Помоги проекту - поделись книгой:
– Что у тебя на уме?
– Есть кое-что. Если профессор не подведёт с амальгамой, из тебя, правда, можно будет сделать королеву.
– Неужели?
– Ты получишь горячую любовь новых подданных, – он тщательно очертил группу объектов на карте. – А мои плантации увеличатся ещё в энное число раз.
Женщина с сомнением взглянула на значки, которые выводил маг.
– У тебя уже есть прибыльное дельце, стоит ли рисковать?
– Я не коммерсант, – он поднял бровь. – Я – художник.
– О, вы все так говорите! – женщина расхохоталась. – А сами дурачите людей «музыкальными» лимонами.
– Мои лимоны правда музыкальные! – Ногус вскинул голову. – Я не виноват, что в тебе нет музыки.
– Да её во мне хоть отбавляй, это ты – неважный фокусник!
– Тогда тебе просто повезло. Ты не знаешь, что это такое – быть выжатым лимоном.
Медина соскочила со стола.
– Слушай, а зачем тебе этот помешанный профессор? – развернулась на каблуках. – И, вообще, благотворительность? Один ревущий кусок собора стоит целое состояние! Если так мешают лимоны…
– Не сомневаюсь. Но вряд ли ты поймёшь, зачем мне профессор: нет музыки – нет фантазии. – Он достал из ящика логарифмическую линейку. – Но ты права, наш гений – «с приветом»! – даже не удосужился запатентовать собственные изобретения.
– Так сделай это сам.
– Уже сделал.
Красотка снова хохотнула, обеими руками взбивая волосы:
– А он не догадывается?
– Сам попросил, мол, на кого патент – неважно, главное, чтобы служило людям.
Она подошла ближе:
– А знаешь, что профессор выкинул тогда в дирижабле? Тряс контрактом и говорил, что его подписывал какой-то Жабон!
Спина Ногуса напряглась, и он несколько мгновений сидел без движения, а когда повернулся, на его лице была растерянность.
– Жа-бон? – низкий голос мага дал петуха. – Пуп говорил о Жабоне?
– О Жаке или Жане, – женщина изучала его бескровное лицо, ставшее совершенной восковой маской.
– Всё-таки… встретились! – процедил он сквозь зубы.
– Что? – Медина заглянула сбоку. – Ещё один неудачный трюк?
Иеронимус встал и отошёл к окну, за которым темнела махина дирижабля.
– Когда же он успел? – приложил пальцы ко лбу. – Когда мы были в Берлине… или в Цюрихе? Нет, дьявол! Наверно, тогда в Праге…
– Да кто такой этот Жабон?
– Никто! – его голос натянулся, превращаясь из баса в тенор. – Моя бледная тень! Если… – он сжал кулачки и замолчал, двигая желваками.
– Что, что? – Медина смотрела с нескрываемым любопытством.
Ногус зашагал по кабинету, пиная что-то бесплотное.
– И что же это за человек такой, – она не сводила с него глаз, – что так досаждает нашей знаменитости?
Маг посмотрел отсутствующим взглядом.
– Это… н-не человек… – выдавил, опускаясь на диван.
– Вот так-так! А я всё думала, это ты не человек. То ты есть, то тебя нет, словно «Летучий
Иеронимус глядел прямо перед собой.
– Кажется, – начал неровным голосом, – мы были знакомы ещё перинатально.
– Какая ещё Наталья? – красотка поморщилась.
– До рождения, Боже мой!
– Да как это может быть? – она подвинула стул, садясь напротив.
– Я же говорил, в тебе нет музыки, – пошутил маг мрачно. – Может, может быть ещё и не такое.
– Ну, и кто этот ужасный Жабон? Расскажи скорее!
– Мы… – он сглотнул, – вместе росли.
– Вы, что, жили по соседству? – Медина уставилась на капельку, выползшую на выпуклый, с глубокими залысинами, лоб.
– Нет, он… он… – первое слово прозвучало басом, второе тенором, третье дискантом. – Он… мой брат…
Маг поднялся, прошёл к столику с графинами, плеснул в стакан с толстым дном, но так и не тронул.
– Ты никогда не говорил, что у тебя есть брат, – Медина повернулась в пол-оборота.
– Сначала он был крохой, и я за ним ходил, как за своим младшим братом. Потом подрос, и я помогал ему во всём, а потом…
– Что, что потом?
– Он перерос меня и стал… старшим!
– Вот так номер! – усмехнулась красотка. – Что, родным?
– Да, – убито выдохнул Иеронимус. – Родным, родным, родным! – повторил с горечью.
– Но если вы родные братья, почему вас по-разному зовут?
Словно не слыша её слов, мужчина принялся ходить взад-вперёд по комнате, сжимая и разжимая худенькие кулачки.
– Стоит мне только подумать о чём-то, Жабон уже это делает! Стоит куда-то пойти, Жабон уже маячит впереди на дороге! Стоит услышать музыку, а она уже урчит у него в желудке! Найдёшь что-то новое – смеётся, что устарело… Всё стоящее тут же забирает, даже самый ничтожный огонёк, искорку, и ему всё мало, мало, мало!
Он запрокинул голову, его руки не находили себе места.
– Ну, ну, дальше, дальше! – Медина с наслаждением наблюдала, как патрон корячится, стоя перед ней.
Ногус с каким-то болезненным упоением продолжал свой монолог, где каждое слово играло в «классики» или скакало через ступеньку вверх-вниз, но до родного баса так и не опускалось.
– У него какой-то дьявольский нюх, которого у меня нет. То он внутри меня, будто я его проглотил, то пожирает со всеми потрохами!
– Ого, – Медина хохотнула. – Вы с вашим братцем прямо Отелло и… Клеопатра!
– Вертит мной, как вздумается, забирает всё по-настоящему ценное, а мне эти проклятые лимоны… Я уже смотреть на них не могу, меня от них воротит, а они всюду, всюду, всюду!
– А я думала, лимоны тебе нравятся, – в её голосе слышалось разочарование. – Да и кем бы ты без них был, кроликов из шляпы вытаскивал?
Иеронимус вспомнил, что он не один, – отвернулся к окну и застыл, устремив взгляд на дирижабль.
– Ну, удивил, Иероша! – Медина отцепила игуану от портьеры. – Давай, пожалуйся ещё, пусть мой малыш Карафа узнает, какой ты слизняк!
– Не-ет, – пробасил Ногус, сжимая кулачки. – Хватит!
– Ну и славно, – она прижалась к ящерице щекой. – Хоть голос к тебе вернулся.
Из лаборатории разнеслось переливчатое пение органа, приглушённое стенами и перекрытиями.
– О, Мальбрук в поход собрался! – красотка хохотнула. – Похоже, пора и мне отчаливать.
Мелодия, сыгранная профессором, ушла в пространство, прокладывая маршрут нового путешествия. Якоб стремился прочь от людских душ и наметил для визита область ненаселённую, далёкую, затерянную в волнах эфирного океана. Незамысловатые души моллюсков, рыб и кораллов были ему ближе, нежели изощрённые в интригах и обманах сердца людей.
Генератор случайных нот зажужжал, перемещая внутреннее тело профессора в первый слой «пустоты», и он помчался, наводя трепет на сказочных обитателей, спешивших укрыться по своим легендам и сагам.
В глубине эфирных вод Пуп искал успокоение среди промытых океаном фантазий морских обитателей. Прохладные, отливающие чешуёй сельдей стаи грёз напоминали ему серебряную сень над пещерами мудрых пустынников. Может, и ему следовало стать отшельником, удалиться от людей и не терзать себя напрасными надеждами.
Меняя фокусное расстояние и частоту видения, Якоб пронзал мириады рыбьих грёз, вдохновляясь их полным покоем и бесстрастной созерцательностью. Никакой научной пользы такие гонки не имели, но сердечную боль требовалось как-то заглушить. В очередной раз став жертвой собственных иллюзий, он ни за что не хотел разочаровываться в любви. Потерять такую надежду значило перестать искать чудесное, сияющее крыло.
После недавнего заблуждения ему даже стало казаться, что крыла и не было вовсе, а рассеянная в эфире лучистая пыльца – след погибшей звезды, погибшей так же нелепо, как и его неразделённое светлое чувство.
О, с какой ясностью Пуп осознал, что в мире нет ничего страшнее несчастной любви, этой мучительной душевной болезни! Ведь когда человек влюбляется всем сердцем, в действие приходит всё самое лучшее, чем его одарила природа. И таланты, и способности, и горячее честолюбие, и искренняя вера в себя заодно с надеждами всех будущих, ещё не рождённых поколений детей – всё это сливается воедино, чтобы внезапно оказаться не у дел. И тогда освободившуюся территорию занимает отчаяние, не оставляющее рассудительности места, отчаяние, вынуждающее несчастных влюблённых терять голову, а иногда и весь привычный мир.
По злой иронии судьбы так происходит лишь с теми смелыми сердцами, кто полностью, безоглядно отдаются во власть чувства. Но как разъяснить им, этим героическим сердцам, что отчаяние не безгранично, что оно только вводит в заблуждение, на деле владея лишь пядью эфирной территории человека. А душа – она всеми своими просторами продолжает жить и надеяться. И люди ещё ослеплёны болью, а сердце уже различает там, вдалеке, на самом горизонте, мерцающие лучи счастья. Счастья, которое обязательно встретится на пути. Но как пронзить эту чёрную завесу заранее, как избежать непоправимости? Нет, он во что бы то ни стало отыщет крыло и просветит эти несчастные головы, эти отважные сердца, покажет, что беда не всесильна. О, сколько настоящих героев чувства можно будет спасти!
Пуп пролетел мимо мыслей осьминога, тут же спрятавшихся в половинки кокосового ореха, которые осьминог тащил, предохраняясь от чужих, неудобных намерений. «Эй, приятель, где же твоя защита?» – словно спрашивал моллюск у профессора.
Да, у него не было никакой защиты, кроме доброты. И здесь, в тонком мире, она испускала лучи, видные на бесконечном расстоянии, лучи, которые сам Якоб не замечал и замечать не имел права, но которые принимало и понимало пространство вокруг. О, если бы он посмотрел на себя со стороны, то увидел совсем не то, что привык видеть в зеркале, – он бы запрыгал от радости, он бы не поверил глазам: всё, что нашёптывали ночные голоса, было таким обманом!
«Вот, – подумал Пуп уже о другом, оглядываясь назад, – люди считают осьминога простейшим беспозвоночным. А сами порой делают глупости, например, носятся, сломя голову, забыв надеть шлем!»
Скоро рыбьи грёзы стали редеть, и начались фантазии деревьев, сигнализируя, что он пролетает над каким-то одиноким клочком суши. Гондола, уловив желание передохнуть, стала снижаться, и вскоре из-за облаков показался небольшой лесистый островок.
Нежно-зелёная листва двигалась со вздохом единого живого существа, и, вглядываясь в деревья, окружившие его со всех сторон, профессор не мог избавиться от чувства, что лес тоже смотрит на него. Здесь было удивительно спокойно, и его недавние волнения тоже улеглись. Оставив гондолу на опушке, он пошёл пешком.
Вскоре на пути возник ручеёк, речь которого, чистая и прозрачная, привела к старой ольхе. Усевшись под ней, Пуп задумался о том, как такой тихий островок смог сохраниться в этом бушующем мире желаний, – даже бабочка, порхавшая перед его лицом, несла на своих узорчатых крыльях умиротворение и покой.
По старой привычке он попытался бабочку поймать, когда неожиданно кто-то пощекотал его спину. Якоб вскочил, озираясь по сторонам, но никого не увидел. Постояв в нерешительности, он сел, вновь привалившись к дереву, и вдруг чьи-то ласковые руки обняли, а ствол ольхи потеплел, становясь податливым и нежным.
Профессор резко обернулся и тут же встретился взглядом с глазами, смотревшими сквозь кору дерева. Глаза эти, немигающие, огромные, блестели откуда-то из таинственной, волокнистой его глубины. Зелень рощи меркла в их изумрудном свете, и он замер, как сидел, с вывернутой назад головой.
Прошелестел тихий смешок, и сквозь кору выступило насмешливое девичье лицо. Лицо это, с приставшей к щеке прядкой иссиня-чёрных волос, было нежно-фисташковым, с очень гладкой кожей.
Пуп невольно отпрянул, разглядывая лукавое и одновременно детское его выражение. Лицо то сливалось с корой, то снова появлялось, будто дриада не решила, показаться незнакомцу целиком или спрятаться обратно в дерево.
Якоб выглядел настолько растерянным, что нимфа покинула своё убежище, являя стройную фигурку, облачённую в бежевую тунику. Её глаза сверкали, густые волосы рассыпались по плечам. Она как две капли воды походила на тех красавиц, которых древние греки изображали на стенах лесных святилищ. На шее у неё висел крошечный серебряный колокольчик, а в руке был прутик, которым она туда-сюда помахивала. Улыбнувшись, девушка легонько хлестнула им гостя и скакнула в заросли.
Несколько мгновений Пуп стоял неподвижно, словно прутик заставил его пустить корни, но звон колокольчика, как чудесный магнит, потянул за собой.
Это напоминало игру «замри-отомри»: каждый раз, когда дриада, появляясь из зелени, стегала Якоба прутиком, его руки и ноги деревенели, пока колокольчик не давал сигнал пускаться вдогонку.
Преследование длилось довольно долго, и в какой-то момент ему удалось настичь проворную нимфу. Но та подскочила и повисла в воздухе, словно взлетела на невидимых качелях. Её волосы разметались, а подол приоткрыл гладкие, стройные ноги. В тот же миг разнёсся громовой раскат, и молния, сверкнув, прочертила над поляной ослепительную, густую ветвь.
Профессор испугался, что очаровательная чудачка сейчас погибнет, и в отчаянье простёр к ней руки. Но та только рассмеялась, продолжая танцевать в хлёстких струях ливня, словно у неё выросли крылья. А он смотрел, затаив дыхание, не в силах оторваться от удивительного зрелища.
Поделиться книгой: