Притчи

    — Мне нравится твоя жизненная позиция, — по-доброму сказал главарь, протягивая Шавлюкову руку. — Вот тебе моя рука.

    — Вот тебе моя, — отвечал Шавлюков, пожимая бандитскую длань.

    — Ну вот и ладно, — сказал главарь, озирая расставленные на тумбочке остатки пиршества, тусклую люстру, тесноватый номер в блёклых обоях. — Вот и ладно, братан, дело сделано, пора восвояси. Желаю тебе новых побед на спортивной арене и счастья в личной жизни.

    — Спасибо на добром слове.

    — Если… — замялся главарь, — если тебе что-нибудь… Может, деньжат подкинуть?

    — Да нет, брат, я не бедствую, там-сям подрабатываю — где вагон разгрузить, где с ребёнком посидеть или собаку выгулять… На хлеб с колбасой хватает.

    — Нынешняя колбаса, говорят, смертельно вредна, чревата раковыми заболеваниями и расстройствами нервной и лимфатической систем, — покачал головой главарь. — Тебе, как человеку спорта, не стоило бы…

    — Да знаю я, — махнул рукой Шавлюков. — Знаю, но ничего с собой поделать не могу. Трудное детство играет, видать.

    — Ну да… — вздохнул главарь. — Ну ладно, стало быть, бывай, братан.

    — Удачи.

    Они обнялись, после чего бандиты ушли. Главарь не удержался, чтобы не сунуть в карман висящей у двери куртки Шавлюкова пару купюр. Шавлюков заметил этот быстрый жест, но сделал вид, что не видит.

    Хлопнула дверь. Погасла люстра, которая почему-то всегда подобным образом реагировала на хлопнувшую дверь — на нечётный хлопок гасла, на чётный загоралась снова. Шавлюкову сейчас не хотелось выяснять алгоритм и путаться, играя в чёт-нечет в попытках выяснить, сколько раз нужно хлопнуть дверью, чтобы люстра снова загорелась, поэтому он безвольно позволил ей не светить.

    Сухо щёлкнул выключатель, окончательно решив судьбу люстры. Простучал по стенам одинокий кашель курильщика. Загремела и покатилась под кровать обронённая с тумбочки пустая бутылка. Зашумел чайник, разгоняя тишину затхлого номера.

    Долго Шавлюков сидел у окна, за которым дремал поздний вечер, пил пакетированный зелёный чай с мятой из стакана, пропахшего водкой, и плакал.