Помоги проекту - поделись книгой:
Нам предстоит разговор о призвании. Разговор сложный, поскольку сердце властно требует признать за каждым человеком уникальность, красоту и бездонную глубину. А жизнь, как экскурсовод, ведет тебя за руку по залам огромной экспозиции. Жизнь тычет пальцем в стенды, на которых запечатлена не идеальная, а повседневная действительность. Где уникальность? Где неповторимость? Где глубина Божественного образа? Не устает ли человек от суетных дней своих так, как устает вьючное животное под тяжелой поклажей? Из тех, кто выходил на поприще жизни бодрым и полным замыслов, многие ли исполнили хотя бы половину намеченного? Вопрос очень серьезен.
Мы вынуждены признать одно из двух. Или человечество внутренне разделено на касты и изначально неравно — или существует прорыв в горняя, дверь в истинную гениальность, в которую может пройти каждый. И вся ушибленность и неполнота повседневной жизни тогда — лишь оттого, что допущена ошибка в выборе цели.
Есть частичная правда в первом варианте. Индусы не зря делили людей на несмешивающиеся разряды: воинов, священников, торговцев, простолюдинов. Однозначно — не каждый может быть воином, не каждый — музыкантом. То, что не всем дано умение торговать, доказали несколько лет нашей отечественной истории. Инженеры и учителя, ушедшие на базары, так и не стали бизнесменами, а накопили долги и уехали на Запад их отрабатывать.
Даже божественный Павел дает повод думать о неравенстве людей, когда говорит о сосудах в большом доме. Есть сосуды для высокого, и есть — для низкого употребления. Впрочем, по его же словам, и в теле есть высшее и низшее. Есть лицо, которое мы открываем Богу и людям, и есть непременно покрываемые одеждой тайные части тела. Можно жить без глаза или без пальца. Нельзя жить без головы или сердца. Послушание каждого органа и смиренная служба на общую пользу делают человека живым и благообразным.
Значит, и в обществе надо занять свое место, трудиться, вносить лепту в общую копилку, радуясь чувству того, что ты нужен и полезен. Пусть твое дело невелико, как невелик зрачок в глазу или как малы у человека ресницы. Без тебя тело будет страдать, и ты должен знать об этом. Не стремись быть большим, как легкие, или сильным, как рука. У них — свое послушание, свой труд и своя слава. С логической неумолимостью мы приходим к добродетели смирения. Смирение указывает человеку малое место в жизни и дает понять, что это место самое важное. Мало того — самое красивое, и только здесь человек может обрести счастье.
Мудрый столяр не поменяет запах стружек в своей мастерской и тепло свежевыструганной доски на министерский портфель и чопорную важность больших кабинетов. Хороший учитель ощущает себя творцом будущего, когда, притягивая взгляды наивных и чистых глаз, объясняет простейшие правила орфографии. Примеры можно умножать почти до бесконечности.
Апостол Павел дал Тимофею заповедь: Вникай в себя и в учение (1Тим. 4, 16). Эти слова касаются всех. Нужно всматриваться в Христа, вслушиваться в Его Евангелие и вникать в себя. Мудрейшие язычники тоже говорили: «Познай себя самого». Этим трудом нужно заниматься с детства, и при помощи родительских молитв к моменту достижения юности в сердце может властно зазвучать призвание. Если жить кое-как, не брать в голову тяжелых мыслей, а в руки тяжелых предметов, то жизнь тоже сложится кое-как, и уже после сорока будет мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Жалко «профукать» один раз подаренную жизнь. Жалко, если человек не узнал себя и прожил не свою жизнь, занимался не своим делом, прошел не по своему пути.
Честертон говорил: «Демократия учит, что каждый может стать гражданином. Христианство учит, что каждый может стать святым». В святости стираются все противоречия. Стремление к святости — подлинный путь обретения полноты и правильной самореализации. Вертикальная координата делает человека самим собой, таким, каким хочет видеть его Бог. Вместе с этим человек ощущает себя по-настоящему живущим, а не прозябающим и просто существующим. Что еще находит человек, когда он нашел Христа? Ответ гениален: человек находит себя самого.
В Апокалипсисе сказано: Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное. Чтобы тебе обогатиться. и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть (Откр. 3, 18). Мы, оказывается, и не знаем сами себя, и ни разу себя в зеркале не видели, покуда не купили у Господа глазную мазь и не промыли глаза покаянием. Меняли маски, как мартышки, кривлялись перед трюмо, копировали чужие жизни и так во все это замотались, как пойманная в паутину муха. Где уж тут прожить жизнь правильно, когда человек не в себе и сам собой не обладает.
Найдя себя, человек благословляет пеструю и роскошную жизнь, полную неравенства.
Неравенство священно, поскольку дает место любви. Скорбеть ли деду о своих сединах, когда на коленях у него внучка и дед ласково перебирает ее кудряшки, рассказывая сказку? Скорбеть ли мудрому страннику о своих стоптанных башмаках при виде дорогих машин и женщин в песцовых шубах? Ведь странник знает, что в богатых жилищах часто поселяется зеленая тоска или непонятное беспокойство. Мудрый странник помолится об этих людях. А потом, как знать, не его ли молитва подействует на душу богатого, когда тот подарит многодетной семье машину или построит церковь от цоколя до креста?
Все уравнивается, когда есть стремление к святости. Я подчеркну: даже не сама святость, но только стремление к ней уже уравнивает все, утихомиривает, облагораживает.
Жизнь хочется проклясть, когда ты горд, на всех обижен, вечно раздражен. Жизнь хочется благословить, когда ты с Богом, а глаз с любовью останавливается на всем, от закатного солнца до порхающей бабочки.
«Не родись красивой…» (2 октября 2007г.)
— Батюшка, почему Господь создал одних людей такими некрасивыми, а других наделил привлекательной внешностью?
— Красота может быть лестницей к Небу, так как райская жизнь — это неописуемая красота. Но поскольку мы не умеем правильно пользоваться Божьими подарками, Господь дозированно и премудро распределяет их среди человеческого рода. Богу угодно, чтобы мир был пестрым и разнообразным, как большой букет, состоящий из разных цветов, полевых и оранжерейных. У каждого человека есть свой талант, свои особенности. Красоту можно рассматривать как один из них. Один писатель так и говорит: красота — это талант. Человек, не отличающийся модельной внешностью, наверняка в виде «компенсации» получил от Бога неизмеримо более ценные качества, поэтому не надо ни унывать, ни завидовать. Стоит поискать в себе то, чем Господь одарил нас с избытком. Наверняка это более важно для жизни, нежели смазливая мордашка.
— Для православного христианина проблема внешней привлекательности не столь болезненна, как для человека нецерковного. Но вряд ли найдется мужчина, а тем более женщина, совершенно равнодушные к своей — да и чужой — внешности. Или именно безразличие к внешней красоте является нормой для верующего человека?
— Поскольку встречают по одежке, то и православный человек не исключен из числа людей, для которых проблема внешности болезненна. Поэтому не нужно думать, что вера бетонной стеной отгораживает человека от всей мирской проблематики. Верующий человек может, как и любой другой, стыдиться торчащих ушей или веснушек, непослушной челки или картавости. Людей, безразличных к своей и чужой внешности, нет или почти нет. Человеку свойственно стремиться к красоте. Красота входит в вечную тройку вместе с Добром и Истиной. Поэтому люди реагируют на красоту как на влекущую к себе тайну и мимо красоты безразлично пройти не могут.
— Так как же нужно христианину относиться к собственной внешности? Как вести себя красивому человеку, чтобы не быть людям в соблазн и правильно пользоваться Божьим даром? И второе — как не унывать и не отчаиваться человеку, не получившему от Бога в подарок красивой внешности?
— Красавцам и красавицам хочется сказать: вы вблизи огня. Степень вашего воздействия на мир может быть почти колдовской. Самым главным противовесом вашей внешности должен быть страх Божий. «Соблазнившему одного из малых сих» Господь угрожает таким наказанием, по сравнению с которым потопление в море с камнем на шее является милостью (Мф. 18, 6). И внутренний ресурс для правильного распоряжения своей внешностью у красивых людей есть, иначе Господь не дал бы им привлекательную внешность. Счастье женщины — не много мужчин, а один. То же касается и мужчины.
К вам, красавцам и красавицам, в свой черед придут болезни, ваше чело избороздят морщины, ослабеют руки и поблекнет сияние глаз. Не пропустит вас и о вас не забудет костлявая жница с косой в руках. Так что гордиться вам особо нечем. Более того — приход старости или просто увядание красоты вами будет переживаться особо болезненно, даже панически. По сути, придется отстрадать за все годы бездумного порхания по жизни в лучах чужих восторгов вами. Закончим об этом, сославшись на Соломона: Миловидность обманчива и красота суетна, но жена, боящаяся Бога, достойна похвалы (Прит. 31, 30).
Вы же, милые и добрые, несомнено по-своему красивые — пусть не сногсшибательно — вытрите слезки и улыбнитесь. Только в том случае, если вы не мыслите своей жизни вне экрана и подиума, можно расстраиваться об отсутствии таких ресниц, как у Греты Гарбо. Если же вы хотите прожить жизнь тихо и счастливо, то у вас это получится лучше, чем у тех, на кого на улице оборачиваются. Это тривиально, но факт: человек с глубокой душой и добрым сердцем, такой человек, в котором есть тайна, не нуждается в пропорциях 90-60-90. Стоит только выйти из тинейджерского возраста, поскольку проблема внешности особенно остра в отрочестве и юности. Потом Премудрый Господь через обстоятельства жизни все расставит на свои места, и свою роль начнут играть гораздо более важные и нужные качества, нежели пышность волос и гладкость кожи. Я даже боюсь, что красивый человек может всю жизнь не выйти из положения арабского скакуна или античной вазы. То есть вокруг него всю жизнь могут ходить, цокая языком, прицениваясь и облизываясь, так никогда и не относясь к нему как к живой душе, а не просто красивому телу. Так что при всей глубокой ненависти к сериальному жанру соглашусь с прожужжавшим уши слоганом: «не смотри ты по сторонам, оставайся такой как есть, оставайся сама собой».
— Красота — категория объективная или субъективная?
— Субъективная. Вернее, каждая эпоха имеет свои представления о красоте. Во времена Марлен Дитрих и Любови Орловой ценились женщины плотные, сбитые, пышущие здоровьем. Тогда трудно было поверить, что лет через пятьдесят в моду войдет образ «глисты в обмороке» — эдакой костлявой соплячки с бесцветными глазами, широко шагающей от бедра, смотрящей вперед немигающим взглядом.
Мы бы не поняли красоты египтянки Нефертити с ее бритой налысо головой и оттянутыми мочками ушей. До сегодняшнего дня многие народы, к примеру, Африки имеют свои критерии красоты, выпадающие из наших понятий об эстетике. Так что здесь есть поле для маневра, и нет однажды навсегда данных критериев.
— Но Вы, батюшка, говорите скорее об осмыслении красоты в конкретной культуре, а ведь существует просто самодостаточная, всем очевидная природная красота?
— Можно смело сказать, что как совершенное творение Бога человек даже после грехопадения почти божественно красив. Это прозрели греки, и потому их искусство сохранило актуальность до сегодняшнего дня. На красоту человека мы смотрим не так, как смотрим на красоту природы, ибо кроме природы, человек всегда еще и носитель конкретной культуры. Его одежда, украшения, орудия труда, даже выражение лица всегда говорят о климате, в котором он живет, о народе, среди которого он родился, и еще о бесконечной массе вещей. То есть человек всегда «задрапирован». Греки же раздели его, лишили всех наслоений и оберток и попытались дать его в идеальном виде, то есть не эллина, не иудея, не перса, не раба, не свободного, а просто человека. Таковы Дискобол и Копьеносец. Эти люди пропорциональны, слажены, красивы. Такое изображение человека есть неосознанное и косвенное прославление Творца как Великого Художника. Вспомни, что Ты как глину обделывал меня. Не Ты ли вылил меня, как молоко, и как творог, сгустил меня, кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня, жизнь и милость даровал мне, и попечение Твое хранило дух мой? (Иов 10, 10-12).
Красота в таком понимании предстает перед нашим взором как подарок Божий, как отображение Божественной красоты. И нужно всю жизнь учиться смотреть на красивого человека как на искусное изделие Великого Бога.
Рассказывают об одном епископе. Его звали Нонн Илиопольский. Увидев ослепительно красивую блудницу, идущую в сопровождении толпы нарядных юношей, Нонн умилился и заплакал. Он подумал: «Эта женщина так наряжает и умащает себя ради смертных любовников. Я же не стремлюсь украсить свою душу для Бессмертного Жениха». Там, где другие распалялись и уязвлялись похотью, святой человек думал о совершенно других предметах. Он спасался, глядя на то, что другим было поводом к погибели.
— Есть качество, называемое обаянием. Каждый из нас встречал людей, которые обладают какой-то «изюминкой», привлекают окружающих, в том числе и лиц противоположного пола. Не могли бы Вы разъяснить понятие «обаяние»?
— Смысл слова «обаяние» близок к слову «волшебство», или даже «колдовство». То есть обаяние
— это совершенно иррациональное, не поддающееся логическому разбору влияние одного человека на другого. Хотя оно действует через взгляд, голос, прикосновения, т.е. посредством тела, все же похоже на то, что обаяние — это действие души на душу, явление таинственное. Все мы встречали таких людей, некоторые, может быть, в таких людей даже влюблялись помимо доводов логики, эстетики и здравого смысла. То есть это еще одно утешение для тех, кто, глядя в зеркало, чаще скорбит, чем радуется.
— Как Вы считаете, допустимы ли пластические операции?
— Если человек уродлив от рождения или изуродован в результате несчастного случая, то облегчить ему жизнь в обществе при помощи современной медицины, иными словами, исправить и улучшить его внешность — дело благое и похвальное.
Пластическая хирургия становится мерзостью, когда обслуживает интересы богатых и самовлюбленных сластолюбцев, не желающих стареть. Эти люди, желая вечно жить и вечно наслаждаться, не имея при этом веры в будущую жизнь, стремятся создать для себя на земле рукотворный рай. Это, на мой взгляд, достойно порицания.
— Отец Андрей, в этот раз мы с Вами говорили в основном о красоте в ее внешних, даже житейских проявлениях. И почти не коснулись красоты как философской категории, как отдельной темы в литературных произведениях…
— Классики нашей литературы, Гоголь и Достоевский, много размышляли над феноменом красоты и многие мысли оставили нам в наследие. Так, для Гоголя красота была двусмысленна и пугающа. Он как бы боялся, что за маской ослепительной красоты прячется другое лицо, может быть даже лицо хохочущего демона. В «Невском проспекте» Николай Васильевич описывает жуткий контраст между божественной красотой незнакомки и глубиной ее падения. Герой не может понять, как такой бриллиант может жить в вертепе разврата и при этом даже не мучиться совестью (героиня пуста и беззаботна). Много на эту тему писал и Достоевский. Для него красивое лицо было знаком тайны или даже призвания человека к чему-то высшему. В общем, тема эта не раз поднималась на страницах великих произведений, что еще раз подтверждает: тема красоты — тема животрепещущая. Думаю, и мы будем возвращаться к ней неоднократно.
Хлеб Небесный (2 октября 2007г.)
Человек — не животное и не Ангел. Он — живая связь того и другого. Эта двойственность человеческой природы требует двух родов пищи. Как Ангел, человек требует благодати, и как взятый от земли, нуждается в земной еде. Философы древности сказали: «человек есть то, что он ест». Это справедливо в отношении обоих видов пищи. Питаясь хлебом, овощами, молоком, мы причащаемся плоти мира и подтверждаем свою существенную связь с землей, из которой мы взяты. Это мертвая пища для смертного естества. А для подтверждения нашей связи с духовным миром нам нужен иной Хлеб, Живая Пища для жизни бессмертной.
Однажды Христос долго беседовал с народом о Небесной Пище. Он напоминал евреям о манне, которую в пустыне ели их отцы. Он говорил о том, что даст им есть Свою плоть и кровь, и эта пища, в свою очередь, даст людям жизнь вечную (см. Ин. 6, 31-58). Люди не вмещали тогда смысла услышанных слов, и только на Тайной Вечере впервые в истории человечества совершилось то, о чем говорилось ранее. Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. (Мф. 26, 26-28).
Апостолы ели и пили из рук Христа и стали первыми людьми во вселенной, вкусившими Тела и Крови Божиего Агнца, идущего на смерть за грехи мира. Среди пасхальной трапезы Христос также добавил: Творите сие в Мое воспоминание. Эти слова касаются бытия Церкви во все времена до скончания века.
После пасхальной вечери была Голгофа, и плоть Христа была истерзана и избита, а кровь неоднократно пролита при бичевании, при одевании тернового венца, наконец, при распятии и пробитии ребер копьем. Чтобы зерно стало мукой, а потом хлебом, его нужно стереть в муку между жерновами. Христос взошел на Крест, ввергнув Свое тело в жернова ужасных страданий. Чтобы виноград стал вином, его нужно истоптать в точиле. Христос унизился и был истоптан в точиле мук, чтобы излитой кровью очистить мир. Так из голгофской му'ки родились Хлеб и Вино причастия. Именно их, а не что другое, мы и принимаем, приступая к Чаше «со страхом Божиим и верою».
Когда апостолы разошлись по миру с проповедью Евангелия, они не только проповедовали, крестили и совершали знамения, но и непременно совершали «преломление хлеба». Так на библейском языке называется литургия. Человеку мало слышать о Христе, веровать в Него, молиться Ему и славить Его. Человеку нужно существенно с Христом соединиться, и нет другого способа теснейшего единения со Спасителем, как принятие Святого Причастия. Таинство Тела и Крови Христа современно апостольской проповеди и от нее неотделимо. Апостол Павел в Послании к коринфянам подробно говорит о евхаристическом собрании как о неотъемлемой и важнейшей части христианской жизни (см. 1 Кор. 11, 17-30).
Для способа причащения Христос избрал простейший и естественный продукт — хлеб и вино. Как принятая нами пища претворяется в нас самих и становится нашей частью, так Святые Тайны, смешиваясь с нами, делают нас «христоносцами», живым храмом для Живого Бога. Принятие Святых Таин непостижимым для ума образом врачует все человеческое естество: и ум, и душу, и тело. Оно сжигает терновник греха, растущий из сердца человека. Оно умножает веру и согревает сердце.
Быть христианином и не причащаться так же абсурдно и невозможно, как и быть человеком и ничего не есть. Между причащением и жизнью Церкви существует нерушимая связь. Ведь Церковь — это Тело Христово, и невозможно быть частью этого Тела, Христу не причащаясь. И кровь Его, излитая на Кресте за спасение мира, должна струиться в наших жилах. Благодаря этому Христова святость, Его мужество, простота, величие, благородство, милость со всеми остальным бесчисленными свойствами Богочеловека входят в нас и нам сообщаются. Безумно удалять себя от этого источника и крайне нечестиво стремиться к святости, пренебрегая единственным Источником освящения.
В истории христианской Церкви было много периодов, характеризовавшихся разным отношением к частоте причащения. В апостольские времена вся община причащалась каждое воскресенье. Во времена Василия Великого причащались два-три раза в неделю. Впоследствии возникла традиция причащаться несколько раз в год. Многие поколения христиан отвыкли от Святых Тайн, что в свою очередь роковым образом изменило лицо мира. Отец Александр Шмеман, к примеру, считает, что главной причиной революции в России явилось крайне редкое причащение большинства христиан. Нынешняя историческая эпоха проходит под знаменем евхаристического возрождения. Любой приход или монастырь — это в первую очередь евхаристическая, духовная семья людей, собранных вокруг Чаши Господней. И все внешние атрибуты Церкви, такие как колокольный звон, красивое пение, кадильный дым, убранство храма всего лишь обрамляют литургию, указывают на нее, зовут к ней. Если жизнь верующих утратит этот вектор — устремленность к Чаше — то Церковь превратится в этнографический музей, в мумию, имеющую вид тела, но жизнь утратившую. Поэтому от нашей любви ко Христу и Его Таинствам зависит ни много ни мало и нынешняя жизнь Православной Церкви, и ее будущее.
Как воздухом, каждый из нас окружен милостями Бога. Неотплатны и бесчисленны эти милости, и главное, что требуется от человека — это благодарность. Та служба, на которой Тело и Кровь Христа существенно вкушаются, называется Благодарением (Евхаристией). Участие в этой службе — это лучший способ благодарности Богу за все ведомые и неведомые Его дары и ласки. «Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?» — спрашивает Давид, и отвечает: «Чашу спасения приму и Имя Господне призову».
Не нужно отгонять себя от причащения ложным смиренномудрием и мыслью о своем крайнем недостоинстве. Христос и пришел спасать не праведников, а грешников; не славных, а обесчещенных; не сияющих чистотой, а грязных и осквернившихся. Если ты недостоин, то знай, что Он для тебя и пришел, и ты не вправе отвергать Его дары. Достойных того, чтобы есть Плоть Сына Божия, на земле быть не может. Это именно незаслуженный дар. За разговорами о недостоинстве часто скрывается маловерие или нежелание изменять жизнь. Справедливо сказали древние: недостойный причащаться раз в неделю еще более недостоин причащаться раз в год.
В перечень необходимых действий для приготовления к причастию входят молитвы, пост, трезвение, исповедь. Нередко забывают о главном: причащаться нужно в мире. Нужно всем все простить с тем, чтобы и Господь простил нам все. Эта работа над сердцем, это стремление к достижению, если возможно, мира со всеми людьми (Рим. 12, 18) превышает по важности вычитывание канонов. Каноны можно читать годами, не обращая внимания на то, что ты злорадствуешь, злишься, завидуешь, осуждаешь. Поэтому правило к причастию нужно читать внимательно и с любовью, но «пропуском на причастие» его считать не стоит.
Человеку нужен посильный пост как некая узда для многожелающей плоти. Нужно покаяние в грехах и исповедь. Но более всего нужны сердечное желание причаститься, смирение и вера.
Достойна внимания молитва перед самим причащением, перед уже вынесенной Чашей. В пределах Кесарии Палестинской Петр однажды по дару небесного Отца исповедал Христа словами: Ты — Христос, Сын Бога Живого. Это Петрово исповедание мы повторяем перед Чашей после слов «Верую, Господи, и исповедую.» Павел однажды сказал, что из всех грешников он первый. И мы вслед за Павлом говорим, что Христос пришел в мир грешников спасти, «от них же первый есмь аз». Мы идем к причастию, помня об Иуде, и не хотим быть на него похожими, не хотим лицемерно приближаться к Сыну Божию («не лобзания Ти дам, яко Иуда»). Мы вспоминаем благоразумного Разбойника, вошедшего первым в Рай, и, желая быть наследниками его веры, вторим вслед за ним: «помяни мя, Господи, во Царствии Твоем». Таким образом, в своих главных моментах евангельская история сжимается в точку; и Петр, и Павел, и Разбойник в это время становятся нашими учителями, и стоящий перед Чашей причастник погружается с головой в Божественное присутствие.
Дорогу осилит идущий. Господь не скроется и не утаится. Он проявит Свою царскую силу и целебную мудрость, врачуя сердце и управляя жизнью того, кто стремится к причащению Его Тайн. И это будет опытным знанием смиренного любителя Евхаристии. Такое знание нельзя будет отнять, и оно само в дальнейшем будет учить и вести человека.
Причащавшийся редко пусть озаботится более частым причащением. Не причащавшийся ни разу пусть думает об этом уже сейчас.
Записки путешественника (2 октября 2007г.)
«Видал я ихнюю Италию на карте — сапог сапогом».
Что я знал об Италии перед тем как туда попал? В общем, немного. Самое запоминающееся — цитата из Ерофеева: дескать, там только рисуют и поют. Стоит, например, кто-нибудь и поет, а рядом сидит другой — и его рисует. А подле стоит третий и поет про того, кто рисует. И хотя реальных рисующих и поющих итальянцев пришлось видеть немного, общий тон ерофеевского стеба совпадает с образом Италии.
После пересечения итальянской границы и длительных восторгов по поводу красоты горных вершин я вспомнил фильм Тарковского «Ностальгия». Щемящая тоска по убогим березкам началась на подъездах к Венеции и не оставляла до самого последнего часа, когда паром с нами на борту отчалил от пристани города Бари. Еще вспоминался чеховский «Архиерей». Тот, находясь на чужбине, жутко скучал по родине, а потом, умирая, очень хотел оказаться опять в Италии, в лучах ее ослепительного солнца и под бескрайним и голубым ее небом. Может, и мне захочется умирать в Италии, но жить я там точно не хочу.
Минувшие поколения флорентинцев, венецианцев, римлян были людьми работящими и набожными. Они рисовали картины, строили огромные храмы, умели воевать, торговать и отравлять конкурентов. Сегодняшнее милое поколение тех же флорентинцев, венецианцев и римлян получило в наследство одну заботу — застилать постели, вовремя подавать такси и смешивать коктейли для многомиллионной армии туристов, то есть обслуживать толпы зевак, приезжающих сфотографироваться возле Давида или на фоне СанМарко. От этой торжествующей пошлости на душе остается густой осадок смешанных чувств, а во рту — вкус железа, будто ты не выспался. То ли дело Греция — грязная, шумная, пыльная, но такая родная — то ли потому что православная, то ли потому что бесшабашная. Впрочем, о Греции в другой раз, вернемся на родину Микеланджело.
Потрясает количество святынь, совершенно никому не интересных. Неинтересных именно как святыни, а не как места, где можно «сфоткаться». В монастыре Трех фонтанов, там, где через отсечение главы был убит апостол Павел, везде написано: keep silence, т.е. храните молчание. Монахи, живущие там, принадлежат к ордену траппистов и должны всю жизнь хранить обет молчания. То ли итальянцы не знают английского, то ли на то есть другие причины, но в монастыре галдят и курят, плачут дети и орут мамаши так же громко, как на любой другой улице Вечного города. Ты пытаешься молиться, но чувствуешь, что не получается. И лучше было бы остаться здесь, может, даже переночевать. Лучше было бы прочесть чтонибудь из посланий апостола Павла, потому что он наверняка ближе к нам там, где окончил жизнь, нежели в любом другом месте. Но труба зовет, и ты мчишься дальше, унося в памяти иллюзию того, что ты там был и горькую досаду от того, что ты ничего не понял.
И так — везде: у мощей царицы Елены в старом греческом храме, у стен Колизея, пропитанного кровью мучеников, в старой базилике, абсолютно пустой и ненамоленной, но хранящей главу великомученика Георгия. Возникает вопрос: не ближе ли ты к Георгию, Елене, мученикам, когда сидишь в своем Урюпинске и совершаешь службы по Минее?
В общем, вопрос упирается в подвопрос: чего ты хочешь? Хочешь отдыха — ты его найдешь, только разберись с денежными возможностями. Хочешь приобщиться к разумному, доброму, вечному — хорошо подумай, потому что приобщение к истине от места не зависит. Если ты знаток истории Средневековья, его культуры и искусства, то насыщенное времяпровождение тебе обеспечено. Каждый камень будет говорить с тобой, имена великих будут звучать в твоих ушах громче и настойчивей, чем голоса площадных зазывал, приглашающих купить сувенирную цацку. Проблема в том, что знатоки Средневековья с его культурой и искусством измеряются количеством пальцев на руке, и денежный достаток их столь ничтожен, что вряд ли ты их увидишь на площади перед Санта Мария дель Фьоре. А посему паломничество превращается в пошлый туризм, две третьих которого составляют люди с желтыми лицами и раскосыми глазами. Может быть, закат Европы, прописанный Шпенглером, был прописан преждевременно и во времени затянулся, но Европа как была милым кладбищем при Достоевском, так им и осталась, невесть почему живая до сих пор.
Самое красивое всегда обретается вдали от туристических маршрутов. Нас наповал сразили два небольших городка на той стороне итальянского сапога, что ближе к носу, а не к каблуку: Амальфи и Равелло. В первом — мощи Андрея Первозванного (кроме главы, глава — в греческих Патрах). Во втором — кровь великомученика Пантелеимона. Кровь сохраняется в сосуде, который учеными датируется как римское стекло IV века. Кровь весь год густа, а ближе к июлю разжижается и гдето через месяц, к концу лета, опять загустевает. И так уже 1 700 лет. Мы бы и не узнали об этих святынях, если бы не священник Русской Православной Церкви, хорошо знающий историю Аппенинского полуострова. Он рассказал и показал нам многое невместимо великое и непостижимо интересное.
Здесь есть урок: путешествуя по местам незнаемым, ты нуждаешься не столько в книгах и картах, сколько в благочестивых людях, живущих там. Они расскажут тебе лучше любого путеводителя, где помолиться, что посмотреть, что купить. Слава Тебе, Господи, за то, что снова и снова находит подтверждение известный тезис: человеку нужен человек.
Наших людей в Италии масса. Они выносят горшки изпод престарелых Джузеппе и Джованни; они моют посуду в бесчисленных «траттория», они тяжело зарабатывают еврокопейку для родных душ, оставшихся на родине. Некоторых из них от тоски разбивает паралич, тогда они отправляются на родину в инвалидной коляске и без денег. Ктото отрабатывает долги; ктото проплачивает учебу сынуоболтусу; ктото ищет счастья и мечтает выйти замуж за местного «Челентано». Но почти все они, измученные тоской по родине, собираются в воскресный день в немногочисленные православные приходы. На службах плачут, как дети; в записках поминают всех своих родных, оставшихся на родине, а после службы не могут разойтись. Устраивают нехитрые трапезы с постоянными (будь они неладны) макаронами и разговорами о жизни. Они хорошо знают Италию и ее святыни; могут подсказать, где кто покоится и где лучше помолиться. Общаясь с ними, еще сильнее хочешь домой и радуешься тому, что ты будешь дома через неделю, а они — лет через пять.
В любой стране самое интересное — то, что ты увидишь, заблудившись. Намеренно заблудись в любом городе. Хоть в Житомире. Постучись в дома горожан и попроси ночлега. Услышь отказ и заночуй на автобусной станции. Позавтракай в местной «разливайке» и уедь поутру куда глаза глядят. Ты поймешь о Житомире больше, чем те, кто живет в нем с самого рождения.
То же самое в Италии. Заблудившись по дороге в Неаполь, мы попали в МонтеКассино. Это место равно драгоценно для православных и для католиков. Святой Бенедикт Нурсийский основал здесь монастырь, который стал матерью всего западного монашества. Наверху горы — монастырь, полный туристов и скудный монахами. У подошвы — милый и стандартный городишко. Если вы в ресторане спросите рыбу — вам ответят, что рыба — в море, и принесут суп из спаржи и лапши. Жизнь размеренна и предсказуема. Ни одна душа не скажет, что в этом месте родился для Запада подвиг ради Христа и пламенная жизнь монахов, сжигавших себя в подвиге ради Спасителя.
Вот такая смесь — спокойствия и грусти.
Самый русский город в Италии — Бари. Итальянцы не любят иные языки. Древние римляне всех говоривших не поримски называли варварами, т.е. говорившими чтото вроде «барбар». Сегодняшние римляне то ли от спеси, то ли по тупости — преемники древних. Инглиш не везде спасает. Но в Бари все, что касается святого Николая, написано порусски. «К святому Николаю — туда», — говорит указатель молчаливой стрелкой. Наш народ, столь любящий чудного святителя, был взаимно возлюблен им. Не писавший проповедей, не говоривший много, но молившийся горячо, святой Николай стал «нашим» святым. Над его мощами, источающими миро, русские священники служат частые службы при стечении русскоговорящего народа. Приехавшие в поисках dolce vita и нахлебавшиеся попутных помоев, наши бывшие соотечественники по СССР находят утешение в Боге. Все они — жители Падуи, Милана и прочих милых для слуха городов — в слезах съезжаются к базилике св. Николая. Церковнославянская речь акафиста, на родине непонятная и чужая, на чужбине звучит для них слаще меда. Люди плачут, вспоминают родню, обнимают тех, кто говорит с ними на одном языке, меняются адресами, обещают друг друга помнить.
Доминиканцы — толстые дядьки в белых одеждах — кто с презрением, кто с жалостью смотрят на этих богомольцев. Им, доминиканцам, невдомек, что значит уехать за три моря и найти веру.
Я мог бы много рассказывать об Италии. О любом месте, где мне пришлось побывать, от Корца или Обухова вплоть до Иерусалима, я мог бы рассказывать часами. Во-первых, потому что язык — без костей, но во-вторых и в основном потому, что «Господня земля», т. е. все кругом — Божие, и все кругом — красиво. Серафим любил свою пустыньку, и Сергий благословлял дебри, в которых жил. Все красиво, если вектор жизни правилен. Для наслаждения красотой мира ехать никуда не надо. Таково мое мнение.
Пушкин никогда не был за границей. Свт. Тихон Задонский никогда не был, хотя и мечтал побывать, на Афоне. Ездивший кудато вовсе не становится, в силу автоматических заслуг, лучше никуда не ездивших. Эта мысль настолько овладела мною, что я и в метро теперь сажусь с неохотой.
Умирая от тоски в провинциальных отелях с номерами без кондиционера, запивая ненавистную пиццу литрами вина (чтоб хоть както переварилась), нецеломудренно ощупывая взглядом сотни голых каменных тел на просторах Аппенинского сапога, я все время помнил пословицу: где родился, там и пригодился. Путешествовавший (боюсь надоесть однообразием) вовсе не лучше сидевшего на месте, поскольку прав старина Конфуций: мир можно познать, не выходя из комнаты.
Не насытится око зрением, не наполнится ухо слышанием [Еккл. 1, 8]
Понимая всю провокативность своих мыслей и осознавая потенциальную их опасность для туристического бизнеса, я заранее делаю книксен и склоняю голову перед всеми, кого нехотя обидел. Я не хотел вмешиваться в ваши жизненные планы или снижать количество клиентов вашей туристической фирмы. Я хотел сказать следующее: истина познаваема без перемещения в пространстве; своя земля, при всей ее корявости, лучше любой «акапульки». И еще я хотел сказать, что делю на два и на три свои собственные мысли и за глашатая истины себя отнюдь не считаю. Поэтому путешествуйте, дорогие соотечественники, в том числе и в те места, о которых я наскоро рассказал.
Жизнь — не шутка (11 октября 2007г.)
Размышления священника о женско-мужской дружбе
После грехопадения вражда вошла в человеческое естество. Человек взбунтовался против Бога. Природа взбунтовалась против человека. Внутри человеческой природы муж восстал на жену и жена воспротивилась мужу. Дети презирают отцов и отцы перестали любить рожденных ими. Весь мир пришел в блудное и неистовое брожение. С тех пор нормальные отношения невозможны.
В нынешнем нашем состоянии дружба между мужчиной и женщиной невозможна. Я плачу от этих слов. Я хотел бы дружить с сотнями женщин, не замечая их женственности. Но я не могу. Если ты можешь — ты или дурак, или Антоний Великий, причем не вошедший в подвиг только, а уже вышедший из него. Антонию Великому я готов мыть ноги и пить после этого воду. Но мимо дурака, считающего себя бесстрастным, я готов пройти мимо, не здороваясь.
Дальнейший наш разговор раздваивается. Мнящим о себе, что они чисты, нужно перевернуть страницу. Тот, кто знает о себе, что он грешник, пусть читает дальше.
В вечерних молитвах мы читаем: «семя тли во мне есть». Евангелие от Марка говорит о том, как растет семя: оно растет до времени неприметно для того, кто его в себе носит. И лишь потом выращивает из себя зелень и колос в зелени. Это справедливо и по отношению к греху, и по отношению к праведности. Если ты не грешил блудом, не факт, что ты целомудрен. Грех мог спать, и некому было разбудить его. Если ты не был жаден, не факт, что ты останешься добрым, если вдруг станешь владельцем сокровищ. В общем, если тебя не пекло то или иное искушение, Боже тебя упаси думать, что ты свободен от этого. Просто для этого огня солома в тебе еще не высохла.
Монахи, уходившие в пустыню и десятилетиями томившиеся в огне сладострастия, разве были развратнее прочих людей? Конечно, нет. Они испытали томление человеческой природы, которая противится греху, живущему в ней. Сам ад восстал на них, и они победили ад внутри своего немощного тела. Кому-то может показаться, что эти подвижники, не желавшие прикоснуться даже к руке матери, боявшиеся женщины больше, чем огня — сексуально озабочены или что-то в этом роде. Таковые пусть знают: подвижники, обнажая сердце, сходили на такую глубину бытия, на которой все тайное становилось явным. Там припудренные флером приличий страсти становились явны, там змееныши становились драконами, а отцы боролись с ними. Дурачье, целующее женщин в шейку и не возбуждающееся от этого, — это именно дурачье, сошедшее во глубину ада и не чувствующее этого.
Обычный человек на такую глубину не ныряет. Хоть ваша дама и носит жемчуг на груди, но на глубину обретения жемчуга нырнет едва ли. Так же и вы, знающие о жизни великих, сами едва ли поймете, какова эта жизнь по опыту. От нас требуется хотя бы знать о том, что на глубине дышать тяжело, и воздух расходуется быстро, и разные морские животные угрожают твоей жизни, то есть о том, что там жизнь другая, и пожаловаться некому. Такова же и жизнь духа. Те, кто лучше нас, оставили нам некие правила или межевые знаки — куда не ходить, чего беречься.
Один из этих межевых знаков написан черным по белому — «с женщиной не дружи». Ты хихикнул?
Ты мне не веришь? Я тебе заранее сказал, что я — слаб и грешен. Но прислушайся к голосу слабого грешника. Один из генералов, на заре моей юности общавшийся со мною, говорил так: «брось шутить, брось мечтать, все пути ведут в кровать». Это не пошлость. Это правда, хоть и по-армейски прямолинейная. Вперед, мой целомудренный брат! Дерзай и хлебай баланду жизни, пока не поверишь.
Святые сказали, что когда человек находит свою половину, весь мир теряет признаки пола. У «него» есть «она», все остальные — просто люди. Брак спасает от всемирного разлияния в блудную лужу. Сродни браку — монашество. Кроме этих двух уздечек мне неизвестны иные способы уцеломудрить и взнуздать человечество. Причем молодой жених или неопытный монах могут валять дурака в разговорах с противоположным полом. Это — промасленная пакля, не знающая о своей горючести. Добрый муж и искусный монах бегут от всего того, что иного пола, но не от твоей плоти.
Если тех, кто лучше нас, пекло то, от чего и нам стыдно, то куда же деваться нам, живущим в миру? Да никуда. От перемены места жительства ничего существенно не изменяется. Нужно знать духовные законы. Знаем же мы законы вроде «сунь пальцы в розетку — трепанет током». Должны знать подобные — «дерзнешь на запретное — будешь сильно наказан». В томто и подвиг: мир влечет ко всем тяжким, а ты боишься Бога.
«И что же нам делать, о чем же нам петь, над чьими плечами моя голова?»
Конечно, парням и девушкам нужно общаться. По великому счастью, в реальной жизни молодые люди вовсе не так развратны, как их сверстники в телевизоре. Те, последние, знакомятся быстро и тут же начинают раздевать друг друга. А эти, настоящие, стыдливы и боязливы. Они боятся лишнее сказать и случайно прикоснуться друг к другу. Закон совести гораздо более могуществен, чем это кажется многим. И молодежь реальная всегда лучше, чем та, образ которой маячит в новостях. Поэтому нужно дружить, и общаться, и с трепетом, вспотевшею рукою держаться за руку подруги. Нужно идти на первый поцелуй как на воздушный таран с неприятелем — с ужасом — и в ожидании смерти. Нужно быть готовым драться до смерти со всяким человеком, посягнувшим на честь твоей невесты. Нужно, чтобы жизнь оставалась жизнью, а разврат струился гнойным ручейком, как тот ручей из помойной ямы, что всегда струится на задних дворах деревенской хаты. Он всегда был, но никогда не тек по главной улице.
В общем, я бы не давал паскудству того места, которое оно хочет себе вытребовать. Оно как было в ночном горшке, так в нем и осталось. Всуе ему желать размазаться по всему лицу мироздания. До прихода антихриста не будет такого.
Нам нужно постараться докопаться до той глубины, на которой Ромео и Джульетта не будут смешными и на которой первый поцелуй будет сродни — из окопа в атаку. То есть нужно дойти до тех живых глубин бытия, на которых живое остается живым и рождается с трепетом, а не превращается в паскудную привычку на манер жевания фастфуда.
Юноши, бойтесь девушек и трепещите перед их для вас неисповедимой тайной.
Девушки, дорожите собой и не меняйте целый рубль на сто монет по копейке.
Мы все участники тайны. За то, как мы к ней относились, Великий Бог спросит нас в последнюю секунду мира. И жизнь — не шутка. Это — подвиг. Мальчики и девочки, подумайте об этом.
Любить всех?.. (15 октября 2007г.)
Ох уж эти ближние. Ну как их полюбить: всех и сразу? Или по очереди? Начать с тех, кто поумней да покрасивей? Или с тех, с кем удобно вместе добираться на работу? И где ее взять, любовь к людям? Ведь сердцу не прикажешь.
Или прикажешь?
Не нужно ждать от человека, что он будет одинаков со всеми людьми. Если человек ведет себя одинаково с друзьями и врагами, родственниками и соседями, знакомыми и незнакомыми, то мы имеем дело с психом или роботом. Такой человек неадекватен, не умеет подстраиваться под ситуацию, не делает «поправку на ветер». Не стоит грызть себя за то, что при виде одного знакомого сердце радостно бьется, и ты бежишь в его объятия, а при виде другого возникает такое чувство, будто раскусил улитку и хочется спрятаться в ближайшую подворотню. А где, спрошу я вас, было бы место для подвига? Где бы нам тогда и напрягаться, и трудиться над собой, и прятать свои эмоции, свернутые в трубочку, в задний карман подштанников? Свое неровное отношение к пестрому миру нужно воспринимать как часть того букета, который неповторимо красив и не поддается стандартизации.
Есть заповедь о почитании отца и матери. Заповедь не оговаривает нравственные качества отца и матери, ты должен их чтить независимо от того, алкаши они или трезвые трудяги. Зная всю сложность нравственной жизни, Господь потому и не сказал «люби отца и мать», а сказал «чти», повелевая тем самым делать над собой благое насилие в случае, если отец и мать любви недостойны. Так же и в отношениях с другим людьми. Кому честь — честь, кому страх — страх. Иных должен бояться, потому что они начальники, но ты любишь и слушаешься их без труда, ибо они располагают к себе. А иных должен любить в силу кровных связей или еще почему-то, но мучаешь себя этой заказной любовью, потому что пребывание под одной крышей с этими людьми вызывает у тебя аллергию.
Поделиться книгой: