Помоги проекту - поделись книгой:
То есть сказал, что буду тренироваться – значит, все, замётано. Тут же и начал.
Сразу, как проснулся, принял душ, выел сердцевину холодильника и посмотрел телевизор.
К этому моменту мне стало окончательно стыдно, но все ещё лень. Поэтому я решил тренировать самокомпенсацию без отрыва от экрана.
Нашёл футбольный матч «Боруссия» – «Арсенал». По мне – хоть «Пахтакор». Ничего личного. Очень удачный объект для совершенствования способностей.
К концу встречи я уже насобачился на срезках мяча и положениях «вне игры». Это совсем несложно. Я даже методику выработал: смотришь сквозь ресницы на реальное изображение и накладываешь на него воображаемую картинку, а ещё лучше – несколько, одну за другой. Мяч гарантированно летит по наиболее самостоятельной траектории. Примерно по такому же принципу можно срывать атаки.
Словом, я был настолько доволен и уверен в своих разрушительных способностях, что сразу же после финального свистка начал рыскать по Гариковым тридцати шести каналам в поисках очередного футбола.
Нашёл. «Галатасарай» – «Штурм». Ещё проще. Развалился в кресле в позе повелителя футбольных матчей, и тут…
Ни черта! Бегают себе, мячи забивают, поскальзываются на ровном месте без команды – короче, не обращают на моё присутствие никакого внимания! Это, по-вашему, не свинство? Максимум, чего удалось достичь – это периодических сбоев в трансляции. Я уже кипел покруче возмущённого разума, как вдруг из рассказа комментатора стало понятно, что матч-то идёт в записи! Что было, то было, это даже такому великому и могучему, как я, не изменить!
Это меня несколько успокоило, я в очередной раз наведался к холодильнику за очередным соком и снова завалился в кресло перед телевизором. К счастью, день был кубковый, и долго искать очередную прямую трансляцию не пришлось. На сей раз «Милан» громил «Панатинаикос». Шла ещё только восьмая минута, а итальянцы уже вели. Я всегда любил Италию, поэтому помочь грекам для меня не составило никакой сложности.
Я плохо знаю итальянский, но к моменту прихода Гарика этого уже и не требовалось. Местный комментатор перешёл на сплошные междометия очень отчётливой эмоциональной окраски. Знал бы мужик русский мат, ему было бы гораздо проще.
Мяч буквально не лез ни в какие греческие ворота. Штанги уже измочалены, подано полторы сотни угловых, а гола все никак не получалось. Больше того, «Панатинаикос» настолько обнаглел, что постоянно держал впереди нападающего, который при всяком удобном отскоке мяча бежал вперёд с единственной целью – заработать пенальти. И заработал-таки. Причём без моего вмешательства. Просто у итальянского защитника нервы сдали, завалил он беднягу нападающего без всякого на то повода.
Надо ли говорить, что «пеналь» забили чисто? Тут уж я постарался, не скрою. Со страшной скоростью перебрал в уме все возможные варианты поведения вратаря – ну, тот и остался стоять, как вкопанный.
Было чем похвалиться перед Гариком. Впрочем, тот и сам все понял, увидев счёт. «Милан» играет вничью на своём поле с какими-то греками – тут не без чертовщинки.
– На кошках тренируемся? Ну-ну. – Гарик похлопал меня по плечу и уже совсем было проследовал в спальню, как вдруг остановился и, по-кошачьи развернувшись, подсел ко мне. – Слушай, ты ведь давно уже собирался «Формулу» посмотреть, а?
Я подавил глухой стон. «Формулу-1» я смотреть не собирался, хотя бы потому, что и так все про неё знал из рассказов Гарика. Этот фанат подробно объяснил мне, чем пул-позишн отличается от пит-стопа, и сколько скоростей должно быть в нормальной коробке передач.
– Ну что, договорились? Я тебе подскажу, за кого болеть!
– Да знаю, – отмахнулся я, – за Кулхарда.
– Правильно! Понимаешь, у них с Шумахером сейчас поровну, а тут как раз разрешили трекшн-контроль.
– Что, конверсия на марше? – в дверях стояла бодрая и, по обыкновению, злая Маша. – Использование миномётов в мирных целях?
«Наверное, вместе с Гариком приехала, – сообразил я. – Что-то часто они стали вместе разъезжать».
– А знаешь, Гарик, я, пожалуй, посмотрю «Формулу». Мне тоже Шумахер нравится. И «Феррари» в целом.
Гарик надулся и пошёл переодеваться, а я – смеха ради – глянул на экран телевизора. «Милан» вёл 3:1.
20
На сей раз от просмотра злополучной кассеты отвертеться не удалось.
Маша сказала: «Надо!», Гарик добавил: «Сесть!». Пришлось сесть и заново пережить не самое приятное приключение в жизни.
Какое-то время я смотрел вполглаза: мои товарищи по коалиции изучали тот фрагмент, который я подробно исследовал ещё утром. Ничего нового они не обнаружили, кроме разве что эпизода с усилителем. Оказывается, в какой-то момент Антиниколаич оттащил бедолагу в угол и начал ему там чего-то выговаривать. Тот растерянно вертелся и даже пытался оправдываться, но вскоре заткнулся и только понуро кивал головой в знак полного согласия и покорности. Потом вернулся к столу и стоял там как пришибленный.
Мудрый Гарик пояснил, что усилитель не разобрался в диспозиции и начал усиливать не только хозяина, но и меня: желания-то одинаковые, поди разберись, что к чему. Поэтому его и вывели из игры, дабы не наломал дров по тупости своей.
Но это все так, мелочи. Неумолимо приближался момент, когда «топор» бросит игру и займётся мной.
Вот, началось.
По всеобщему молчаливому согласию Гарик нажал паузу и разлил по бокалам. Себе – водки из запотевшего графинчика, мне чистого джина, Маше – чего-то сухого и красного.
Выпили. Хозяин квартиры тяжело вздохнул и нажал «Play».
Какие-то люди продолжают пытаться играть. Крупье профессионально невозмутим. Входят и выходят посетители. Но всё равно – композиционным центром картинки являемся мы с «топором». Как в штампованном голливудском боевике: главный плохой против главного хорошего сошлись в финальном мордобое.
Странный мордобой. Тихий. Ни тебе криков «кия», ни заброшенного сталелитейного завода. Просто стоят себе два человека и неотрывно смотрят друг на друга…
Да, жаль, что нельзя ощущения и мысли переносить непосредственно на плёнку. Такой фильмец получился бы – Тарантино спился бы от зависти.
Память услужливо воскрешает картинки, которые мне пришлось воображать с подачи этого маньяка. Сначала – маленькая девочка с личиком преуспевающего ангелочка. (Как она там оказалась? Детей в «Жар-птицу» не пускают, это сто процентов!) Вот она вскрикивает и падает на паркет. Кровь. Фонтан крови. Больше, чем может вместить в себя это прозрачное тельце. В тот раз меня едва не стошнило, но в реальность я этот бред так и не выпустил.
Следующая – беременная женщина. Резкий вскрик, глаза лезут из орбит, смертельная белизна кожи, агония. Тут я слегка дрогнул, не смог продублировать видение этого параноика до конца. На записи видно, как кое-кто из дам заторопился к выходу.
Дальше – смутно. Честно говоря, даже вспоминать и то противно. Кровь, мясо, трупы, калеки, извращения. Такое чувство, что «топор» специально затаскивал меня всё глубже и глубже в собственные болезненные фантазии. Помню, даже мысль мелькнула: а не показаться ли вам, милейший, хорошему психиатру – или их теперь называют психоаналитиками?
А на экране – все по-прежнему. Стоят себе два мужика и лениво рассматривают друг друга. Возможно, хотят познакомиться. В наш век повсеместного искривления ориентации – дело обычное. Окружающие деликатно не реагируют. Только за спиной у каждого торчит по мужику: при таком раскладе Гарик и Антигарик, транслирующие нам мысли, вполне сошли бы за ревнивых партнёров.
Стоп! Вот ещё одной дамочке плохо стало. Из зала не ушла, но присела на табуретку в уголок. Второй компенсатор спёкся. Помню-помню. На какое-то время мне действительно полегчало. Я даже позволил себе несколько расслабиться – опёрся рукой на краешек стола.
Видимо, на это движение среагировал и «топор». Крепко среагировал.
Похоже, я успел-таки выработать инстинкт самосохранения в особо извращённой форме. Мой слегка тренированный мозг, как только раздался первый аккорд боли, лихорадочно, панически, но зато предельно ярко – и главное, быстро – выдал на-гора все, чего стремился избежать: картинку падения, оглушительный звон в ушах, привкус крови на губах, паралич, ужас и болевой шок. Словно по клавишам огромного мазохистского органа пробежали пальцы моего воображения.
И, конечно. Маша. Не знаю, какую часть удара приняла она на себя тогда, но сейчас в кресле снова сидела мумия с пустыми пепельными глазами.
Трудно сказать, как выглядел я, но Гарик, окинув нас обоих оценивающим взглядом, в очередной раз нажал паузу и разлил по стаканам.
– Да ладно вам, всё уже прошло. Расслабьтесь.
Гарик ошибался. Всё было ещё впереди. По времени видика оставалось каких-то минуты три. По моим (и, я думаю, Машиным тоже) часам – лет десять. Гарик запустил воспроизведение, но картинка на это почти не среагировала.
Вот, значит, как это смотрелось со стороны. Весь зал, казалось, застыл в оцепенении. Они не слышали тех воплей, боли, ослепляющего ужаса, что бушевали в нас, – но даже лёгкого эха, отражения мыслей хватило для того, чтобы полностью парализовать каждого в радиусе двух метров.
Каждого, за исключением двух человек. Один – в стандартном тёмном костюме, со стандартной профессионально-незапоминающейся внешностью. Человек, возникший из ниоткуда. В руке у него «Макаров».
Второй – невысокий седоватый пожилой человек. Это Николай Николаевич. У него нет ничего, кроме самого себя. И это единственное оружие он использует полностью и наверняка. Он закрывает собою меня.
А я… Я в этот момент – как, впрочем, и обычно – думаю только о себе. Мне страшно, я очень хочу остаться целым и невредимым. И два человека заслоняют меня: Маша от моего собственного неуёмного желания уцелеть и Николай Николаевич – от банального свинца. Я прячусь за это сухое и маленькое тело и радуюсь оттого, что стреляют не в меня, а в Николаича. Стреляют профессионально и изумительно быстро. Пять пуль. Шестая себе в висок.
Какого чёрта Гарик снова и снова крутит этот кусок? Издевается над нами с Машей? Вернее, только надо мной – Маша уже давно на кухне, спасается никотином.
– Не понимаю, – бормочет Гарик. – Ни черта не понимаю! Вот его нет – и вот он есть! Так не бывает. Так, посмотрим покадрово.
Ах, да, у него своя головная боль – нужно вычислить, откуда взялся парень с «Макаровым».
И не будем ему мешать. Пойду-ка и я на кухню. Кстати, а Николаич-то откуда взялся в зале?
21
На уютном Гариковом диване я с каждым разом просыпался все позднее и позднее.
Нет, не подумайте, я с огромным удовольствием вернулся бы в «хрущёвку», но она оказалась квартирой Николая Николаевича и потому пребывала в опечатанном состоянии. Когда я заикнулся о месте прописки, мне было буркнуто только, что мне туда нельзя – в привычной манере, без комментариев. Возможно, они и правы – чем меньше я знаю, тем меньше смогу нанести вреда своим. Импровизация и самокомпенсация – щит и меч квалифицированного мастера сглаза! Вот те альфа и омега, вот та печка, та, если хотите, дудка, от которой должны плясать коммунары!
Крепко въелось в сознание, никакое бытие его не берёт.
Я глянул на часы. Да, пора. Через полчаса явится прислуга (она у Гарика действительно есть, но приходящая), негоже встречать её в постели. А вдруг она… Нет-нет, она пожилая, ворчливая, будет долго переспрашивать у меня, кто я и откуда, гундеть и жаловаться на безденежье. Такая толстая противная коровища.
Тем более вставать пора.
Преодолев первый потенциальный барьер, я обнаружил, что утро сегодня полно неожиданностей. Первая стала приятной: она представляла собой телефон Nokia 3310, подержанный, но вполне сотовый. Записка, приложенная к нему, гласила: «Это пока твой служебный телефон. Сам старайся не звонить. В верхнем ящике стола – инструкция. Г.». Вот именно, «Г.», жадина-говядина: «старайся не звонить!» Зачем тогда вообще мобильник?
Вторая неожиданность тоже могла считаться приятной, но только потому, что исходила от Маши. Это тоже была записка, а вернее сказать, полномасштабное письмо-инструкция по использованию телепрограммы. На двух страницах, исписанных крупным, почти школьным почерком, мне предписывалось смотреть все прямые трансляции всех спортивных состязаний, и, что самое противное, лотерей. Чтобы не дать мне лазейки для халявствования, по каждой позиции Маша привела результаты, которых мне надлежало достичь.
В промежутках мне предлагалось заниматься с костями и картами – ну, это мы уже проходили. Изучив инструкцию пристально, я уважительно выпятил нижнюю губу Маша оказалась так основательна, как бывают основательны только женщины-руководители. Примерно раз в полтора часа у меня были паузы по 10–15 минут, а с 13:45 по 14:20 предполагался, видимо, перерыв на обед.
День обещал быть продуктивным.
Очевидно, Маша всерьёз заботилась о нашей общей безопасности и намекала, что теперь большая часть ответственности за мои художества ложится на меня самого.
Отлично. Я на самом деле люблю, когда мною толково руководят. И вообще, теперь и у меня появилось какое-то подобие планомерной полезной деятельности.
Цели поставлены, задачи очерчены, за работу, товарищи.
Я с радостью окунулся вначале в ванну, а затем и в работу.
Даже приход прислуги (естественно, миниатюрной и складной) не выбил меня из рабочей колеи. Вернее сказать, борозды, потому что пахал я без дураков.
Так прошло три дня. Я понял, как соскучился по нормальному рабочему дню, по человеческому расписанию, которое можно ругать, можно обманывать в мелочах, получая от этого злорадное удовольствие – но зато в конце дня имеешь полное право сказать себе: «Все, сегодня я сделал всё, что нужно, пора и отдохнуть!»
Хорошо было и то, что у меня – впервые за долгое время – всё получалось. Я научился творить судьбу по рецепту Родена, отсекая все ненужное. Я научился подходить к решению любой задачи в самом мрачном расположении духа, а заканчивать – в ранге победителя. Я научился искренне считать себя неудачником только для того, чтобы выигрывать в лотерее. Я научился не радоваться победе до самого последнего мига – когда она уже не трепыхается у тебя в руках, а лежит, оглушённая, в садке. И ещё я научился быть в постоянной боевой готовности проиграть, чтобы всегда выигрывать.
Последнему меня, кстати, обучил не кто иной, как Гарри Семёнович со своей любимой «Формулой». Это вообще очень занимательная история.
Представляете, лежит человек (то есть я) в полпервого ночи, отсыпается после продуктивно проведённой недели (то есть трёх дней), и вдруг его рывком поднимают с дивана с характерным рявком: «Куда спать? Ты забыл, что сегодня гонка? Старт через три минуты».
Я-то ничего не забыл, хотя и не помнил тоже ничего, потому что ничего не соображал. Но мне быстро изложили суть дела и в кратких, но ёмких выражениях потребовали отработать тот хлеб с маслом, который я тут у него жру.
Задачка была пустяковая. Нелюбимый Гариком Кулхард на старте был третьим (а все потому, что Гарик сам начисто забыл о вчерашней квалификации, и я, естественно, никак и ни в чём не мог ему помешать). И цель моя состояла в том, чтобы не дать Кулхарду шансов.
Дальше произошла драма в трёх актах.
Поделиться книгой: