Наш человек в Киеве

— Андрей, я же просил не устраивать здесь политических собраний, — прошипел он еле слышно, придержав Андрея под руку.

— Извини, Василий, случайно разошелся. Так-то мы просто поесть пришли, — откликнулся Андрей, примирительно подняв тонкие руки прозрачными ладонями вверх.

— Смотри, мне неприятности не нужны, ты знаешь, — с нажимом добавил хозяин, с подозрением разглядывая меня.

— Все было очень вкусно. Спасибо, товарищ, — сказал я ему совершенно искренне.

— «Товарищ», — передразнил он меня. — Не знаю я, какой ты мне теперь товарищ, если ты — москаль. Идите уже оба с богом, не отсвечивайте тут лишний раз.

Уже на улице, у дверей столовой, мы с Андреем попрощались. Я вернул ему флаг, он засунул его под мышку и быстро ушел, повернув в ближайший переулок.

Я не успел попросить его о контакте, но потом подумал, что, может, и правильно — часто такие безумные активисты являются агентами политической полиции. Он бы сдал меня в тот же день, а мне это надо? Чем меньше контактов, тем спокойнее спишь.

С другой стороны, интервью с реальным коммунистическим подпольем — это была бы очень крутая журналистская удача. Хотя, Андрей же сам признавал, что до подполья его не допускают — значит, не доверяют. И тому, видно, есть причины.

Я брел по улице, размышляя о превратностях коммунистической идеи в странах бывшего СССР. Поразительно, конечно, с какой быстрой готовностью бывшие коммунисты превратились в настоящих капиталистов, какими их раньше изображали на карикатурах или в советских художественных произведениях. Они стали беспринципными, жадными, наглыми. И как же быстро вместе с коммунизмом бывший СССР покинул интернационализм — особенно в азиатских республиках. И как странно, что национализм в самых гнусных его формах предпочли не заметить в цивилизованной Европе — ни откровенный апартеид русскоязычного населения в Латвии и Эстонии, ни военизированные отряды штурмовиков на Украине с их точным копированием нацисткой символики, слоганов и прочего ксенофобского антуража.

Неожиданно для себя я добрел до здания парламента, где уже началась акция переселенцев из замученного гражданской войной Донбасса. Несколько десятков человек стояли вдоль ограждений, держали в руках самодельные плакаты и как-то на редкость робко скандировали: «Украина — общий дом, почему я стал бомжом?». Особенно старался мальчишка лет десяти, да и остальные дети были намного активнее взрослых.

Когда я достал камеру, энтузиазм взрослых переселенцев совсем сошел на нет. Они внезапно замолкали, опускали глаза, отступали из шеренги в сторону, прикрывая лица, но не осмеливаясь делать мне замечания за съемку в упор.

Через минуту мне стала понятна причина этой робости — рядом с шеренгой переселенцев стояли несколько наци, штурмовиков в камуфляже. Они громко выговаривали этим людям на украинском языке, что им не следовало бежать из Донбасса, а надо было брать в руки оружие и убивать сепаратистов.

Рядом были припаркованы армейские грузовики, и солдаты оттуда внимательно наблюдали за акцией.

Я записал на видео короткий комментарий у молодой пары, бежавшей из Песков — поселка, в котором наступающие на Донецк подразделения армии Украины и батальоны националистов разместили тяжелую артиллерию. Именно оттуда артиллеристы Вооруженных сил Украины (ВСУ) из дальнобойных гаубиц обстреливали Донецк, лупя стокилограммовыми снарядами прямо по жилым кварталам миллионного города. Естественно, что «сепаратисты» попытались отбить поселок и выбить гаубичные батареи, размещенные в Песках.

Результатом этих боев стали разрушенные дома тысяч местных жителей.

Катя и Александр бежали из Песков сначала в Краматорск, потом в Харьков, потом в Киев. Им всюду прямо говорили, что государство не обязано им помогать.

На камеру Катя мне сказала все довольно аккуратно, а вот когда я камеру убрал, выговорилась от души:

— Мы же с вами понимаем, кто начал эту войну. Это же регулярная армия Киева пришла к нам в Донецкую область, причем вместе с нациками явилась. То есть они пришли нас истреблять за то, что мы не кричим «слава нации, москаляку на гиляку» с утра до вечера. Они нам там все разрушили, а теперь говорят: мы тут ни при чем, это всё Россия. Это что — Россия нас расстреливала? Нет, мы все отлично видели — кто, куда, из чего и когда стрелял.

Я, конечно, спросил их, почему они бежали в Киев, а не в Москву. Катя ответила:

— Я любила свою страну, пока моя страна не сошла с ума. Но жить я все равно хочу на Украине. А Москва для меня слишком большой город, там легко потеряться, я этого боюсь. Надеюсь, у нас этот дурдом однажды закончится, и мы вернемся домой.

Александр на этих словах покачал головой и заявил, что «этот дурдом не закончится уже никогда».

— Надо уезжать отсюда, я жене это давно говорю. Думаю, нам надо рвануть в Германию. Выучим язык, будем работать, не важно, кем и где. Хуже, чем здесь, все равно уже не будет.

Я совершенно искренне пожелал удачи этим ребятам, а они очень настойчиво попросили меня не включать их откровения в репортаж.

— Нам нужно время, чтобы уехать, понимаете? Нацики даже здесь покоя не дают, сами видите.

Впрочем, неожиданно нашлись переселенцы посмелее. Многие вдруг говорили о том, что раз Порошенко подписал Минские соглашения, он должен признать русские республики и прекратить боевые действия.

— Закон о компенсациях за разрушенный дом есть, но он не работает. По закону мы все имеем право на компенсацию, если жилище разрушено нашей армией в ходе АТО. Но этот закон не действует — доказать, что твой дом разрушен армией, невозможно. И процедура выдачи компенсаций не прописана, — внятно разъяснил мне проблему один из этих бедолаг.

Другие взахлеб пересказывали слухи о том, как в Донбассе «сепаратисты» на российские деньги помогают восстанавливать дома.

— На Донбассе у сепаратистов жилье восстанавливают, завозят стройматериалы и еще помогают с ремонтом. Мне фото показывали соседи по улице. Деньги из России на восстановление дают!

— Ну, это могут врать специально, сомнительно все это.

— Чушь, ничего там не восстановят уже никогда, валить надо отсюда. В Германию, Польшу, Чехословакию, куда угодно.

— Сейчас «Минск-2» подписали, федерализацию! Получается, что не было смысла вообще воевать. Зачем вся эта заваруха тогда была нужна? Они сейчас говорят — вот тебе 400 гривен, сними на них жилье. Вы мне дом разрушили, вы мне его и постройте заново, козлы!

Один рослый, крепко сбитый мужик лет сорока, не пугаясь стоящих рядом нациков, вдруг прямо мне сказал, что думает и про правительство, и про войну, и про националистов, развязавших гражданскую войну.

А закончил он прямо как на трибуне, резкими громкими лозунгами:.

— Мрази все. Нацисты тоже мрази! И пусть мне кто-то из них скажет, что они не мрази! — подняв огромные кулачищи к небу, грозно закричал он.

На него смотрели со страхом и восхищением.

— Эй, ты! Ты, да, я тебе говорю! Ты сам мразь! Сепарская мразь, что ты тут скулишь, скотина, по морде давно не получал? — раздался звонкий юный голос со стороны штурмовиков, и я автоматически поднял камеру на плечо, ожидая снять яростную драку или жестокую расправу, кому как повезет.

Но ничего не случилось вообще. Рослый крепкий мужик опустил голову и попятился куда-то в сторону, остальные переселенцы тоже вдруг смолкли, беспокойно поглядывая по сторонам.

Я опустил камеру и пошел к себе в хостел.

Глава седьмая

Теоретически по выходным я мог особо не надрываться — редакции, как правило, хватало какой-нибудь небольшой новости с парой фотографий. Но в эту субботу украинский сегмент Интернета взорвался с самого утра: «Третий Майдан!», «Новая революция!», «Восстание в Киеве!». Заголовки будоражили воображение.

Обнаружив эту истерику за утренним просмотром анонсов, я с сожалением отставил горячие сливки с гренками, схватил камеру, пронеся по коридору под изумленным взглядом Алены Григорьевны, и в буквальном смысле побежал на Крещатик.

Пока я несся, мне успел дважды позвонить директор с гневными вопросами: где материал, и почему я, ленивая скотина, еще не на месте событий.

Увы, на Майдане ничего особенного не происходило. Ну да, вместо трех обычных палаток с пикетчиками там их стояло пять штук. Ну, сцена на площадке под стелой была украшена чуть немного большим количеством плакатов, чем обычно. Ну, на Крещатике прибавилось количество героев Восточного фронта. Но в целом это никак не выбивалось за границы повседневной суеты Майдана.

Я сделал несколько фотографий смартфоном, переслал их в редакцию, потом позвонил девчонкам на выпуск и отдиктовался небольшой новостью. Писать большой материал было явно не о чем.

В ответ в третий раз позвонил директор.

— Почему в украинских СМИ истерика, а у нас на сайте — тишина? У тебя там революция или концерт самодеятельности?.

— Да нет тут никакой революции, — оправдывался я. — Или мне надо тут все лично возглавить, чтобы что-то у них завертелось?

— Ищи организаторов, делай с ними большое интервью. Никто у нас здесь не может понять, кто это такие. Сделай так, чтоб мы были первыми. Не спи, иди работай.

Я вернулся к подножию стелы, вокруг которой стояли палатки, и начал искать лидеров намечающихся беспорядков. Но никто из праздношатающихся вокруг людей не выглядел руководителем. Все они охотно отвечали мне, что начальство где-то рядом, стоит лишь как следует поискать, но не давали никаких примет или контактов этого самого начальства.

Я засунул голову в ближайшую палатку. Там, прямо на грязном полу, валялись новенькие спальные мешки, коробки с консервами, какая-то пестрая литература, наваленная кучей, и листовки в пачках.

На одной из пачек с листовками сидел уже известный мне киевский зоолог, профессор Степан Гопала из института Шмальгаузена, и говорил на чистом русском языке, обращаясь к коробке консервов:

— … в животном мире Украины, как и в политике, в реальности никакого выбора у самки нет, как нет и политической свободы на Украине. Энтомологи неоднократно наблюдали, как самки чешуекрылых давали оплодотворить себя нескольким самцам, не осмеливаясь отталкивать никого из них, как не отталкивают политики самых разных спонсоров, не рискуя отказать никому, просто из элементарного чувства самосохранения. У ночных бабочек также было замечено, как самка сидела абсолютно безучастно, пока вокруг нее летало много самцов. Когда же один, наконец, опускался к самке, остальные исчезали, как исчезает иллюзия свободы после прихода к власти даже самых оголтелых либералов…

— Господин Гопала! Я — журналист. Не расскажете нашим читателям о социал-дарвинизме в украинской политике? Пожалуйста!

Авторитетный ученый повернулся ко мне, свет из тамбура палатки осветил бледное лицо. Мне показалось, что он усмехнулся тонкими бесцветными губами, и даже подмигнул мне.

— Примечательно, что в мире людей иллюзий не меньше, чем в мире насекомых. Женщины в мире людей, как правило, отказывают духовным или физическим уродам- самцам, так же поступают и самки насекомых. Хотя большое значение в человеческом обществе имеют деньги, наследство, родство, но многочисленные примеры из животного и политического мира свидетельствуют о том, что выбор все равно всегда делает самец, даже если он духовный или моральный урод, как и большинство украинских политиков, — сообщил мне профессор довольно бодрым голосом, но потом вдруг затих.

Я постоял еще с минуту в неудобной позе, просунувшись в палатку наполовину. Всемирно известный ученый молчал, тупо глядя перед собой, в пирамиду коробок с консервами. Через несколько минут мне стало скучно, затекли ноги, и я выбрался наружу.

Там ничего принципиально не изменилось. По-прежнему вокруг с деловым видом энергично бегали мужики в камуфляже с разным необычным хламом в руках, а на лавочках или даже прямо на тротуарной плитке сидели и призывно щурились местные дамы в мехах или синтепоновых куртках. Я стеснительно отводил от них взгляд.

Потом мне стало очевидно, что с таким настроем интересный репортаж я сегодня не сниму. Тогда я отважно сунулся в самую большую палатку на Майдане.

Внутри там оказалось практически пусто. Лишь в самом темном ее углу, метрах в пяти от входа, храпел рослый бородатый мужик в камуфляже. От этого мужика даже на таком расстоянии отчетливо разило перегаром, и я разочарованно выбрался наружу.

Возле знаменитой стелы Майдана широким полукругом были расставлены скамейки. Я сел на одну из них. Вокруг по-прежнему происходила некая суета — кто-то тащил покрышки, кто-то нес доску. Несколько человек рядом клеили огромный транспарант на боковую стенку стелы. На транспаранте было написано: «Смерть ворогам!», а чуть ниже: «Импичмент!».

Но все это выглядело как-то не по-настоящему, очень театрально. Стороннему наблюдателю могло показаться, что эти люди вокруг не шины, пачки и доски таскают, а декорации к фильму под названием «Третий Майдан». Участникам представления это все было неинтересно, я это чувствовал буквально своей кожей, а также матрицей своей видеокамеры.

Спокойно посидеть на скамейке мне не удалось.

— Почему тут сидим? — вдруг услышал я возмущенный голос за спиной. — Никто тут не сидит! Революция сама себя не сделает! Нужно работать!

Я повернулся посмотреть, кто же это такой тут командует. Командовал невзрачный, стриженый под горшок мужичок в демисезонной кургузой синей курточке. Он строго смотрел на меня и указывал куда-то в сторону Крещатика:

— Там две машины пришли, нужно разгрузить. Бочки, дрова, продукты, листовки.

— Я — журналист. И за вас вашу революцию делать не буду, — ответил ему я максимально злобно, внезапно представив на его месте директора агентства.

Потом до меня дошло, что мужичок, видимо, и есть один из руководителей таинственного «Третьего Майдана», и я спросил его об этом.

От вопроса он отмахнулся:

— Нет у нас руководителей — руководитель революции у нас народ.

— Неизвестные отцы? Понимаю.

Я вытащил камеру из пакета и тут же включил ее, забросив на плечо:

— Пару слов для болгарского радио скажите. Какие цели вы ставите, кого представляете, кто у вас союзник, кто враг?

Мужик приосанился, отдернул потертую курточку и всерьез начал зачитывать мне официальную речь на украинском языке. Я уловил слова «враги», «народ», «власть» и «революция».

— Скажите хоть пару слов на русском, я мову не разумею, — взмолился я.

— А вот это плохо. Потому что эта, Третья революция, будет национальной, украинской. И русскому языку здесь не будет места, как не будет места всему москальскому, жидовскому и американскому, — сообщил он мне, что интересно, по-русски, сурово сдвинув жиденькие брови.

Потом он пошел к машинам командовать разгрузкой, а я остался сидеть на лавочке, размышляя, почему все эти деятели не вызывают у меня ни малейшего интереса или, тем более, серьезного к себе отношения.

Я немного поснимал еще суеты на Майдане, а потом в четвертый раз позвонил директор, и я бегом отправился искать ближайший «Макдональдс», чтобы срочно отправить видео и текст через халявный макдаковский вайфай.

Вернувшись на Майдан, я заметил, как резко вдруг выросла в размерах толпа на площади. Вокруг палаток уже стояли плотные шеренги из дрищеватых юношей в балаклавах, а над палатками развевались флаги Украины, «Свободы», «Правого сектора» и еще каких-то не известных мне националистических объединений. Кроме того, людей в камуфляже слегка разбавили граждане в вышиванках, нацепленных зачастую поверх курток.

Вокруг одной из палаток люди в национальных костюмах всерьез водили хоровод, распевая что-то мелодичное, но очень грустное. Рядом бренчал на гуслях мужик в странном красном балахоне, похожем на костюм палача из театральной постановки про Средние века.

— Эй, приятель, как жизнь?

Я повернулся. Перед мной стояла Дина в своей форменной сине-белой курточке с логотипами Deutsche Welle на всех возможных местах. Она была одна, без привычного оператора Олексия рядом.

— Привет, Дина. Жизнь кипит, видишь, Третий майдан собирается, — показал я вокруг.

Она ухмыльнулась, проводила равнодушным взглядом очередного строителя баррикад с жердочкой на плече, потом повернулась ко мне.

— Мы это не снимаем. Нам это не интересно. Видно же, что постановка.

— Можно подумать, предыдущие майданы начинались иначе, — попробовал вызвать ее на спор я.

Но она не завелась. Ей все это было скучно.

— Не знаю, может быть. Но нам сказано сюда не лезть. И ребятам из BBC тоже так сказали. Странно, что твои болгары тебе это заказали, — сказала она, с видимым удивлением глядя мне прямо в лицо, как будто ей внезапно стало все ясно про мою гнусную москальскую сущность.

Я напрягся, отвел глаза и осторожно объяснился:

— Я сам сюда пришел, болгары мне это не заказывали. Мало ли что тут случится, продам тогда видос кому-нибудь.

Она понимающе кивнула:

— Ага, понятно. Ловишь, значит, удачу за хвост. Кстати, можно будет русским это продать. Но расслабься, тут ничего такого не случится. Они потусят с недельку и уберутся сами. Вот увидишь.

— А кто это и такие, у вас там, в европах, не говорят?