорят о бизнесе, о мировой политике, об интригах при дворе. Празднуют бедные – говорят о бессовестности богатых, о повышении налогов, о ценах на продукты. Но и те, и другие, если это мужчины, говорят о женщинах.
Женщина появляется вовремя. Молодая, почти девчонка. Непременно – глупенькая, верящая в то, что будет молодой всегда и будет жить бесконечно. Дочь царицы, она с детства привыкла к роскоши, а значит – к разврату. Для многих богатых разврат – это следствие роскоши. Для многих мечтающих о богатстве это средство платежа за роскошь. Можно и в дорогом дворце жить в чистоте и страхе Божьем. Но то был не тот случай.
Девица танцует в разгар праздника… В предложении «Она танцует» всего два слова. Но зато сколько страсти! Мужчины сыты и пьяны. У них развязано все – языки, завязки одежд, мысли…
Посмотрите любой музыкальный канал. Это иллюстрация того, как танцевала дочка Иродиады. Конечно, иллюстрация сглаженная, более сдержанная, но… Главное остается.
Главное – это эротизм, призывность. «Вот я, – говорит она. – Ты можешь меня коснуться, можешь до меня дотронуться, ты можешь и больше…» Такие танцы направлены не на прыщавых юношей. Их объект – дяди в возрасте отца, страдающие от одышки, лишнего веса и лишних денег в кармане. «Им не хватает любви. Я продам им свою любовь», – думают жадные, гордые, расчетливые юные прелюбодейки с гибким телом и томным взглядом.
Обжорство и блуд были фоном, на котором разыгралась драма убийства Предтечи. Любой современный ресторан, в котором заказан «корпоратив» и после полуночи должны появиться «девочки», абсолютно идентичен той атмосфере, в которой был убит Проповедник покаяния.
Пиршественная зала Ирода умудрилась клонироваться и размножиться в тысячах экземпляров. Современному человеку трудно понять, как жил святой Иоанн, но очень легко понять, как жили и что чувствовали те, кто молчаливо одобрил его убийство.
Желудок сыт, когда полон. Гортань не сыта никогда. Изобретатель излишеств отнюдь не желудок, а – органы вкуса: язык и гортань. Дорогие, редкие, экзотические блюда нужны не для поддержания жизненных сил, а для вкусового удовольствия.
В самый разгар пира к сытым гостям Ирода было принесено блюдо. На нем была не очередная перемена еды, но – голова Иоанна. Это – кульминационная точка любого обжорства. Когда сытость заставляет отрыгивать, а жадная гортань рождает фантазии на тему «чего бы еще съесть?», совершенно логично, хотя и жутко, перед пирующими появляется отсеченная голова праведника. «Чего вам еще не хватает? Вам этого мало? Крови захотелось? Нате, ешьте!»
Да, братья. Культура обжорства, с тыльной своей стороны, – это культура жестокости и кровожадности.
Смертные грехи так трогательно держатся за руки, будто дети-близняшки. Только лица у этих «детей» – словно из страшного сна или фильма ужасов. «Блуд» нежно держит за руку «убийство». Лучшее доказательство – история Давида и 50-й псалом. Не верите Библии – поинтересуйтесь статистикой абортов. Зачатые от блуда дети расчленяются и выскабливаются из материнских утроб и без числа, и без жалости.
Богатство хотело бы быть праздным. Хотело бы, но не может. Богатство требует хлопот. Богатство рождает тревогу, страх за само себя и за жизнь своего обладателя. Оно требует забот по своему сохранению и умножению. Это, по сути, великий обман.
Все, кто хочет быть богатым, хотят этого ради беззаботности, легкости жизни и доступности удовольствий. Но именно этого богатство и не дает. Беззаботности и легкости в нем нет ни на грамм. А те удовольствия, доступ к которым оно открывает, часто превращаются в мрачные и безудержные оргии. Чтобы забыться. Чтобы доказать самому себе, что я – хозяин жизни и свободно пользуюсь ее дарами.
Богачи, пирующие до утра, знают, что они улеглись на отдых на краю обрыва. Вниз спихнуть их могут в любую секунду или «заклятые друзья-завистники», или кровные враги, или взбалмошный приказ верховного правителя. Мы все – бройлеры в инкубаторе, но богачи – больше всех. Если кого-то сегодня уже убили, то они первые вздыхают с облегчением. «Слава Богу, не меня.
На сегодня лимит исчерпан. Можно веселиться спокойно».
Я думаю, что без всякого страха, без содрогания, без отвода глаз встретили голову Иоанна, несомую на блюде, те, кто возлежал с Иродом. После того, как обжорство и разврат обосновались в душе, ничто не препятствует человеку сделаться жестоким и хладнокровным к чужому страданию.
XX век, как говорил иеромонах Серафим (Роуз), лучше всего символизируется изображением Диснейленда и колючей проволокой ГУЛАГа, темнеющей на фоне этого аттракциона. Друг без друга эти явления неполны. ГУЛАГ не полон без Диснейленда. Диснейленд вряд ли возможен без ГУЛАГа. Связь между ними более прочна и органична, чем может показаться.
Развратная пляска малолетней девчонки, одобрительный гогот объевшихся мужиков и окровавленная голова Пророка, внесенная в зал на блюде, представляют собой не соединение отдельных автономных деталей, но некое органическое и страшное в своей органичности единство.
Наконец, сама смерть Иоанна – это смерть образца XX столетия с его фабриками смерти. Это смерть, напрочь лишенная всякой романтики. Ни горячих предсмертных речей, ни сотен состраждущих глаз, никакой публичности. Никакой иллюзии правосудия с прокурорами и адвокатами. Всё обыденно, дегероизированно. Всё выдержано в духе концлагеря, или коммунистических застенков, или холодного и расчетливого геноцида. На худой конец, всё – в духе политического убийства, столь тщательно спланированного, что истинные заказчики будут известны не ранее Страшного Суда.
Палач привычно делает свою работу. Какая ему разница, что перед ним на коленях – Пророк, больший всех, рожденных женщинами.
Руки связаны за спиной, стоит только нагнуть его пониже и откинуть с затылка длинные пряди слипшихся волос… Вот и всё.
Это очень современный рассказ. Богатые веселятся, девочки танцуют, праведник подставляет голову под меч. И всё, как в классическом театре. Полное единство времени и места.
Кстати, о театре. Давно понятно, что есть пьесы, далеко шагнувшие за пределы своего времени. Где бы и когда бы их ни ставили, сердце зрителя содрогнется. «Что он Гекубе? Что ему Гекуба? А он рыдает». Таков Шекспир. Его можно ставить и экранизировать костюмировано, с погружением в эпоху. Но можно интерпретировать его всечеловечески и сделать нашим современником. Так уже снимали «Ромео и Джульетту», где Монтекки и Капулетти живут в современном городе, ездят на машинах и стреляют из пистолетов. Так и «Гамлета» уже не раз экранизировали, одев короля в современный костюм и перенеся диалоги из коридоров замка в современный офис. Если сделать всё это талантливо, текст и смысл не страдают. Наоборот, общечеловеческая проблематика становится очевидней и понятней, когда конкретные исторические одежки с пьесы аккуратно сняты и заменены на современные брюки и галстук.
Так нужно иногда поступать и с евангельскими текстами. Положим, назвать сотника «командиром роты оккупационных войск». Перевести все денежные единицы – пенязи, таланты, кодранты – в долларово-рублевый эквивалент. Мытаря назвать «инспектором налоговой службы», блудницу – так, как называют сейчас подобных женщин. На этом пути переименований, перевода с русского на русский, многие вещи удивят нас своей свежестью и актуальностью. Некоторые вещи так даже испугают доселе непримеченной очевидностью.
Если мы этим займемся, то историю казни Иоанна Крестителя будет перевести на язык современных понятий не очень сложно. Так уж получилось, что вся она соткана из вещей, виденных нами неоднократно или хорошо известных по книгам и выпускам новостей. Жаль, конечно, но так было всегда и так будет до скончания века.
Храбрость и страх апостола Петра
Нам, людям, нельзя быть самоуверенными. Одно из наших основных качеств – немощь. Вместо «человека умелого», «человека разумного» наука могла бы нас назвать «человеком немощным». Даже те, от которых менее всего ожидаешь дрожи в коленях, по временам ослабевают и теряют самообладание. Яркий пример – апостол Пётр. Волевой и смелый, горячий и порывистый, этот апостол вошёл в историю не только исповеданием веры и проповедью Благой вести, но и отречением во дворе архиерея.
Кто-то не боится вступить в рукопашную с двумя или тремя противниками, но каменеет от страха при звуке бормашины. Кому-то не страшны ни болезнь, ни бедность, но изгнание с родины может свести его в гроб. Другими словами, у нас есть всегда хотя бы одна болевая точка, и прикосновение к ней для нас нестерпимо. Победа над собой потому всегда была более славной, чем победа над тысячами внешних врагов.
Пётр – пример человека, который, как Иаков, дерзает бороться с Ангелом, но может испугаться собачьего лая. Так, тёзка его – Пётр Первый – одолел и Софью, и Карла, но до смерти боялся тараканов. Эти «камни», – именно так переводится имя Пётр, – не боялись ударов молота, но их могли пробить насквозь равномерно падающие капли воды.
Вода, кстати, и проявила это свойство души апостола. Увидев Христа, ходящего по морю, Пётр захотел так же по воде прийти к Нему. Услышав из уст Господа «Иди!», он пошёл, но… испугался волн и ветра. Акафист Сладчайшему Иисусу говорит о том, что внутри у Петра была в это время «буря помышлений сумнительных». Душа смутилась от наплыва разных помыслов, испугалась сама себя в этом новом, неожиданном состоянии, и в итоге Пётр стал тонуть.
Нечто подобное было и во дворе архиерея. До этого Кифа бросался с мечом на воинов, пришедших в Гефсиманию. Он даже отсёк ухо одному из пришедших. Но вот во дворе у костра, когда утихло волнение в крови, когда Невинный уже был связан и торжество зла становилось густым, как тучи, Пётр испугался женщины. В известное время он был готов драться с мечом в руках против любого мужчины. Он не врал, говоря, что готов за Христом и в темницу, и на смерть идти. Вот только человек сам себя не знает, и храбрый Пётр оказался трусом перед лицом служанки, приставшей к нему с вопросами.
Хочу ли я бросить тень на святого? Боже сохрани. Радуюсь ли я его немощи? Нет. Я оплакиваю в нём себя и тебя, потому что вижу в нём слепок со всего человечества.
Писание не по ошибке и не случайно открывает падения праведных. Лотово пьянство с последующим кровосмешением, Соломоново женонеистовство, Давидов блуд… Это не для того, чтобы грешники оправдывали себя чужими грехами. Это для того, чтобы на фоне самых лучших людей мира, которые, оказывается, тоже грешники, засиял Единый Безгрешный и мы могли на литургии петь «Един Свят, Един Господь Иисус Христос во славу Бога Отца. Аминь».
Своё согрешение Пётр оплакивал всю жизнь. А вот оплакал ли я свои грехи? Научился ли у Петра покаянию? Ведь и мы, согрешая, отрекаемся от Господа. «Тебе Единому согрешил», – говорит Давид, потому что грех – это не нарушение одного из моральных правил. Грех – это деятельное отречение от Творца, отказ Ему служить.
У Арсения Тарковского есть стихотворение, в котором автор во сне переживает весь ужас отречения и просыпается встревоженным. Вот это стихотворение:
Что здесь удалось поэту? Удалось чужой грех почувствовать как свой, а может – найти себя самого в чьём то опыте греха и последовавшего затем исправления. Евангелие ведь, кроме как о Господе, говорит не только о Петре, Иоанне, Каиафе, Иуде. Оно должно говорить и обо мне. Среди блудниц и прокажённых, мытарей и книжников где то всегда есть моё место. Если его нет – Евангелие незачем читать ни дома, ни в храме. Тогда это всего лишь история о людях, встретивших Бога когда то давно и где то далеко. Тогда это не про меня, а значит, и не для меня. Но в том то и раскрывается всё волшебство жизни Бога среди людей, что, говоря с самарянкой у колодца, Он и со мной разговаривает. И когда Пётр трижды повторяет «не знаю Человека», это тоже меня касается. Арсений Тарковский это почувствовал.
Не он один. Когда крещёный люд стопроцентно присутствовал на службах Страстной Седмицы, тогда множество сердец отвечали, вначале содроганием, а потом – слезами, на все события Великого Четверга и Великой Пятницы. Затем, когда благочестие ослабело, об этом стало возможно писать и размышлять как бы со стороны. Но и тогда честный разговор о святых событиях пронзал душу. Пронзает он её и поныне.
« – Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Пётр, – сказал студент, протягивая к огню руки. – Значит, и тогда было холодно. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!
Он посмотрел кругом на потёмки, судорожно встряхнул головой и спросил:
– Небось, была на двенадцати Евангелиях?
– Была, – ответила Василиса.
– Если помнишь, во время тайной вечери Пётр сказал Иисусу: «С Тобою я готов и в темницу, и на смерть». А Господь ему на это: «Говорю тебе, Пётр, не пропоёт сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречёшься, что не знаешь Меня». После вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный
Пётр истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели, и он никак не мог побороть сна. Спал. Потом, ты слышала, Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал Его мучителям. Его связанного вели к первосвященнику и били, а Пётр, изнеможённый, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдёт что-то ужасное, шёл вслед… Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как Его били…
Лукерья оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.
– Пришли к первосвященнику, – продолжал он, – Иисуса стали допрашивать, а работники тем временем развели среди двора огонь, потому что было холодно, и грелись. С ними около костра стоял Пётр и тоже грелся, как вот я теперь. Одна женщина, увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», то есть, что и его, мол, нужно вести к допросу. И все работники, что находились около огня, должно быть, подозрительно и сурово поглядели на него, потому что он смутился и сказал: «Я не знаю Его». Немного погодя опять кто-то узнал в нём одного из учеников Иисуса и сказал: «И ты из них». Но он опять отрёкся. И в третий раз кто-то обратился к нему: «Да не тебя ли сегодня я видел с Ним в саду?» Он третий раз отрёкся. И после этого раза тотчас же запел петух, и Пётр, взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, которые Он сказал ему на вечери… Вспомнил, очнулся, пошёл со двора и горькогорько заплакал. В Евангелии сказано: «И исшед вон, плакася горько». Воображаю: тихий-тихий, тёмный-тёмный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания…
Студент вздохнул и задумался. Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула, слёзы, крупные, изобильные, потекли у неё по щекам, и она заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слёз, а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжёлым, напряжённым, как у человека, который сдерживает сильную боль.
Это Чехов. Рассказ «Студент». Это произведение Антон Павлович считал лучшим из написанных им рассказов. Опять Пётр, опять поющий петух и опять неудержимо текущие слёзы из глаз у тех, кто всё это почувствовал.
Чехов делает из произошедшего очень правильный нравственный вывод. Всё, о чём говорили, это не о ком-то где-то, а о нас и для нас.
«Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё происходившее в ту страшную ночь с Петром имеет к ней какое-то отношение…
Он оглянулся. Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже не было видно людей. Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а её дочь смутилась, то, очевидно, то, о чём он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Пётр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра».
Конечно, Пётр нам близок. Нам близко его исповедание веры, и им мы уповаем спастись. Нам близко всё то, что Пётр написал в посланиях и что рассказал устно, а за ним записал
Марк. Но нам близко и падение Петра, его позор, его слабость. Это и наш позор, потому что мы не лучше Кифы. Мы хуже его, просто о наших грехах не известно всему миру, как известно об отречении Петра.
Если мы прикоснёмся краешком своей души к душе апостола, мы сразу заплачем. Но слёзы эти будут сладкими. Это будут слёзы, хотя бы частичного, покаяния. Это будут слезы души, ощутившей самое главное. Кстати, об этом тоже есть у Чехова.
«И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.
А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что Правда и Красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сегодня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле». Лучше не скажешь.
Апостолы Петр и Павел
Кому и когда первому показалось, что церковная жизнь делает людей однообразными, так сказать, равняет по шаблону, неизвестно. Но мысль эта, как и прочие сорняки, легко укоренилась. Голыми руками ее не вырвешь. Мне же, как ни гляну на икону Петра и Павла, хочется и плакать, и смеяться. Радуюсь оттого, что такие разные – и вместе. Печалюсь оттого, что многим это непонятно. К ним – настоящее слово.
Трудно найти в мире людей столь не похожих друг на друга, как Петр и Павел. Начнем с семьи. Павел – девственник. Он хотел, чтоб люди подражали ему и, будучи свободными, всецело служили Богу. А Петр женат. Христос приходит к нему в дом и исцеляет его тещу. И потом в апостольских трудах супруга была его спутницей и помощницей. Семейный человек и старый холостяк – это люди с разных планет. Отметим для себя эту психологическую разницу, чтобы потом еще более прославить Бога.
Петр знает Христа во плоти. Совместные путешествия и молитвы прилепили сердце Петра к Иисусу Христу от начала. «Куда пойдем? У Тебя глаголы вечной жизни». Петр был очевидцем многих чудес. Он привязался ко Христу особенным образом. Не только благодать влекла его, но и годы, прожитые вместе, сама неотлучность от Учителя. Павел же Христа во плоти не знал и даже этим хвалился. Иоанн Предтеча – это конец пророков и начало апостолов, то есть конец тех, кто говорил, не видя, и начало тех, кто видел и свидетельствует. Точно так же апостол Павел – конец апостолов и начало святых Отцов, тех, кто не видел и не знает Христа во плоти, но знает Его сердцем и служит Ему не менее тех, кто вместе с Ним ел пищу.
Петр прост. Что такое рыбак? Натруженные руки, запах соленой воды и жизнь впроголодь. Это у нас рыба дороже мяса. А если есть ее каждый день и ее же выменивать на хлеб и другие продукты, то отношение к ней будет другое. Рыбаку не до книг, не до высоких созерцаний. Он суров, и большинство его молитв – о хорошем улове.
Павел – мудрец. Он – знаток Закона. Каждая йота в священных книгах была им обцелована неоднократно. Он не белоручка, нет. В религиозных школах у евреев отроки вместе со святыми книгами изучали ремесла. Слова Закона не для корысти, это не золотой венец и не лопата. Это и не средство для личной похвальбы, и не способ зарабатывать. Павел шьет палатки. Нуждам его и тех, кто с ним, служат его собственные руки. Но главное в нем – это высокий пафос горящего сердца и широкая образованность. Эллинские поэты ему не чужды. Его послания столь обширны и тайноводственны, что Петр – рыбак – находит в них нечто «неудобовразумительное».
Они разделили мир. Петр пошел к обрезанным. Павел же, отряхнув с ног пыль синагоги, ушел к язычникам. Те были более благодарные слушатели. Их сердца были более открыты, а у Павла было много слов и образов, чтобы коснуться этих сердец. Каждый из них спешил. Ведь мир велик, а дни человека посчитаны и вздохи его взвешены. Нужно было успеть обойти как можно более городов, чтобы на базарах и в синагогах говорить, убеждать. А потом ночью за городом или в подвалах богатых домов крестить, преломлять хлеб, рукополагать пресвитеров.
Они относились друг к другу без всякого пиетета и могли не сходиться во мнениях и спорить, могли обличать друг друга наедине и при свидетелях. Слово «великий», которое мы сегодня прилагаем к одному и к другому, они прилагали только к воплотившемуся Богу, Которого один из них знал дольше, другой меньше, но любили они Его одинаково. Собственно, эта любовь ко Христу и ставит их рядом друг с другом. Эта любовь приводит их в столичный город, чтобы пострадать за имя Христово в одно и то же время.
Еще одно не должно быть умолчано. Апостолы Петр и Павел – люди кающиеся. Наибольшую славу в проповеди Евангелия Христос уделил бывшему предателю и бывшему гонителю. Не чистых Ангелов и не незлобивых младенцев Господь поставил у ворот Небесного Иерусалима. Ключи Царства, власть вязать и решить Он дал тем, кто по опыту знает, что такое тяжко согрешить и прогневать Бога. Апостолы не осуждают грешников, но сострадают им. Сами они спасены не «отдел», но по милости. Это делает их близкими нам и вселяет в нас надежду.
В Рай они вошли не теми, какими когда-то были. Нужны были слезы и труды, угрозы и преследования. Нужно было в корне перемениться. Знаком этой перемены стала перемена имен. Симон стал Петром, то есть «камнем», Савл стал Павлом, то есть «маленьким». Меняйтесь и вы, говорят нам первоверховные. Тем, кто сможет измениться, Господь наречет новое имя, которое известно только Богу и тому, кто его носит.
Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя (Ин. 21:17), – говорил Петр.
Жизнь – Христос, и смерть – приобретение, – говорил Павел (Флп. 1:21).
Совершенно разные по всем жизненным обстоятельствам: по воспитанию, по темпераменту, образованию, семейному состоянию, – апостолы стоят рядом друг с другом, объединенные одной верой, одним покаянным порывом, одним желанием послужить Сыну Божию. Такими видим мы их на иконах.
Может, кому-то кажется, что церковная жизнь равняет людей по одному шаблону. Вряд ли это верно. Праздник Первоверховных апостолов Петра и Павла не оставляет места подобным суждениям.
Святой Андрей Первозванный
В декабре, когда снег, как правило, уже покрывает землю, мы празднуем день памяти Андрея Первозванного. Этот декабрьский снег определяет точку обзора, с которой интереснее всего смотреть на Апостола и его к нам приход.
Там, откуда пришел к нам Андрей, дети не играют в снежки, не катаются на санках и не лепят снежную бабу. Их зима – это наше лето. Нам легко и приятно путешествовать в те края. Но им отправляться в нашу сторону и холодно, и страшно. Тот Крым, в котором мы чаще всего греем свои кости, для жителей Римской империи был северной ссылкой, некой Сибирью в нашем понимании. Когда Климента или Златоуста ссылали на север, то это был север для них. Для нас это юг. Если же наш юг – это их север, то кто мы такие в их глазах, как не жители полуночной, холодной страны, гиперборейцы, медведи, дикари?
Зачем из солнечной Палестины, обутый не в теплые сапоги, но в легкие сандалии, приходил к нам на заре христианской эры родной брат апостола Петра? Зачем вообще путешествуют люди?
Купцов гонит в дорогу жажда прибыли и непоседливый характер. Домосед не станет купцом. Он, скорее, станет ремесленником. Нужно иметь характер азартный, непоседливый, нужно, чтобы вместе с кислородом в крови бегали пузырьки авантюризма. Только в этом случае человек купит товары, снарядит корабли, наймет охрану и отправится в путь. Так ли путешествовали апостолы? На всех известных языках скажем: нет, nein, по. И не ошибемся.
Можно путешествовать, чтобы захватывать чужие города, уводить пленных, везти на телегах добычу. Этот вид путешествий, военный поход, тоже не апостольский.
Можно покидать родные края, спасая жизнь свою и своих домашних. С древних времен до сегодняшнего дня в мире живут миллионы беженцев, под свист стрел или под звук автоматных очередей, освещенные заревом пожаров, ушедших с насиженных мест в поисках безопасности. Этот вид перемещения в пространстве к апостолам тоже не имеет никакого отношения.
Есть, наконец, еще один вид путешествий, выдуманный греками. Эго путешествия из любознательности, из желания повидать неизвестные земли, узнать что-то новое, научиться чему-то у жителей незнакомых стран. Сличаем с апостолами и находим полное несоответствие.
Не беглецы и не захватчики, не авантюристы, не торгаши и не бродячие философы, кто же они такие?
Феномен апостольской проповеди не вписывается ни в одну готовую схему. Он ни на что не похож, и его не с чем сравнивать. Как водный поток из источника, это явление проистекает из уникального факта Пятидесятницы. Человек, к которому прикоснулся огонь, не может неподвижно стоять на месте. Он реагирует, чувствует боль, его мышцы сокращаются. И человек, на которого в виде огненных языков сошел Утешитель, тоже не может оставаться на месте. Он не принадлежит себе. То, что дано ему, – не его собственность. Он должен послужить. И вот он идет, готовый дойти до края земли, и проповедует.
Человеческая жизнь коротка, и апостолам надо спешить. Тем более, что против них наточены лезвия мечей и копий, против них собрались на совет мудрецы и сильные земли. Апостолы идут на верную смерть, но не идти не могут. Огонь Пятидесятницы не гаснет.
Они идут в города, туда, где есть науки и ремесла, где множество людей собраны вместе и, значит, у Слова может быть множество последователей. Идти по селам и маленьким поселениям непрактично. Это также опасно (в селе, как и в городе, разъяренные язычники способны на убийство), но перспективной паствы там меньше, и нравы грубее, и привязанность к древним культам глубже. Апостолы идут в крупные торговые и культурные центры: Коринф, Солунь, Афины, Рим.
И здесь снова, как следопыт перед неизвестным следом, останавливается мысль. Зачем Андрей пришел на Киевские горы? Никаких городов, никакой цивилизации. Только непроходимые леса, малочисленные дикие племена и торговый путь, транзитом проходящий через огромные неосвоенные территории.
Может, он шел, не думая останавливаться? Может, неожиданно, безо всякого приготовления, сердце его вдруг учащенно забилось, и чуткая совесть расслышала слова Святого Духа о том, что здесь будет после? Как бы то ни было, приход к нам Андрея и его пророчество об этих местах удивительны вдвойне. Еще рыба не успела отметать икру, а он уже издали благословил ту, будущую молодую рыбку, которая должна будет появиться.
Славяне любят знак Креста, часто изображают его на себе, проявляя любовь к Тому, Кто потерпел за нас Распятие. Возможно, истоки этой любви длинной и незримой цепочкой связаны с тем Крестом, который Андрей водрузил на горах Киевских.
Так вот Ты какой, Сыне Божий, и вот каково обещанное Тобою излияние Святого Духа! Под Его действием Твои ученики дошли до тех стран, о которых слухом не слышали, и преподали им спасительную благодать. А в нашем случае преподали так, что она столетиями ждала своего часа. Не улетела, как облако, и не испортилась, как залежавшаяся пища. Но сияла, подобно солнцу, над головами здесь живущих людей и переливалась над ними радугой, пока не выпала крупной алмазной росой на сердце князя Владимира.
Снег хрустит под ногами, осыпается с дрогнувших веток, летит в лицо. Да… Далеко на север дошли твои, обутые в легкие сандалии, ноги, святой Андрей. Спасибо тебе за всё.
Победоносный воин Георгий
Синие вёрсты
И зарева горние!
Победоносного
Славьте – Георгия!
Миссионерству нужно учиться у Христа. Он говорит с людьми о тайнах Неба при помощи самых простых вещей, с которыми ежедневно имеют дело рыбаки, землепашцы, домохозяйки. Что толку тянуть нити тонких рассуждений с простыми людьми? Есть ли польза окунаться в глубины священных текстов при разговоре с теми, кто с трудом умеет читать и работает всю неделю не разгибаясь?
И вот Господь, видя перед Собою женщин, говорит о муке и закваске, о потерянной монете, о светильнике, освещающем дом. Для рыбаков у Него есть слово о неводе. Для крестьян – о земле и семени. Он, пришедший с Небес, рассказывал им правду о Небе, одевая её в одежды привычных понятий, и только с книжниками позволял Себе цитировать псалмы или пророков.
Любой земной труд, дающий людям тепло и пищу, может стать пособием в понимании реальности высшего порядка. А что же воины? Они, одетые в железо, носящие на теле отметины прошедших битв, суровые и немногословные? Их труд тоже может приоткрывать завесу тайн? Да и труд ли это – по звуку трубы или голосу командира бросаться в бой, рубить и колоть плоть подобного тебе человека?
Христос говорил и о битвах. Но мало. Его речь, обращённую к воинам, продолжил апостол Павел. Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли противостать в день злый и, всё преодолев, устоять. Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною и облёкшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскалённые стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие (Еф. 6:11-17).
Радостно читал эти слова всякий христианин, носящий на поясе меч. Радостно пробегал по этим строчкам и храбрый юноша по имени Георгий. Он узнавал в них себя и свои труды. С тех пор как священное имя Троицы прозвучало над ним, а крещальные воды трижды сомкнулись над его головой, он узнал, что есть иные битвы, и победителям в них готовятся иные венцы.
Сдержать свой гнев; себя, а не врага, схватить за горло и не дать гневной речи пролиться из уст – это не легче, чем схватиться с противником в рукопашной. Силён был Самсон, но, побеждённый женской лаской, потерял бдительность и попал в позорное рабство. Значит, целомудрие сильнее крепких мышц и драгоценнее перед Богом. Сколько рук ежедневно протягивается в ожидании милости? Разделить с нищими свой хлеб, отдать им часть жалования – это ли не дело, достойное верующего сердца?
Множество упражнений есть для тела. Не меньше их и для души. Строгий пост, ночные молитвы, хранение уст, чтение слов Господних. Всё это полюбил молодой христианин, стройный осанкой, но ещё более стройный в мыслях; красивый лицом, но душой прекрасный ещё более.
Поделиться книгой: