Плеск звездных морей

Кольцевой коридор был забит людьми. Они лежали и сидели на полу, почти никто не спал. В гуле голосов я улавливал лишь обрывки речи. Большинство, конечно, говорило на интерлинге, но некоторые – главным образом люди пожилые – переговаривались на старых национальных языках.

– …Медленное накопление, они сами не замечают перестройки психики, – доносилось до меня.

– …Подложи под голову надувную подушку, мне она не нужна, уверяю тебя…

– …Не может быть, чтоб не слышал. Конечно, слышал! Но даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь…

– …Никуда! Никуда больше не улечу с Земли! Никуда!

Я посмотрел на женщину, произнёсшую эти слова. Она была красива. Резко очерченное меднокожее лицо. Волосы – черным острым крылом. Глаза её были широко раскрыты, в них, как мне показалось, застыл ужас. Рядом с женщиной сидел, привалясь к переборке, и дремал светловолосый мужчина средних лет. С другой стороны к нему прижалась тоненькая девочка лет пятнадцати. Большая отцовская рука надёжно прикрывала её плечо.

Я знал эту семью – они жили в Дубове в доме напротив моих родителей, несколько часов назад я видел этот опустевший дом. Их фамилия была Холидэй. Девочку звали Андра. Они поселились на Венере незадолго до моего отлёта на Землю. Помню, эта самая Андра редко играла с детьми, все больше с отцом. Том Холидэй учил её прыгать в воду с вышки плавательного бассейна. Он часто носил её на плече, а она смеялась. Наверно, это было неплохо – сидеть на прочном отцовском плече…

– Никуда с Земли! – исступлённо повторяла мать Андры.

Я подошёл к ним и поздоровался. Женщина – теперь я вспомнил, что её зовут Ронга, – скользнула по мне взглядом и не ответила.

– Здравствуй. – Холидэй приоткрыл глаза.

Андра тоже узнала меня и кивнула.

– Ты уже пилот? – спросила она.

– Скоро стану пилотом, а пока – практикант. – Я перевёл взгляд на её отца. – Старший, почему вы все кинулись на этот грузовик? Ведь по вызову колонистов сюда уже идут пассажирские корабли.

– Так получилось, – сухо ответил он и снова закрыл глаза.

– Твои родители остались? – вдруг спросила Ронга.

– Да.

Я подождал, не скажет ли женщина ещё что-нибудь. В её пронзительном взгляде я прочёл странное недоброжелательство. Она молчала.

Почему Ронга спросила о моих родителях? Мне вспомнились слова матери: «Мы такие, какие есть…» Что все это означало?..

Меня окликнул пожилой сухопарый колонист, забывший снять скафандр. Он так и сидел, в скафандре, скрестив ноги, только шлем снял. Вот чудак! Рядом стоял старомодный большой чемодан – я давно таких не видывал.

– Ты из экипажа? – спросил он на неважном интерлинге. – Вы там думаете насчёт воды?

– Да, старший, не беспокойся, вода будет, – ответил я. – Помочь тебе снять скафандр?

– Нет. Меня интересует только вода. – И он добавил по-немецки: – Торопимся, торопимся, вечно торопимся.

Подросток лет тринадцати оторвался от шахмат, посмотрел на человека в скафандре, а потом на меня и снисходительно сказал:

– Как будто у них нет установки для оборотной воды!

У него были жёлто-зелёные глаза, неспокойный ехидный рот и манера во все вмешиваться. Я это сразу понял – насчёт манеры, – потому что видывал таких юнцов.

– Хочешь мне помочь? – спросил я.

– Мне надо решить этюд, – ответил подросток. – А что будем делать?

– Пойдём со мной, покажу. Этюд потом решим вместе.

– Бен-бо! – выпалил он словцо, которым мальчишки обозначают нечто вроде «как же» или «только тебя тут не хватало». – Как-нибудь я сам решу.

Он пошёл за мной, нарочно задевая бутсами рюкзаки пассажиров, перепрыгивая через их ноги и вызывая недовольное брюзжание вслед.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Всеволод. Это родительское. Тебе нравится?

– Нравится.

– А я все думаю – оставить или выбрать другое. Мне знаешь, какое нравится? Модест. Как ты думаешь?

– Лучше оставь родительское.

– Бен-бо! – воскликнул он на всякий случай. – А тебя как зовут?

– Улисс.

– Родительское?

– Нет, собственное.

– Улисс – это Одиссей, да? Подумаешь!

Я подошёл к двери шкиперского отсека и отпер её. Всеволод тотчас юркнул вслед за мной и принялся хозяйски озираться.

– Видишь эти маты? – сказал я. – Ты поможешь раздать их пассажирам.

– На всех не хватит… Ладно, ладно, без тебя знаю, что вначале женщинам.

Он взвалил кипу матов на спину и исчез. Вскоре он снова появился в отсеке. С ним пришли ещё несколько парней примерно его возраста.

– Они тоже будут таскать, – сказал Всеволод.

Я отвёл его в сторонку:

– Ты, наверно, все знаешь. Ну-ка, скажи, что произошло на Венере?

– А ты спроси у Баумгартена. Это который в скафандре сидит.

– Спрошу. Но сперва расскажи ты.

– Я бы ни за что не улетел, если б не родители. Я-то за свою психику спокоен.

«Опять психика, – подумал я. – Только это и слышишь вокруг…»

– Может, он его просто не услышал, – продолжал Всеволод, разглядывая мой курсантский значок, – а они из этого такое раздули…

– Кто кого не услышал? Говори по порядку.

– Так я и говорю. Он ехал с дальних плантаций, и вдруг у него испортился вездеход. Там, знаешь, привод компрессора…

– Не надо про компрессор. Что было дальше?

– Дальше начался чёрный теплон. – Парень оживился. – Ух и теплон был! На нашем куполе все антенны расплавились…

– Стоп! Ты сказал – испортился вездеход. Дальше?

– Вот я и говорю: испортился. А тут теплон начинается, чернота пошла. И тут он проезжает мимо.

– Кто мимо кого? Говори же толком!

– Тудор мимо Холидэя. Холидэй ему по УКВ – возьми меня, терплю бедствие. А тот будто и не слышит. Проехал, и все.

– Ну, а Холидэй что?

– А там один самолёт удирал от теплона. Так он услышал вызов Холидэя. Повезло ему, а то сгорел бы.

Тудор! Отец Рэя! Он часто бывал у нас в доме. Вместе с моим отцом он занимался селекцией венерианских мхов. Мы с Рэем с детства мечтали о профессии космолетчика, но, когда дело дошло до окончательного выбора, Рэй решил остаться на Венере. Я улетел на Землю, поступил в Институт космонавигации, а Рэй остался. И вот теперь его отец, Симон Тудор… Поразительно!

И ещё я вспомнил странные слова Рэя о том, что кто-то не понял его отца.

– Из-за этого случая и началась паника? – спросил я.

– Пойди к Баумгартену, он тебе расскажет.

Баумгартен спал. Но, когда я подошёл, он открыл глаза.

– Так хватит воды или нет? – спросил он.

– При жёсткой норме хватит. – Я сел рядом с ним. – Старший, мне рассказали про Холидэя. Может, Тудор просто не услышал его? Неужели из-за одного этого случая…

– Одного случая? – перебил он, грозно выкатывая на меня светло-голубые глаза. – Если хочешь знать, я заметил это у примаров ещё год назад. Я вёл наблюдения, дружок. Этот чемодан набит записями.

– Что именно ты заметил у них, старший? – спросил я, чувствуя, как похолодели кончики пальцев.

– Мелких признаков много. Но самый крупный и самый тревожный… м-м… как это на интерлинге… Равнодушие! – выкрикнул Баумгартен. – Безразличие ко всему, что выходит за рамки повседневных локальных интересов. Я утверждаю это со всей ответственностью врача!

Я потихоньку растирал кончики пальцев. Набитый чемодан. Наблюдения за примарами…

– Случай с Холидэем подтвердил самые страшные мои опасения, – продолжал Баумгартен. – Они становятся другими! Сдвиги в психике все более и более очевидны…

Его слова так и хлестали меня. Нет, нет, с моими родителями все в порядке. Ничего такого я не замечал. Нет!

– А все потому, что торопимся, вечно торопимся.

– Да, – сказал я. – Наверное, нужно было разобраться как следует, а не кидаться на первый же корабль.

– Я говорю о другой торопливости. – Худое лицо Баумгартена вдруг стало мрачным. – Об этом будет разговор на Совете планирования. Ещё сто лет назад утверждали, что на Венере жить нельзя.

Тут корабль наполнился прерывистыми звонками. Это означало – приготовиться к старту.

Я поспешил к лифту.

Опять прошёл я мимо Холидэев. Том по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Андра читала книгу. Она мельком взглянула на меня, тонкой рукой отбросила со лба волосы. Волосы у неё были чёрные, как у матери, а глаза отцовские, серые, в чёрных ободках ресниц.

Ронга сидела, ссутулясь, скрестив руки и стиснув длинными пальцами собственные локти. Резкие черты её лица как бы заострились ещё более. Я услышал, как она шептала непримиримо:

– Никуда, никуда с Земли…

Глава вторая

Беспокойная Земля

Мы возвращались с последнего зачёта. Целый день, бесконечно длинный день мы только тем и занимались, что убеждали экзаменаторов, что наши мышцы и нервы, наши интеллекты и кровеносные сосуды, – словом, наши психо-физические комплексы вполне пригодны для космической навигации. Нас раскручивали на тренажёрах, мы падали в такие бездны и с таким ускорением, что желудок оказывался у горла, а сердце – во рту. А как только тебя подхватывала силовая подушка, ты не успевал отдышаться, как прямо в глаза лез метеорит – то, что его имитирует, разумеется. И горе тебе, если ты замешкаешься, не успеешь включить ракетный пистолет и отскочить в сторону.

У меня словно все кости были переломаны, в голове гудело, и почему-то казалось, будто нижняя челюсть скособочена. Я тронул её рукой – нет, челюсть на месте.

Автобус мягко мчал нас по воздушной подушке к жилым корпусам Учебного центра. Мы молчали, не было сил произнести даже один слог. Робин лежал рядом со мной на сиденье, выражение лица у него было, как у Риг-Россо в том кадре, где его вытаскивают из камнедробилки. Сзади сопел и отдувался Антонио – даже он сегодня помалкивал.

Только я подумал, что наша группа хорошо отделалась и особых неожиданностей всё-таки не было, как вдруг – фьфк! кррак!! – и я очутился в воздухе. Я даже не успел вскрикнуть, сердце оборвалось, на миг я увидел свои ноги, задранные выше головы. В следующую секунду, однако, я понял, что лечу вниз, и резко перевернулся. Приземлиться на четыре точки… Мои руки и ноги ткнулись почти одновременно в травянистую землю.

Я лежал на животе и пытался приподняться на руках и не мог. Сладко пахнущая трава вкрадчиво лезла в рот. Я бурно дышал. Неподалёку кто-то из ребят не то стонал, не то плакал. Я увидел: из автобуса, который преспокойно стоял в нескольких метрах на шоссе, вышел инструктор, ехавший с нами. Его-то не катапультировало. Я поднялся, когда он проходил мимо.

– Как настроение, Дружинин?

Видали? Тебе устроили такой подвох, и у тебя же ещё должно быть хорошее настроение!

– Превосходное, – прохрипел я.

Повреждений никто не получил: место для катапультирования было выбрано со знанием дела. И выбросили нас на небольшую высоту. Собственно, это был, скорее, психический тест.

Костя Сенаторов не выдержал его. Этот атлет бил кулаком по земле, лицо его было перекошено, и он все повторял с какими-то странными завываниями: