Лес за стеной

ЖНЕЦ АННА

ЛЕС ЗА СТЕНОЙ

Пролог

Послушайте. Меня зовут Магграх, и я никогда не видела землю. Я имею в виду ту землю, которая даёт урожай и крепко пахнет навозом. Или пыльную дорогу, разбитую колёсами грузовиков. Сухую или напитанную дождём. Любую. Не знаю её текстуру, вкус, запах. Как могу только представлять аромат полевых цветов, шелест трав, солнечные отсветы на воде, тени от деревьев. Кое-что я видела в книгах. В тех, что украла из библиотеки отца и спрятала в тайнике под старыми половицами. Если книги найдут, если узнают, что монахиня из разрушенного храма перед смертью научила меня читать…

Я сижу на диване с любимым томиком стихов на коленях, и часы над головой размеренно тикают. Даже если отец или брат вернутся с молитвы раньше, я готова: читая, прислушиваюсь к уличному шуму и не перестаю следить за временем. В доме никого, и я точно знаю, что успею положить своё сокровище обратно в тайник, едва заскрипит, открываясь, входная дверь. А если не успею, красный шерстяной плед перекинут через подлокотник дивана не просто так. В случае опасности я заверну в него книгу. Это займёт не больше секунды.

Я читаю по слогам, а значит, медленно, и в основном разглядываю картинки. Перелистываю засаленные страницы, и сердце колотится. С каждым движением часовой стрелки меня сильнее подташнивает. Пальцы такие влажные, что приходится вытирать салфеткой.

Ирма — монахиня из разрушенного храма — называла меня способной. Я помню круглые глаза и седые волосы, за которые её тащили на площадь к столбу позора. Помню камень в руке отца. Никогда я не оставлю книгу на диване, даже чтобы отлучиться в туалет, — уберу под половицы, какое бы время ни показывали часы.

В нашем городе не встретишь цветов. Ни садов. Ни парков. Ни пучка травы. Не увидишь даже маленького растения в горшочке на подоконнике.

Говорят, так было не всегда. Говорят, однажды люди испугались — вырубили деревья, осушили озёра, разорили разбросанные по городу клумбы, землю же закатали в асфальт. И теперь мы живём в лесу, но в лесу особенном: у деревьев здесь стволы из стекла и бетона. Эти деревья вырастают из асфальтового поля и, сверкая на солнце, царапают крышами облака.

Стоя у окна на сороковом этаже, можно увидеть настоящий лес, обнесённый четырёхметровым кирпичным забором. В этом заборе есть дверь — узкие металлические ворота с одним электронным замком и десятком простых, механических, но таких же надёжных. Иногда эта единственная дверь открывается. Бывает, даже несколько раз за вечер. Во время комендантского часа. Когда женщин и девочек нет на улице.

Мой отец служит Серапису. Это бог с человеческим телом и головой быка, жестокий и беспощадный. Глаза у него красные, как тот плед, который я всегда держу под рукой, читая. Как отметины от палки на спине моей несчастной сестры. Как родимое пятно у меня на шее.

Как у всякого служителя культа, у моего отца есть Ключ — плоский кусочек пластика, который он достаёт из потайного кармана и прикладывает к светящейся панели на запретной двери. Но, конечно, этого недостаточно, чтобы ворота открылись. У жрецов и охотников целый чемоданчик ключей всевозможных форм и размеров.

Ходят слухи, что в лесу обитают чудовища. Говорят, проникнув в лес, чудовищем становишься ты. Что кирпичная стена нас защищает. Ложь. Теперь я знаю, чего боится отец. Знаю, что так яростно скрывают служители культа. Что заставило наших предков вырубить деревья, осушить озёра. И зачем каждый миллиметр земли тщательно спрятали под асфальтом.

Глава 1

Нижний мир. Ахарон. Один из слоёв реальности.

— Что ты задумала? — я хромала за сестрой, боязливо озираясь.

Туфли гремели по асфальту и казались орудиями пыток. Я чувствовала себя подкованной лошадью. Жёсткая колодка сжимала ступни. Высокие, пусть и устойчивые каблуки держали голени в болезненном напряжении. Все мы — и молодые незамужние девушки, и матери семейств — носили такую обувь: тяжёлую, неудобную, в которой при опасности нельзя убежать и которая отбивает желание выходить из дома надолго.

Судя по лихорадочному румянцу на обычно бледных щеках, сестра задумала глупость. Её чудовищные туфли оглушительно стучали в такт моим, но ни мозоли, ни даже кровь из этих самых мозолей не могли остановить Раххан, когда впереди маячила цель. А вот я готова была повернуть назад в любую секунду.

— Куда бы ты ни спешила, пожалуйста, давай отдохнём! — со стоном я привалилась к фонарному столбу и извлекла кровоточащую ногу из тисков колодки.

— Комендантский час, — напомнила сестра.

Две стрелки на башне Быка показывал без четверти шесть.

— Хочешь сказать: мы не справимся до восьми? — я посмотрела на свои мозоли и едва не расплакалась.

— Я тебя не держу, — сказала Раххан. — Если не хочешь увидеть чудо…

Чудо я увидеть хотела, потому со слезами натянула обувь и, хромая, поплелась за сестрой.

К вечеру улицы пустели. Заходящее солнце бликовало в окнах высоток. На каждой второй стене нас преследовало схематичное изображение быка, объятого пламенем. На каждой первой — красное око Сераписа, неусыпно наблюдающего за своими рабами. Мрачные и суровые статуи заменили срубленные деревья. Каменные глаза без зрачков казались неприятно зрячими.

— Быстрее, Магграх! Быстрее!

Я принялась догонять сестру, лишь бы отвлечься от неуютного ощущения слежки. Залитые закатным светом фигуры казались готовыми ожить и броситься следом.

Раххан обернулась и посмотрела на меня с раздражением. Глядя на лицо сестры, я всякий раз думала о её бровях, о том, как могут эти тонкие, идеально изогнутые линии так красочно выражать эмоции.

Раххан на пять лет меня старше, а значит, в этом году, самое позднее в следующем, отец выберет ей жениха. Будет ли он любить её брови так же? Поймёт ли, насколько те совершенны?

К моему безграничному облегчению, мы оставили площадь Палачей за зубцами домов и направились к рынку, свернувшему работу ещё в полдень. Сегодня, впрочем, как и всегда, я была не готова наблюдать угрожающе торчащий из камней столб с болтающимися и звенящими на ветру цепями. Мне казалось: нет ничего, что я бы ненавидела больше.

Оранжевый свет стекал по небоскрёбам, сами же они отбрасывали на пустые прилавки рынка зловещие тени. Под ногами захрустела яичная скорлупа. Нос забила гремучая смесь запахов: тухлая рыба, гнилые фрукты — и то, и другое привозили из свободных стран, нередко испорченным. Селёдку с мутными глазами и рыхлым брюхом. Мятые персики в болезнетворных шариках ваты.

«Какое чудо я могу здесь увидеть?»

Сестра взмахнула руками, поскользнувшись на раздавленной сливе. Удержала равновесие и с ещё большей решимостью устремилась вперёд, словно ноги у неё не болели. Улучив минутку, я рухнула на скамейку за одним из грязных прилавков.

И тут же раздалось сердитое:

— Магграх! Пошевеливайся!

Как оказалось, опустевший рынок не был конечной остановкой. Бросив на меня взгляд из-под нахмуренных бровей, сестра нырнула в подворотню за торговыми рядами.

С непонятным волнением я подумала, как близко мы сейчас к лесу. К Настоящему лесу. Два квартала — и дома закончатся, вездесущий асфальт упрётся в забор, за которым шумят, переговариваясь, деревья.

Окраина города считалась местом небезопасным. Фонарей здесь было меньше, грязи больше. Ветер гонял по колдобинам порванные бумажные пакеты, царапался об осколки бутылок на обочинах. Дома не тянулись вверх, а растекались вдоль дорог, подобно мусорным кучам у ног титанов. Захватывающие дух небоскрёбы, монструозные башни из красного кирпича и даже всевидящие глаза Сераписа остались позади. За рынком начинались негласные владения воров, мошенников и прочих мерзавцев — место настолько гиблое, что Великий Бык махнул на него рукой.

Что сестра здесь забыла?

Асфальт под ногами был заплёван жевательным табаком и усеян окурками. Стараясь не греметь проклятыми туфлями, я с трудом догнала Раххан и вцепилась в её ладонь, тревожно оглядываясь.

— Время, — напомнила я шёпотом. — Не забывай о времени. Мы зашли слишком далеко. Мне тут не нравится.

Я проводила взглядом разбитый фонарь. Лампочка уцелела, но плафон стал похож на луну, от которой откусили кусок. Раххан затащила меня в проход между бараками.

Там нас уже ждали.

Вскрикнув, я вцепилась в сестру. Поморщившись, Раххан отодрала от себя мои пальцы.

В тупике, которым заканчивался проход, стоял гигантский ворон — так мне показалось сначала. На самом деле это был мужчина в чёрном плаще и капюшоне, надвинутом на глаза, — иноверец из Союза Свободных Стран, что отвергли учение великого рогатого бога. Нашивка на груди — предельно упрощённое изображение весов — указывала, что перед нами не бандит и даже не обычный лавочник, а чужеземный торговец. Ткань его просторных одеяний топорщилась: под плащом незнакомец что-то скрывал.

Он поднял голову. Из темноты под капюшоном, где я тщетно пыталась разглядеть лицо, вырвалась струя дыма.

— Всё-таки пришла, — прохрипел свободный, поднося сигарету к невидимым во мраке губам.

Раххан напряглась и нащупала мою ладонь:

— Принёс?

Судя по звуку, чужестранец усмехнулся. В темноте под капюшоном сверкнуло золотом. Должно быть, зуб.

Я попятилась. Происходящее пугало. Раххан тянула меня вперёд, я же упиралась изо всех сил, но тут полы плаща распахнулись, и мы с сестрой ахнули. Из груди в горло, а затем и по всему телу растеклась щекотная волна пузырьков.

— О Всесильный, это же…

Внутри трепетало. Я поняла, что завороженно тяну руку и едва дышу. В маленькой коробке с прозрачной передней стенкой…

Чужестранец запахнул плащ и оскалился. Снова сверкнул золотой зуб.

— Сначала плата.

Чтобы коснуться увиденного, я бы продала душу, но самое удручающее в этом и заключалось: ничего, кроме души, у меня и не было.

— Можно посмотреть ещё раз?

Сердце колотилось. Пальцы покалывало. Тело сделалось лёгким, невесомым, словно там, за оболочкой из кожи, был воздух. А ещё там была струна, о наличии которой я не подозревала и которая, потревоженная, теперь пронзительно, просяще звенела.

Незнакомец покачал головой и повторил:

— Плата.

Увиденное стоило и наших гудящих, сбитых в кровь ног, и страхов, которых я натерпелась в этих глухих переулках, и даже риска не успеть домой до комендантского часа. Оно стоило всего. Но ни у меня, ни у Раххан не было и ломаного гроша, чтобы заплатить за возможность подержать в руках чудо.

В огорчении я топнула ногой, словно пятилетняя девочка, которой в этот момент себя почувствовала. То, что чужеземец прятал за пазухой, было мне необходимо до зуда в пальцах. И, судя по выражению лица, сестре — тоже.

— Я заплачу, — сказала Раххан. Поджала губы и решительно вскинула подбородок. — Магграх, подожди за углом.

— Я…

— Ступай!

— Но у тебя нет денег!

— Пожалуйста!

Я попятилась, по-прежнему ощущая за рёбрами колебания странной, пронзительно звенящей струны. Невидимая нить тянулась по воздуху, соединяя сердце и то удивительное, что было безжалостно скрыто чужой пыльной тканью.

Перед тем как завернуть за угол, я успела заметить, как упал с головы незнакомца капюшон. Там, где я ожидала увидеть лицо, его не оказалось: голова мужчины была замотана чёрными тряпками, открытыми оставались только глаза и рот. Масленый взгляд и похотливо изогнутые, лоснящиеся от слюны губы.

Оглянувшись, сестра кивнула, и я скрылась за поворотом.

Кирпичная кладка за спиной была холодной и шершавой. Я стояла, зажмурившись и заткнув уши. Считала до ста и обратно. Колени тряслись. С крыши капало. Рядом в куче отбросов копошились крысы. В трущобах всегда было чем поживиться. Гробовщики и стражи Сераписа сюде не совались. Трупы убитых лежали в подворотнях неделями.

Спустя вечность сестра сжала мои ладони и отвела от ушей. Обняла, и мы стояли так, пока вечерний воздух холодил мои влажные щёки. Потом Раххан отстранилась.

— Восемь часов, — сказала она.

Глава 2

Возвращались медленно — боялись привлечь внимание стуком каблуков. Чудо, обошедшееся ей так дорого, Раххан убрала в холщовую сумку, с которой обычно ходила на рынок за продуктами к ужину. Солнце горело между золотыми рогами Сераписа — грандиозной статуи, взирающей на город с двадцатиметрового постамента.

— Оно того стоило? — спросила я, боясь взглянуть на сестру.

Раххан прижала сумку к груди и нежно погладила. Она молчала с тех пор, как мы оставили позади злополучный тупик.

— Теперь ты не выйдешь замуж.

Раххан смотрела вперёд. Хотелось взять её за руку, но я не решалась.

— Если женихи от тебя откажутся, если ты навсегда останешься в отцовском доме… — меня передёрнуло, — они… отец и брат… ты же понимаешь… они сделают твою жизнь невыносимой. Или даже…

«Я не буду об этом думать».

Пальцы смяли холщовую ткань.

— Она со мной говорила, — глухо прошептала сестра и закусила губу. Кожа на лбу собралась складками.

— Она?

— Да.

Я нахмурилась:

— Кто — она?

Раххан повела плечом:

— Не знаю. Она.

— И как она выглядела?

Сестра промолчала.

Солнце опускалось к ногам Сераписа, готовое исчезнуть за постаментом. Тени на асфальте удлинялись.

— Я её не видела, — сказала Раххан, когда я решила, что сестра не ответит.

— Она приказала тебе достать это? — я кивнула на сумку.

Раххан покачала головой:

— Нет. Ты не понимаешь.

Я и правда не понимала, но больше не приставала к сестре с расспросами: та рассказывала ровно столько, сколько считала нужным, и сейчас не была настроена на беседу.

Мы шли и шли, слишком погружённые в мысли, чтобы быть осторожными. Раххан прижимала к себе сумку бережно, даже благоговейно, словно несла младенца. Хотелось развернуть ткань и снова взглянуть на чудо, но просить об этом казалось неправильным.

«Отец нас убьёт».

Я представила, как забираюсь в машину: открываю дверцу отцовского пикапа и опускаюсь на скользкое кожаное сидение. Стискиваю руль влажными пальцами. Давлю на педаль. Колёса начинают вращаться, и горящая полоса заката над пустынной трассой — единственной, ведущей из города, — приближается, а красные башни, суровые статуи, бликующие свечки из стекла и бетона отражаются в зеркале заднего вида, маленькие, далёкие.