Помоги проекту - поделись книгой:
Приготовление к смерти (2 ноября 2010г.)
О ней, казалось бы, и думать-то не хочется, а тут — готовиться. Если сравнить ее с выпускным экзаменом, то вся жизнь — это долгий учебный процесс, стремящийся к ней, и никуда более. Кто хорошо учился весь год, тот экзаменов не боится. Напротив, лодыри и прогульщики пытаются учиться в последние три дня, да и то лишь в процессе изготовления шпаргалок. Со смертью этот номер не проходит. Вернее, проходит, но в виде крайнего исключения. Есть примеры глубокого и спасительного предсмертного покаяния, самый яркий из которых — благоразумный разбойник, висевший на кресте справа от Господа Иисуса. Надеяться на повторение подобного чуда в своей жизни — дерзость. Такие чудеса не планируются. Каяться нужно сегодня. Сегодня нужно и о смерти думать.
Верующий человек думает о ней не как об исчезновении, а как о радикальном изменении способа бытия. Если смерть ассоциируется с исчезновением, то придется согласиться с мыслями некоторых греков, говоривших, что пока мы есть, смерти нет, а когда смерть есть, нас уже нет. Это — довольно изящное словесное коленце, откинутое на манер софистов. Но оно не греет и в глубине своей содержит ложь. Мы близко знакомы со смертью на всем протяжении временной жизни.
Наш праотец услышал от Бога, что «смертью умрет», если съест от запрещенного дерева. Он съел и тотчас умер. Физически он умер спустя девятьсот шестьдесят лет, но вкус смерти ощутил тут же. У него открылись очи, и он узнал свою наготу, а вместе с нею и стыд. Он потерял благодать, испугался Бога, ощутил жуткую пустоту внутри. Он пережил еще множество болезненных состояний, которые перешли в потомство и там многократно умножились. Вся история человечества с тех пор — это совокупный опыт умирания, опыт сопротивления смерти, опыт проигрыша в борьбе с ней. В этой борьбе человека согревало ожидание того, что Бог со временем вмешается в историю и победит смерть и грех. И даже когда надежда на это выветрилась из большинства душ, когда первоевангелие было забыто, людей все равно продолжало согревать ощущение личного бессмертия.
Везде, где есть человек, есть погребальный обряд. И везде, где есть погребальный обряд, центральной мыслью в нем является мысль о продолжении жизни за гробом. Иногда есть и вторая мысль, более важная, а именно — мысль о будущем воскресении. Она могла выражаться очень просто. Например, через укладывание усопшего в позу младенца, в то свернутое состояние, в котором мы проводим внутриутробный период и в котором некоторые любят спать. Это положение тела, сообщенное покойнику, проводит параллель между материнским лоном, из которого родился человек, и землей, этой общей для всех утробой, из которой предстоит воскреснуть.
Кроме этой предельной простоты, вера в загробную жизнь может обрастать массой обрядов, положим, египетских, с мумификацией, сложно разработанными ритуалами, жертвами и проч. Мы не найдем ни одного народа, который не знал бы погребального ритуала и не верил в продолжение жизни за гробом. Этому вопросу посвящено огромное количество литературы, но нам сейчас важно уяснить лишь одну мысль. А именно: в общечеловеческом опыте смерть есть не что иное, как изменение способа существования, а не его прекращение вообще.
Общее дело (4 ноября 2010г.)
Понять литургию как общее дело, совершить переход из области филологии в область практической церковной жизни — это ли не та точка, которую искал Архимед? Литургия ведь в переводе и означает «общее дело», но на практике она есть дело частное и личное для всякого, кто в ней участвует.
Дело, во-первых, в том, что на литургию многие ходят под настроение, в режиме «хочу-не хочу».
Но дело также и в том, что, приходя в храмы на службу, люди заняты собой, мыслями о своих проблемах или, в лучшем случае, «индивидуальными духовными переживаниями».
Подобный подход к самой важной службе находится в резком контрасте со смыслом литургии как «общего служения» и литургии как Евхаристии, то есть «благодарения», соборно приносимого Богу.
Суть литургии такова, что, участвуя в ней, необходимо выходить за рамки ограниченного личного бытия, переживать свою жизнь как жизнь, включенную в тело Церкви, приобретать опыт соборности. Андрей Рублев писал «Троицу», чтобы «воззрением на Нее побеждалась ненавистная рознь мира сего». Литургия служится для тех же целей. Троица в литургии воспевается ради победы над эгоизмом и его последствием — рознью мира сего.
Начальный возглас литургии внушает нам благословить и прославить нераздельное Царство Отца и Сына и Святого Духа. Этим возгласом и задается тон всему последующему служению. Это служение хвалебно-благодарственное.
В нем, конечно, есть место нашим нуждам. «Дочь развелась с зятем», «сын пьет», «нужно искать работу», «сложности с жильем», «кто-то из родных болен» — этим и подобным нуждам нет числа. Все они приносятся пред Лице Божие на усиленном молении — так называемой сугубой ектении.
Христос в евангельском рассказе часто предстает пред нами окруженным толпами людей. В большинстве своем это страждущие люди. Это родители больных детей или хозяева больных слуг. Это люди, страдающие кровотечением, проказой, беснованием. Это кающиеся блудницы и сборщики податей. Они теснят Христа, стараются прикоснуться к краю Его одежды, засыпают просьбами, кричат о помощи. Именно такой предстает и Церковь перед Богом в своих усиленных молениях. В своих многократных просьбах Церковь пытается поймать край ризы Христовой, чтобы почувствовать «силу, изшедшую из Него».
Стоит сказать, что все мы обязываемся усиленно молиться о больных, даже если у нас никто в семье не болен; обязываемся молиться о путешествующих, даже если все наши родственники находятся дома. Это та часть службы, где земная боль и земные тревоги ищут утоления и разрешения в общем молитвенном усилии. Ты сегодня молишься о больном. Завтра кто-то иной будет молиться о тебе заболевшем, и наступит для тебя время надеяться не столько на силу своих просьб, сколько на чужую силу любви и молитвы. Церковь учит нас переживать о чужих нуждах и много раз повторяет: «Рцем вси, от всея души и от всего помышления нашего рцем».
Без сомнения, число молящихся в храме в это время многократно умножается числом поминаемых на службе. И даже при самом скромном числе богомольцев число людей, вовлеченных в движение к грядущему Царству, на много превосходит число стоящих в храме. Литургия фактически преодолевает время и расстояние.
Итак, молитва о различных нуждах людских есть деятельное проявление любви и одновременно старание эту любовь усилить и умножить. Но эти прошения еще не делают литургию тем, что она есть. Ведь подобные прошения о живых и усопших приносятся также во время различных молебнов и панихид. Делом большей любви является оставить землю со всеми ее заботами и думать не о ней, а о Боге. Призыв к подобному внутреннему подвигу мы слышим в Херувимской песне. «Всякое ныне житейское отложим попечение», — слышим мы в этой песне.
Бог думает обо всех, но особо о тех, кто думает только о Нем. Парадоксально, но именно тогда, когда мы ради Бога, ради мыслей о Нем внутренним усилием веры отсекаем от себя все земное, мы становимся способными воспринять Божии дары. Наши просьбы исполнятся, узлы развяжутся, недоумения рассеются не тогда, когда мы только ими и будем занимать ум, а тогда, когда найдем в себе силы, «припевая Трисвятую песнь, всякое житейское отложить попечение».
Повторим: начиная с Херувимской песни, мы, участники Божественной литургии, уже не имеем права думать о чем-то «своем», но обязаны сосредоточиться на службе, на молитве, на Боге. Сразу после пения или чтения Символа веры эта мысль еще раз будет повторена словами: «Горе имеем сердца».
Литургия благодарственна. Она — Евхаристия. Со слов «Благодарим Господа» служба стремится к своей молитвенной вершине, к максимально интенсивному переживанию встречи с Господом. Благодарить Бога можно непрестанно, и поводов к благодарности множество. Но, собирая малые ручьи в большие реки, Церковь благодарит Бога за два главных дела — Творение и Искупление. Он все создал, в чем проявилась глубина премудрости и силы. И Он искупил падший мир, в чем проявилась Любовь, которую не с чем сравнить. Пока пастырь приносит благодарение, читая установленные молитвы, люди соединяют свой ум со словами, которые поет хор: «Достойно и праведно поклоняться Отцу и Сыну и Святому Духу». Начальный возглас литургии, в котором Царство Троицы благословляется, здесь актуализируется. Поскольку поклоняться Троице в духе и истине означает уже в известной степени приобщиться благословенному Царству Троицы.
Затем мы слышим Ангельскую песнь: «Свят, свят, свят Господь Саваоф». Эту песню слышал и передал Церкви пророк Исаия. Она есть один из вариантов тех песен, которыми воспевается Триединый Бог. Если вспомнить о Трисвятой песне перед чтением Писания, о Херувимской песне с ее «припеванием», то получится, что литургия похожа на ангельскую службу, с небес снесенную людям. То и дело люди в службе соединяются с ангельскими хорами и на земле поют Богу то, что на небе Ему поют бесплотные.
У ангелов нет телесных забот, нет тревоги о жилье и еде. У них есть любовь к Богу. Но тем-то и велик бывает человек, что, нуждаясь во многом, он отлагает от себя мысль о заботах и стремится воспевать Бога так же чисто и горячо, как ангелы!
Служба — это не только хвала и пение. Это еще и пир, трапеза, возможность насладиться «манны сокровенной». Литургия совершается ради принесения Бескровной Жертвы и причащения. И здесь стоит сказать несколько слов о священстве.
Без наличия священника литургия невозможна. Пусть в храме соберется сотня самых святых мирян, сотня людей, одушевленных верой и закаленных в подвижничестве. Без иерея они смогут читать часы и петь акафисты, смогут изучать Писание и упражняться в Иисусовой молитве. Но литургию они не отслужат. Им, сильным и горячим, нужен будет священник, пусть самый слабый и не очень горячий. Иначе таинства Тела и Крови не будет.
Но и священнику нужны люди. Без паствы священник не имеет права служить литургию. Священник без паствы — это генерал без армии, а люди без священника — это овцы, не имущие пастыря. Для полноты церковной жизни нужен союз паствы и духовенства, союз молитвы и жизни.
Что касается литургии, то священнику очень нужна усиленная молитва верующих во время самых важных моментов службы. Задумаемся над следующим.
Молитва — это не магия, а живое общение. Магизм предполагает произнесение формул и заклинаний, неизбежно приводящих к нужному результату. Молитва предполагает просьбу и смиренное предстояние. «И просим, и молим, и мили ся деем (то есть умиляемся, сокрушаемся)». Маги, произнося заклинания, спокойны. Все будет как надо. Молящийся, то есть просящий, молится в страхе. Ведь он просит, а раз просит, то может и не получить. Ведь дар зависит не только и не столько от просящего, сколько от Дающего.
Мы должны молиться Живому Богу со страхом, со смешанным чувством благодарности и ощущения собственного недостоинства. Можно сказать, что та молитва стремиться стать настоящей, которая приносится словно впервые и словно в последний раз. Именно так: в первый и последний раз! И так должна молиться вся Церковь.
Очень важно воспитать приход таким образом, чтобы все прихожане после услышанных ими слов Христа: «Сие есть Тело Мое. Сия есть Кровь Моя», — начали усердно молиться Богу о ниспослании Духа Святого на предлежащие Дары. Священнику очень нужна эта сознательная молитвенная помощь, и людям очень нужно это сознательное участие в таинстве. Люди могут просто внимать пению: «Тебе поем, Тебе благословим…» Они могут читать стихиру Святому Духу «Царю Небесный». Они могут в тайне сердца своими словами просить Владыку, чтобы Он не отвернул от нас Своего лица, чтоб не отнял благодати, чтобы «не прогневался на ны зело». Слова могут быть различными, но понимание у всех должно быть одним: это пик службы, для этого момента мы собрались в храм, «благословен грядый во имя Господне».
Когда мы выйдем из храма после службы на улицу, мир будет иным. Мир реально меняется после молитв, и человек реально меняется в результате Богообщения. Но все это совершается не безусловно. Условием максимальной действенности таинств являются любовь к Богу и понимание происходящего на службе. При правильном подходе к Евхаристии мы имеем шанс стать великими богачами. И не только богачами, но и мудрецами, и людьми, исцелившимися от многих недугов, и наследниками будущего Царства, наконец. Причем такими наследниками, которые еще здесь, в условиях странствия, способны предчувствовать и предвкушать блаженство, приготовленное для избранных.
Современный протестант (8 ноября 2010г.)
Родная община, научившая верить, уже не кажется такой идеальной, как вначале. Становятся заметными недостатки братьев и сестёр; личные грехи, несмотря на уверенность в спасённости, выйдя в дверь, заходят в окна. Взамен «чистой евангельской веры» и простоты всё чаще о себе заявляют доктринальные разногласия. Человек успокаивается, то есть прощается с прежней горячностью. Становится понятным то, о чём постоянно твердит Церковь. А именно — что спасение требует трудов, что жизнь проходит между страхом и надеждой, что «Царствие Небесное силой берётся». В подсознании крепнет голос генетической памяти.
Большинство протестантов у нас ведь люди крещёные. Можно отрицать пользу крещения в детстве, можно считать себя гражданином вселенной и стопроцентным сыном грядущего Царства. Но крещение действует, благодать живёт и требует воцерковления. Некоторые из наших протестантов кажутся полумонахами или старообрядцами для своих иностранных братьев. И женщины у них на служении в платках, и под гитару молиться не любят, и молятся долго, к тому же, стоя. Думайте что хотите, но часто это — истинно крещённые в детстве люди, и вести себя они стремятся в соответствии с просвещённой совестью.
Их сердце разгоняет по венам вместе с кровью генетическую память. Это память о Православии.
«Как вы молитесь? — спросил я у одного протестантского проповедника. — У вас есть оформленный чин, или вы всякий раз руководствуетесь эмоциями?» — «Конечно, есть чин, — умно и грустно ответил собеседник. — На эмоциях и духовном подъёме долгую работу не построишь». Затем он рассказал, что начинают они с пения псалмов, потом просят о различных нуждах, проповедуют. Заканчивают молитву общим чтением «Отче наш». Я заметил, что если не брать во внимание анафору, епиклезу, то есть сердцевину Евхаристии, то по структуре очень похоже на литургию Златоуста. Он согласился. «Генетическая память?» — спросил я. — «Возможно», — прозвучал ответ.
Через какое-то время, может, через считанные годы, наши приходы пополнятся вернувшимися в Православие братьями и сёстрами, прошедшими в протестантстве школу катехизации. Это будет истинное торжество Православия, но нам нужно к этому подготовиться. Во-первых, они — люди Книги. Им нужно читать и объяснять Писание не пять минут в неделю, а гораздо больше. Большинство из них только потому и наполняют арендованные концертные залы, что в родных церквах, под куполом, на котором возвышается крест, они проповедей не слышали. Честно скажем, не очень-то и искали. Но если бы поискали, то, снова честно скажем, вернулись бы в арендованные залы. Нам нужно проповедовать, причём качественно и постоянно. Вера отцов, вера, «однажды переданная святым», в нашем случае часто похожа на сундук с сокровищами. Сокровища реальны, но мы сами не часто в сундук заглядываем.
От привычной брезгливости к протестантам следует перейти к радостному и дерзновенному благовестию. Вы чтите субботу? А знаете ли вы, что и мы субботу чтим? Не по-еврейски, бездействием, но непременной молитвой в храме. Мы помним, что это — седьмой и благословенный день. Только чтим его менее воскресенья, поскольку суббота — день благодарной памяти о творении мира и благословении, а воскресенье — благодарность Богу за искупление. Искупление требует большей любви, чем творение.
Вы чтите имя Господа, открытое Моисею при купине? А вы знаете, что мы на каждой службе со страхом его произносим? Мы благословляем Сущего, то есть Яхве, говоря по-славянски «Сый благословен Христос Бог наш». Ведь Сын во всём равен Отцу. Он тоже — Яхве, как Отец и Дух. По-гречески это имя мы пишем на иконах Спасителя. Это имя произносится в таинстве Крещения.
Если угодно, то мы — пятидесятники в правильном смысле этого слова. В Пятидесятницу родилась наша Церковь, и всё, что совершается в ней, совершается действием Господа Святого Духа. Если хотите знать, то мы не меньше квакеров учимся трепетать перед Богом в молчании. Многие из нас не менее некоторых самых активных методистов всю жизнь изучают Писание. Всё, на чём отдельные группы и секты пытаются построить своё общинное или индивидуальное бытие, у нас есть. Причём оно не вчера появилось. Всё это у нас есть от начала и существует в истинном смысле, стоит только поискать. Ну а что до грехов и слабостей — то у кого их нет? Разница лишь в том, что наши грехи на виду, и мы, вслед за апостолом Павлом, не боимся хвалиться немощами, «да вселится в нас сила Христова».
Это дерзновенная цель, но она реальна. Следует вернуться к серьёзному погружению в догматику. Всем известно, что протестантов, словно красные флажки, раздражают иконы. Мы пытаемся объяснять им догмат Седьмого Собора, но, кажется, говорим на разных языках. Дело в том, что начинать надо с Собора Первого. Сначала стоит говорить о Божестве Иисуса, о Его природном равенстве Отцу. Потом, если понимание достигнуто, следует говорить о Соборе Втором, затем Третьем. Божество Святого Духа, равенство Ипостасей, различие между Личностью и природой будут нашими темами. Сложности, возможно, начнутся с Собора Четвёртого, иногда раньше. Соотношение природы и воли, вопрос о Деве Марии — Кого Она родила и как Её правильно называть? Тут расхождения станут очевидными. Это значит, что вопрос иконопочитания, вопрос, поднятый и решённый на Соборе Седьмом, невозможно решить, перескакивая через несколько столетий напряжённой догматической мысли.
Христос — Бог воплотившийся, Бог, ставший видимым. В силу Воплощения к Нему не относятся слова Ветхого Завета, подчёркивающего запрет на изображения тем, что «только голос вы слышали, а образа никакого не видели». Христос — не «бог чужой», чьи образы соблазняли Израиль. Он — Бог Истинный, Чья Личность при земной жизни была доступна зрению и осязанию, а ныне доступна иконному письму. Но чтобы к этому прийти, нужно многое пройденное оставить за собой. Нужен упорный труд, вначале по образованию собственному, затем — по непростому общению с братьями, лишёнными общения с Церковью. Это труд титанический, силам людей не подвластный, труд, требующий благодати. Бог благодать даст, даст много, «с избытком» и независтно. Нужен лишь наш труд. В этом всё дело.
Нужно видеть глаза людей, не расстающихся с Библией, когда они впервые слышат об отцах Египта! Кто любил Писание больше отцов? Многие из них носили в памяти всю (!) Псалтирь, помнили дословно огромные куски Евангелий, целые послания Павла. «Вы думаете, что любите и знаете святые книги? Я расскажу вам об Арсении Великом и об Антонии». Нужно видеть глаза людей, привыкших получать духовную пищу в виде тоненьких брошюр с глянцевой обложкой, когда авва Аммон и авва Макарий впервые встают перед их мысленным взором.
«Но где эти люди сегодня? — спросят у нас рано или поздно. — Не является ли большинство православных прихожан людьми простыми и от глубин далёкими?» — «Не смущайтесь», — будет ответ. В те времена, когда пустыни заселились людьми, знавшими каждую букву в Моисеевых книгах, рядом с ними жили люди, не знавшие ничего, кроме имени Спасителя. «Я ничего не запоминаю и ничего не понимаю», — жаловался молодой монах наставнику. — «А как зовут Спасителя?» — спрашивал старец. — «Иисус Христос», — отвечал молодой монах. — «Возрадуйся, чадо. Ты знаешь самое главное». Так и в нашей жизни. Есть немногие, знающие много, но рядом с ними в той же благодати, а часто и в большей, пребывают многие, знающие чуть-чуть, но самое главное.
Я совершенно серьёзно утверждаю и не на шутку уверен в том, что очень скоро наши храмы наполнятся теми, кто сегодня относит себя к протестантам. Их не отпугнут ни ворчливые бабушки, ни дисциплинарная строгость, ни непривычный язык.
Они, напитавшись текстами, возжаждут благодати, которая породила тексты. Любители Писания узна'ют в Церкви смиренную Мать Писания и придут покаяться в том, что долго этого не замечали. Из людей слова они станут людьми Чаши. Вернее, они станут людьми слова, которое поётся, читается и благовествуется над Чашей.
Лишь бы только мы были к этому готовы.
Вместе или отдельно (10 ноября 2010г.)
Современная практика совершения таинств крещения и венчания в пределах нашей Церкви почти повсеместно предполагает объединение оглашения с крещением и обручения с венчанием. Это уже столь привычно, что спорить с подобной практикой все равно что спорить с Преданием. Но есть «предания» и есть Предание. Это понятия разные. Не мы подобную практику изобрели. Мы получили ее в наследие, поскольку в привычку она вошла уже очень давно. А вот насколько эта практика оправдывает себя, насколько она соответствует задачам воцерковления паствы и укреплению общин — это большой вопрос.
Там, где священник совершает оглашение и обручение отдельно от крещения и венчания, можно без труда заметить немало плюсов. Начнем с самого простого, самого, казалось бы, поверхностного и непринципиального. Имеется в виду временная протяженность последований. Ведь что лучше и что плодотворней — молиться беспрерывно в течение 40 минут или совершить в разное время два последования по 20 минут каждое? Если не совершать побег в сторону «ложной» духовности и не прятаться за высокой фразой, то придется признаться, что несравненно лучше помолиться с людьми и за людей дважды кратко, чем один раз длинно. И людям, и священникам нужно учиться молиться. Лучше часто, но кратко, чем однажды длинно и торжественно. Так советовали молиться многие отцы. Святитель Димитрий Ростовский, например.
Человек устает от того, чего не понимает. Чин венчания, насыщенный богословскими идеями и напоминанием о событиях священной истории, человек не может понять и усвоить без долгого предварительного обучения и подготовки. Насколько трудно усвоить смысл поминаемых в венчании событий, видно хотя бы из того, что многие священники, обвенчавшие не один десяток, а то и сотню молодых, с трудом понимают, при чем здесь Исаак и Ревекка, кто такая Асенефа и зачем вспоминается Елена, «обретшая честный Крест». Что же говорить о простых прихожанах? Разделяя таинство на две естественные и довольно самостоятельные части, мы облегчаем усвоение смысла читаемых молитв и поминаемых событий. Подобному облегчению должно способствовать неизменное произнесение проповеди в обоих случаях. Проповедь необходима везде и всегда. Апостол Павел так и говорит: «Вовремя и не вовремя». Хорошо бы и предварительно беседовать с молодыми, объясняя смысл священнодействий и поминаемых имен. Но даже если предварительного обучения не было, в случае раздельного совершения обручения и венчания у нас есть возможность донести до молодоженов в два раза больше святых мыслей.
Все, что касается брачной жизни, напрямую соотносится с Христом и Церковью, как об этом говорит святой Павел в том самом Послании к эфесянам, что читается на совершении брака. В этом смысле наша здешняя временная жизнь еще
Нынешняя жизнь более полно соответствует состоянию обрученности с Христом, а само время жизни подобно испытательному сроку, то есть времени, отведенному для испытания верности. Мы уже любим Христа, но еще не доказали свою верность Ему. И жених любит невесту, но ни он ей, ни она ему верности еще не доказали. Уже исходя из этого следовало бы развести во времени обручение и венчание, поскольку земная реальность отображает и копирует реальность высшего порядка.
Девы ждут Жениха, держа в руках светильники с маслом. Готовые девы войдут на брак не ранее, чем раздастся голос: «Жених грядет!» До тех пор нужно бороться со сном и оберегать огонь в лампаде. Два человека сказали друг другу: «Я буду любить тебя вечно!» Теперь полезно дождаться полноты отношений, потомиться в ожидании, чтобы наступивший брак наиболее полно отразил сущность союза Христа и Церкви.
В порядке земной жизни людям бывает крайне полезно испытать и закалить свои отношения. Вот люди нашли друг друга в бескрайнем человеческом море; люди встретились взглядами и поняли, что далее жить согласны только вместе. Они взялись за руки и пришли в Церковь за молитвой и благословением. И теперь Церковь помолится о них и оденет им на руки кольца, благословит их и приведет им в пример имена и истории жизни ранее живших праведников, но удержится от последних благословений (в случае раздельного совершения чинопоследований). Кольца надеты, но ложе еще не разделено. Нужно хотя бы малый срок теперь провести в ожидании полноты брачных отношений, уже принадлежа друг другу, уже ни о ком другом не мысля и никого глазами не ища.
Именно так совершаются браки во многих местах вселенной. Даже поверхностное знакомство с практикой совершения венчаний в разных точках христианского мира может нам это доказать. Это кажется нам непривычным, и это, несомненно, кажется нам тяжелым. Последнее слово обличает нашу невоздержность и эгоизм. «Познакомились недавно. Узнали друг друга в первую ночь. Хотим венчаться завтра». Стоит добавить, что во множестве подобных случаев придется дописать: «Захотим развестись через год с небольшим».
Люди сегодняшние не хотят ничего терпеть, не хотят ждать, не хотят испытывать глубину своих чувств и намерений. Они хотят получать все сразу, все полностью, по первой просьбе, часто по первому капризу. Стоит ли им в этом помогать? Думайте сами.
Как это часто бывает, подобная практика венчаний возможна только в отношении людей, уже воцерковленных, зрелых, неслучайных. На их плечи ложится задача возврата к подлинной церковной практике и превращения исключений обратно в правило. Даже если мы со всем усердием возьмемся за благородное усложнение собственной жизни и совершение двух чинопоследований там, где столетиями привыкли совершать одно, все равно мы будем обречены на долгий период использования двоякой практики. Те, кого священник хорошо знает, кто живет жизнью прихода, будут вначале обручаться, а затем, через неделю или месяц или два, венчаться. А те, кто сегодня пришел, завтра хочет венчаться, а послезавтра исчезнет навсегда, будут просить, чтобы мы «сделали все в один день и по-быстрому». А священнику, исходя из ситуации, придется выбирать правильную модель поведения, чтобы никого не оттолкнуть, никого не обидеть, но и никого не развратить, не разбаловать легкостью требоисполнения.
Конечно, подобная практика требует от священника повышения ответственности и умножения трудов. Из «магазина по продаже религиозных услуг» многим придется превращать свои приходы в реальные общины. Как тяжел этот труд! Как он благороден! Но сколько злости родят эти слова в душах тех, кому и так хорошо!
Вне настоящей общины здоровая, правильная литургическая практика вряд ли вообще возможна. И то, что сказано о венчании, в полной мере касается так же и крещения — этого единственного таинства, упомянутого в Символе веры. Оглашение тоже можно, а часто и нужно, совершать отдельно от самого крещения.
О том, что крещение не есть частное дело и отдельная треба, но что это есть событие всей общины, событие, к которому нужно долго и тщательно готовить человека, сказано и написано немало. Вряд ли на данном этапе церковной жизни нам удастся повсеместно восстановить институт оглашения и наладить катехизацию. Вряд ли вскоре мы насладимся зрением того, как вся община принимает в свои недра новокрещенного человека и с радостью молится на крещении, словно присутствует при родах. Но это вовсе не значит, что главными вопросами для желающего креститься должны остаться такие: «Когда прийти?», «Что с собой взять?» и «Сколько это стоит?»
С пришедшим и просящим крещения человеком нужно говорить, объясняя смысл таинства, разбирать смысл Символа веры и (почему бы и нет?!) оглашать отдельно от крещения. Пусть этот человек выучит молитву Господню, пусть постоит хоть раз на литургии и выйдет после слов: «Оглашенные, изыдите!» Пусть сам прочтет Символ на своем крещении. Это нужно ему в первую очередь. Но это нужно и настоятелю, если он заинтересован в увеличении среди своей паствы числа вдумчивых, основательных и серьезно относящихся к вере прихожан.
Уже доказано опытом, что там, где человека готовят к крещению, а не крестят наспех, плоды крещения приближаются к идеалу и святая древность воскресает на наших глазах. Кроме того, всякое таинство совершается над одним человеком, но неизбежно касается многих. Заставьте крестных перед крещением их крестника причаститься; заставьте их выучить Символ веры. Заставьте их в ответ на ваше «Мир всем!» ответить «И духови твоему». Потребуйте со властью, данной вам Богом, вскоре после крещения принести ребенка на первое причастие. Сделайте хоть что-то из этого или все вместе, добавьте к перечню то, что не названо, и вы со временем увидите свой приход иным. Он будет изменен в лучшую сторону. Сам Бог изменит его, но не без вас, конечно.
У нас всегда хватало людей, которые любое заблуждение готовы спутать со Священным Преданием на основании того, что заблуждение укоренилось и обросло мхом от древности. У нас всегда было немало людей, боящихся перемен и во всякой перемене усматривающих несуществующий след антихриста. Духовная лень, плохое образование, самолюбие и нервная взвинченность тому виной. Но это не значит, что нужно капитулировать перед невежественной ленью с одной стороны и кликушеством с другой. Обновляться и отвечать на вызовы времени все равно придется. И нет в деле обновления ничего более верного, как возвращение к незаслуженно забытому старому. Состарилась ли Церковь Христова за две тысячи лет? Что вы! Она так же молода, как во дни своего рождения, во время Пятидесятницы! Она, конечно, старица, но старица с юным лицом и свежими силами. Такою видел ее в видении апостол Ерм, и нужно нам научиться различать в ней то, что относится к ее вечной юности, от того, что касается следов прожитой жизни, исторического опыта. Этот опыт был не всегда верен, и в Богочеловеческом организме Церкви «человек» часто стремился подчинить своему «человеческому» то, что не его, то, что есть Божественное. Смелость нужна, смелость и честность, рожденные верой, чтобы разобраться во всем этом.
Практика раздельного совершения оглашения и крещения, обручения и венчания — это именно старая практика, по грехам нашим и с нашего молчаливого согласия сошедшая к нулю. Возрождение этой практики назрело. Само время заставляет искать «забытое старое», чтобы не то что развиваться, а хотя бы выжить. Тема требует обсуждения. Тема родит споры, и местами весьма жаркие. Но пока одни спорят, а другие ругаются, третьи будут потихоньку воскрешать забытую практику, и состояние их приходов лучше всяких слов докажет правильность и необходимость возвращения к древним литургическим нормам.
«Куда» читать Евангелие (11 ноября 2010г.)
Любой математик вам скажет, что если условия задачи или вопрос сформулирован неверно, то правильного ответа не найти.
Вот и я, хоть и не математик, с большим удивлением то и дело встречаю в церковной среде дискуссии об обрядах и практике совершения Таинств, но не радуюсь возникшему удивлению. Оно, удивление, есть мать философии. Правда, жаль, не всегда.
Удивляться пополам с грустью приходится оттого, что вопросы поднимаются периферийные, а спорят о них, как о Символе веры. И главное, дело обставляют таким образом, что «или — или», дескать «наш ли еси или от супостат наших?».
Вот, например, захотелось людям жарко заспорить по вопросу «куда читать Евангелие?» — «к людям» или «на Восток». Братья и сестры, отцы и матери, владыки и духовники, да ведь вопрос неверно поставлен. При такой постановке правильный ответ невозможен в принципе! Вопрос ведь должен звучать как-то иначе. Например: «Зачем читать Евангелие? Можно ли его просто читать, не объясняя? Должны ли люди в храме слышать и понимать прочитанное? Может ли священник, готовясь к службе, отдать большую часть сил приготовлению проповеди в ущерб канонам?» Ракурсов у проблемы много и вопросы можно ставить больно и по существу. Ну, так давайте ставить эти вопросы. Ведь все остальное, все, что не по существу, это ведь технические частности, меняющиеся от местных обычаев, от ситуации, от размеров храма и возраста священника включительно.
Вот стоит в огромном храме на будничной ранней службе у Престола иерей. (Видел подобное сам, и не раз, потому не фантазирую, но рисую с натуры). Богомольцев не густо. Иконостас массивен. Предположим, батюшка стар или схож с Моисеем не столько силой веры, сколько невнятностью произношения, «гугнивостью», по-славянски. И читает он рядовое зачало в положенное время на Престоле, спиной к людям. И проповедь, допустим, после чтения не скажет. Так кому эта практика нужна и что в ней священного и неприкосновенного? Ведь если смысл чтения Слова лишь в том, чтобы оно было прочитано священником в «нужную сторону», а не в уши людям, так он тогда его про себя или шепотом читать может.
Неужели стоит оканчивать Академию, чтобы понять простейшую мысль: «куда» б вы Евангелие ни читали, оно должно читаться так, чтобы люди его слышали и поняли. А кроме того, зачало дневное или воскресное должно быть объяснено. Во-первых, потому, что отцы сказали: «Писание есть не то, что лишь читается, но то, что понимается». Во-вторых, потому, что как не пережеванная пища усваивается несравнимо хуже пережеванной, так и словесная еда требует уяснения, толкования, размышления и запоминания. Об этом бы поговорить. Не напитаем людей словесной пищей мы, так напитают их другие, «перелазящие инуде», а мы останемся с горьким сетованием на времена и нравы.
Вот на Афоне диакон в иных монастырях чуть ли не до порога притвора доходит, чтобы читать Евангелие лицом к алтарю на Литургии. В других местах как Апостол, так и Евангелие читаются дьяконами перед центральной иконой посереди храма. А где-то в алтаре лицом на Восток. А где-то в дверях алтаря лицом к людям. А на Пасху я был свидетелем и участником службы, в которой Евангелие на десятках языков читали целых полчаса и среди храма, и на балконах, и на солее. Так стоит ли об этом спорить? Ведь важнее всего то, где бы и как бы не читалось Евангелие, самым главным остается вопрос, заданный эфиопскому евнуху апостолом Филиппом: «разумеешь ли, что читаешь?» (Деян. 8:30) Ответ евнуха есть ответ миллионов людей в подобной ситуации: «как могу разуметь, если кто не наставит меня?»
Вот мы увещаем людей читать толкования святых отцов, и правильно делаем. Многие читают в домах дневные отрывки Священных текстов, а некоторые делают это и перед службой. И тоже правильно делают, ибо есть немало мест, где, не зная наперед, что читается, на службе ни слова не разберешь. Народ, не посвященный в тонкости обряда и литургические хитросплетения, выслушает Слово и жадно впитает поучение, лишь бы оно произносилось искренно и словами веры, которые «солью осолены». Остальное, право, недостойно быть предметом спора, тем более жаркого.
Когда Слово звучит, мы стоим на Суде Слова. И все в нашем богослужении, по части чтения Писаний, должно быть подчинено единой главной цели: ясному слышанию и четкому пониманию Божиих слов. Этому должны служить и акустика храма, и четкая, правильная речь в устах служителей, и проповеднические труды тех, кто на это поставлен. Словом, все.
Так отчего же споры? Оттого, что мы враждебны ко всему, к чему не привыкли. Это не всегда осторожность и не всегда признак ума. Такое бывает и от самовлюбленности, и от ограниченности. Златоуста вот народ перерывал от восторга аплодисментами во время проповеди. Да и произносил он их с кафедры, каковых в нашей практике нет уже давно. Боюсь, худо бы пришлось и ему, и его пастве, попадись они нам «на зубок». Уж больно непривычно ведут себя. Не от еретиков ли научились?
Обряды могут быть многоразличны. Для того, чтоб это понять, можно историю литургики подробно изучать, а можно и по миру поездить. Можно и не изучать, и не ездить, а только сесть, да подумать крепко, да помолиться. Многие ложные страхи исчезнут оттуда, «идеже не бе страх». Но только надо подумать да помолиться! Если же думать некогда, а «молимся мы, дескать, и так часто», тогда возникает соблазн «канонизации» местной и привычной практики с угрозой объявить еретиками всех, чья практика отлична от нашей. Это очень похоже на квасной католицизм, который долгими столетиями считал, что только его обряды и только его практика единственно спасительны и возможны. Позиция очень близорукая и губительная для своих адептов. Католицизму пришлось больно расплатиться за свои попытки уложить весь христианский мир в прокрустово ложе собственных представлений о жизни.
Но, что нам католики. Ну их, не правда ли? Поговорим лучше о нашем, о старообрядчестве.
Старообрядцы новшеств не любили. Тень антихриста грезилась им выглядывающей из-за спины любого непривычного явления. И во многом они были интуитивно правы. Перемены накатывались девятым валом, и как тут было сидеть спокойно. Государство гайки закручивает, паспорта, эти мертвые бумаги с мертвыми буквами, раздает, бороды насильно бреет. В храмах стали петь многоголосно, как в опере у еретиков. Иконное письмо изменили на «фряжское». Обряд порушили и в перстосложении, и пении «Аллилуйя», и в хождении вокруг храма на крестный ход. Надо понять и прочувствовать драматизм той эпохи и непосредственную реакцию боголюбивых душ на поток заимствованных новшеств. Все было бы хорошо, если бы не одно «но». Старообрядцы главное от второстепенного не отличали! Вождь раскола — протопоп Аввакум, к примеру, отличался, наряду с мученическим терпением и ревностью о старине, невежеством в области главных сторон церковного учения. Считал, что Святые Дары освящаются на Проскомидии (!), то есть вовсе не понимал Литургии. А о Святой Троице говорил и писал такое, что его и еретиком-то назвать трудно, а можно назвать разве что невеждой. Получается, что ревность была о мелочах, а в главном были пробелы и провалы.
Я говорю об этом для того, чтоб мы сегодня не давали никому повода говорить об исторической «карме» нашего народа. Дескать, мы вечно о мелочах спорим, в трех соснах блуждаем и после посещения Кунсткамеры говорим «слона-то я и не заметил». Враг послушает нас и смеясь скажет, что у русских это в крови — друг друга грызть по вопросам второго эшелона. Я говорю это для того, чтобы мы, начиная споры о благочестии, различали в предмете спора то, что относится к существу веры, от того, что относится к явлениям временным, условным, исторически сложившимся и не имеющим достоинства догмата. Эти условные явления имеют право меняться и горе, если консервируют на веки вечные.
Там, где благочестивый предок кричал, что царь ненастоящий, что антихрист воцарился, что благодать от мира забрана, мы его слова повторять сегодня не имеем права. Неужели даром мы учимся и мучимся, даром вглядываемся в опыт веков, чтобы потом ломать копья о вопросы второстепенные и молча проходить мимо вопросов принципиально важных?!
Нам нужна проповедь, нужна катехизация, нужна миссия. Нужен некий период собирания народной души вокруг Литургии и воскрешения, возрождения незаслуженно забытых сокровищ литургической практики Церкви. Все остальное, по суду отеческого слова, должно рассматриваться, как область вопросов второстепенных, где нам дозволено и благословлено разнообразие.
Вот об этом я думаю, слыша жаркие споры братьев и сестер, отцов и владык. Но, ставши в храме на место верующего простолюдина, я бы так сказал отцам и владыкам: «Вы, возлюбленные, читайте Евангелие в какую хотите сторону, только так, чтобы я его расслышал и понял. А потом, не сочтите за труд, объясните мне, грешному, живые слова Живого Бога, а я, напитавшись Духом, всю жизнь за вас благодарить и молить Бога буду».
Лютеров догмат (17 ноября 2010г.)
Лютеров догмат — «Только Писание» — слышал всякий, кто общался с протестантами. Любят они цитировать одно из последних предложений в Апокалипсисе, где говорится об угрозах тем, кто приложит или отнимет нечто от слов пророчества книги сей (См. Откр. 22, 18-19). Слова эти остры, и правильное понимание их даёт человеку оружие, неправильное угрожает самому неосторожному пользователю. Таковы все Писания.
Апокалипсис завершает Новозаветное Откровение, но не завершает историю. История продолжается, а значит, продолжается действие в ней Духа Божия и Промысла Божия. Единственная историческая книга Нового Завета — книга Деяний апостольских — не заканчивается словом «аминь». Это ни в коей мере не случайность. Слово «аминь» — не просто завершение текста и запечатление его, но и имя Христово: Так говорит Аминь, свидетель верный и истинный (Откр. 3, 14). Апостол Лука, поставивший «аминь» в конце своего Евангелия, смеем полагать, не просто забыл дописать его в конце книги Деяний. Правильно будет думать, что Сам Бог, двигавший пишущей рукой апостола, в нужное время эту руку удерживал. Книга Деяний не окончена в том смысле, что начавшаяся история Церкви непрестанно продолжается, и лишь в последние мгновения человеческой истории, перед Страшным Судом, книга эта будет вполне завершена и, вместе со свернувшимися небесами, свёрнута.
За обретением правильной точки зрения на соотношение Предания и Писания обратимся к опыту ветхозаветному. Запрет на убавление и отнятие находится в Библии гораздо раньше, чем он появляется в Апокалипсисе. В книге Второзакония читаем: Всё, что я заповедую вам, старайтесь исполнить; не прибавляй к тому и не убавляй (Втор. 12, 32). Если отнестись к этим словам с современной протестантской категоричностью, то следует ограничить священные книги только Пятикнижием, отказав в священном достоинстве книгам историческим, учительным и пророческим. Такой соблазн действительно был. Саддукеи, например, говорили, что нет ни воскресения, ни ангела, ни духа; а фарисеи признают и то и другое (Деян. 23, 8). Формальная правда на стороне саддукеев, поскольку о воскресении и духовном мире молчит Закон. Но правильное понимание на стороне фарисеев. Они понимали священную историю не только как хранение однажды данного, но и как продвижение вперёд и накопление опыта. К синагогальному чтению Торы были добавлены чтения пророков. К основным праздникам, установленным в Пятикнижии (это Пасха, Пятидесятница и Кущи) добавились праздники, возникшие позже. Самые известные из них — Пурим и Ханука. Был накоплен огромный опыт внехрамового благочестия, заключавшийся в изучении и толковании Писаний, молитве и скрупулёзном выстраивании жизни в соответствии с Откровением. Если мы сегодня пользуемся всеми сокровищами Ветхозаветных Писаний и знаем, что все они «свидетельствуют о Христе», так это благодаря не только сбережению однажды данного на Синае, но и благодаря исторической открытости Ветхозаветной Церкви. Благодаря внимательности к словам и действиям Бога и чуткому вслушиванию в пульс священной истории.
Конечно, подобная жизнь трудна и рождает соблазны. Сколько, например, нужно было внутреннего труда и небесной помощи, чтобы включить в канон Песнь песней! Гораздо легче было спрятаться за Тору и назвать Песнь песней книгой соблазнительной. Но в том-то и подвиг Церкви, что она должна отделить правду от лжи, и не дай Бог одно с другим перепутать!
Совершенно понятен страх запутаться в преданиях человеческих и отыскать скалу, на которую можно безбоязненно опереться. Протестанты так и делают. «Вот Писание», — говорят они, не давая себе труда понять, что это не Книга, в готовом виде упавшая с Неба, но книга, долгими столетиями писавшаяся Церковью, вначале Ветхозаветной, а затем Новозаветной. Мусульмане верят в то, что Коран существует на небе и был однажды и навсегда дан Мухаммеду. Мы так о Библии не думаем. Мы знаем, к примеру, что само Откровение Иоанново, в котором есть угроза добавляющим и отнимающим, не было сразу включено в новозаветный канон. До него и вместо него могли читаться в собраниях другие книги, ныне не включённые в канон. Бог дал такое право Церкви и, мало того, возложил на неё обязанность выделять из потока Предания некую фиксированную и переданную на письме часть. И эта записанная часть Предания может быть понята и усвоена лишь в более широком контексте Предания. Таков закон: вначале Бог и Церковь, затем — Книга, Богом данная Церкви. Само слово «Библия», столь любимое протестантами, отсутствует в Писании. Златоуст назвал этим греческим словом собрание священных писаний, и всякий протестант, говорящий, что любит Библию, пользуется при этом термином из Предания Церкви.
Никто не спорит сегодня о дополнении и расширении книг библейского канона. Канон сформирован вот уже в течение более чем полутора тысяч лет. Споры могут вестись и ведутся лишь о правильном понимании Божиих слов, о методах раскрытия их смысла и, что несравненно сложнее и важнее, о приближении к Автору Библии и общении с Ним. Бог первичнее Писания, и общение с Ним было возможно без посредства книг во времена от Адама до Моисея. Церковь и ныне не выводит догматы из Писания, но подтверждает догматы Писанием, поскольку догматы веры Церковь получила от устной проповеди апостолов, сказавших несомненно более, чем написано. Иной обряд, такой как земной поклон перед освящёнными евхаристическими Дарами, говорит об отношениях человека и Бога больше, чем многие страницы текста. Протестант же, напротив, отвергает историческую Церковь, хранящую Откровение, и силится воссоздать её на основании текстов, полученных от Церкви, и в соответствии со своим частным пониманием текста. Если есть Церковь, то есть и Писание и правильное понимание последнего. Если же есть только Книга, а человек отставлен на произвол вольных интерпретаций, то Истина неизбежно будет страдать от служения смертоносным буквам (2 Кор. 3, 7), что мы и наблюдаем наглядно на примере Реформации, не имеющей своего законченного лица.
Нам, конечно же, предстоит и делом, и словом доказывать родовую, органическую связь Церкви и Писания, Писания и Евхаристии. Нам предстоит выстраивать мост, приводящий людей, полюбивших Иисуса Христа через Книгу, к Церкви, Главой Которой Иисус является. Труд этот не прост, но священ и многоплоден. Книга Деяний продолжает писаться, и слово «аминь» в конце её ещё не поставлено. Дух Божий живёт в Апостольской Церкви и продолжает действовать тихо, но удивительно. «Протестанты всех стран, воцерковляйтесь», — можно сказать без всякой тени иронии. Только чуть больше внимания к истории, чуть больше знания её, и путь от Книги до вхождения в благодатное лоно, родившее Книгу, заметно сократится.
Мы — люди и Книги, и Чаши. Беседа (19 ноября 2010г.)
Когда в назначенное для интервью время я пришел в храм во имя преподобного Агапита Печерского, настоятель протоиерей Андрей Ткачев как раз наставлял только что принявшую крещение девушку. Из того, что и сколько он ей рассказал, можно было, наверное, составить краткое пособие по катехизации…
…В кабинете отца настоятеля кроме книг по христианскому богословию и миссионерству я заметил на письменном столе русско-персидский словарь. Очевидно, что хозяин кабинета — личность неординарная. Ведущий телепередач «На сон грядущим», «Сад божественных песен» (КРТ), он является одним из самых ярких миссионеров Украинской Православной Церкви.
Поделиться книгой: