На пересечении (СИ)

Меккаира нашли в сиротском приюте, где он своими огненными фокусами нагонял страх на духовных целителей. Силы свои мальчик не контролировал, поэтому, когда Пустынные Джинны прибыли с выступлением, основатель приюта передал ребенка им. Теперь же актеров вновь стало тринадцать, но Гимиро упрямо отказывался в это поверить до тех пор, пока не найдется хотя бы одно доказательство.

Инхир Гамель проводил юношу усталым взглядом. Он так и не сомкнул глаз за эту ночь, отчего темные круги легли на его лице, словно затертые чернильные пятна. Грубо выругавшись, начальник стражи принялся мерить шагами комнату, лихорадочно соображая, что же ему делать дальше. В этом паршивом городишке он сам был всего лишь приезжим, который удачно пристроил задницу благодаря своей предрасположенности к магии. В противном случае Двельтонь не удостоил бы его даже взглядом.

Долгие годы Гамелю приходилось выслуживаться перед Родоном, чтобы зацепиться в городе и заполучить свою должность. У Инхира не было ни фамилии, ни связей, ни каких-то выдающихся знаний, отчего единственным шансом удержаться здесь была магия. Максимум, что светило Инхиру, являвшемуся сыном охотника, это продолжить отцовское ремесло и раз в полгода мотаться по ярмаркам в надежде продать добытые шкуры да рога.

По счастливой случайности Родон лично стал свидетелем того, как двадцатилетний Гамель разругался с заезжим магом, и, когда тот хотел применить колдовство, чтобы наказать Инхира, юноша попросту блокировал его силы нелепыми взмахами рук. Поначалу Двельтонь не оценил его умение по достоинству, но рыжий парнишка всё привлек его внимание. Родону показалось, что неплохо бы иметь такого горе-волшебника среди своих солдат. Более опытные маги подтвердили предрасположенность Гамеля к колдовству, после чего феодал лично оплатил его обучение.

Надо признаться, Инхир не оправдал его ожиданий, так как смог освоить лишь «Магическую Печать», временно лишающую противника колдовских сил. Никакие другие заклинания Гамелю не давались, а стихийное колдовство и вовсе приносило ему вред. Во время одной из тренировок юноша едва не сгорел заживо. Это разочарование неприятной трещиной легло в отношениях между Родоном и Инхиром, что феодал даже не считал нужным скрывать.

Не нравились Гамелю еще несколько черт смотрителя города: поучать, язвить и крайне редко выражать благодарность. Родон был скуп на похвалу, зато в случае неудачи готов был спустить шкуру с любого. Будучи по характеру вспыльчивым и горячим, Гамель с невероятным трудом усмирял свой пыл. Любое пренебрежение со стороны Родона он воспринимал болезненно остро, и в последние годы их отношения окончательно обострились. Быть может, небеса наконец услышали его молитвы и откликнулись, ниспослав на город проклятого чернокнижника.

Выпив немного холодной воды, чтобы взбодриться, Гамель обмакнул перо в чернила и принялся составлять письмо, адресованное Дарию Кальонь. История с ведьмами могла показаться этому человеку весьма занятной, поэтому начальник стражи не скупился на додуманные подробности.

Тем временем в замке Двельтонь одна юная особа тоже сидела за письменным столом, сжимая в пальчиках гусиное перо. Она вновь и вновь пыталась сложить свои мысли в стихи, но написанное казалось ей то слащавым, то неправдоподобным, то попросту глупым. Мысли девушки были обращены к любимому, с которым она по воле злой судьбы оказалась разлучена. Стихи должны были отразить всю глубину ее чувств, но в итоге с кончика пера сорвалась чернильная клякса, которая безобразно расползлась по невинной белизне листа.

— Вот же! — сердито воскликнула Найалла и отложила перо.

Она поднялась с места и начала прогуливаться по комнате, то и дело останавливаясь у окна. На главной площади людей практически не осталось, и девушка могла наблюдать за тем, как разбирают возведенный костер. История о ведьмах Окроэ не на шутку испугала ее, и она совершенно не понимала, как отец мог поддерживать это чудовищное семейство.

Узнав, что колдунья будет жить в замке, Найалла собралась было идти к Родону, чтобы отговорить его от этого безумия. Однако, когда кормилица сообщила, что вместе с семьей Окроэ в замке будет проживать доктор Эристель, гнев Найаллы мигом улетучился. Теперь девушка мечтала поскорее увидеть своего возлюбленного, и она готова была терпеть в своем доме хоть зловонного тролля, если это позволит ей находиться рядом с Эристелем.

Разумеется, суровая кормилица радости Найаллы не одобряла. Она настрого запретила юной Двельтонь лишний раз заговаривать с доктором и уж тем более искать с ним встреч. Дарайа упрямо повторяла, что своими легкомысленными действиями девушка может навлечь на свою семью позор, и ее отец попросту сгорит от стыда.

— Благородной даме не пристало стеречь мужчину, словно паук — добычу! — ворчала Дарайа. — Где это видано, чтобы девушка выпрашивала внимания, мельтеша перед своим возлюбленным, как глупая мышь перед объевшимся котом?

— Так паук или мышь! — не выдержала Найалла. — Ты уж определись, моя дорогая кормилица. И вообще, твои сравнения неуместны: к доктору Эристелю я совершенно равнодушна.

— Да-да, так равнодушны, что хватаете его глазами с такой силой, что чудом не мнете на нем одежду!

— А ты старая и завидуешь, что я молодая и красивая! — с раздражением выпалила Найалла. — Оставь меня одну, если не можешь держать свои ядовитые замечания при себе.

Кормилица подчинилась, а девушка, дождавшись, когда дверь за ней закроется, снова принялась за стихи. Строчки по-прежнему не желали складываться, поэтому в тяжелых творческих муках Найалла провела почти два часа.

Когда Дарайа вновь постучалась в дверь, чтобы позвать Найаллу к столу, старшая Двельтонь вдруг осознала, что скорее всего на трапезе будет присутствовать и Эристель. Мысленно рассердившись на себя за свою недогадливость, девушка бросилась в гардеробную, желая выбрать самое лучшее платье. Она хотела поразить лекаря своей красотой и женственностью, но почему-то именно сегодня все наряды ей внезапно разонравились. Девушка металась по комнате, не в силах выбрать из дюжины новеньких платьев самое лучшее. Ей казалось, что в одном она слишком полная, в другом — недостаточно соблазнительная, в третьем — и вовсе бесцветная моль. В итоге девушка выбрала светло-розовое платье и, покусав губы для придачи им яркости, едва ли не бегом поспешила в обеденную. Пожилая кормилица с трудом за ней поспевала, сердито причитая, что небо прокляло господина Двельтонь, наслав на него кару в виде такой неугомонной дочери.

Разрумянившись и тяжело дыша, Найалла вошла в обеденный зал, где уже присутствовали Родон, Арайа, доктор Клифаир, Лархан Закэрэль и Эристель. Младшая Двельтонь жалась к отцу и казалась такой смущенной, что старшая сестра мысленно позлорадствовала, подумав о том, что Арайа в ближайшее время уж точно не сможет с ней конкурировать. Найалла вежливо поприветствовала каждого гостя улыбкой, но взгляд, адресованный Эристелю, был заметно нежнее, отчего кормилица сердито поджала губы.

За столом говорили в первую очередь мужчины, и тема их разговора опять-таки посвящалась многострадальной семье Окроэ. Найаллу подобное несколько раздражало, так как она надеялась, что все внимание будет направлено на нее. Она отчаянно ловила взгляды Эристеля, но тот оставался скуп на эмоции и своим равнодушием мог состязаться с амфорами, что украшали зал.

Арайа, напротив, старалась вообще не смотреть в сторону северянина, отчего уткнулась взглядом в тарелку и совсем не поднимала головы.

Когда доктор Клифаир заговорил о том, что господин Окроэ после полученных травм так и будет хромать до конца жизни, Эристель бросил на старика быстрый взгляд, словно желая убедиться, что тот шутит. Он даже приоткрыл губы, решив что-то возразить, но в итоге счел нужным воздержаться от комментариев.

Родона, в свою очередь, всё больше тревожила накалившаяся ситуация в городе. Ему пришло уже несколько писем с просьбой одуматься и не губить свою жизнь во имя проклятой ведьмы. Впервые господин Двельтонь не был уверен в завтрашнем дне, и собственный замок теперь представлялся ему роскошной тюрьмой, за пределами которой его могли попросту растерзать. Разговоры о семье Окроэ вызывали у него все больше сомнений, и он наконец решил озвучить свою мысль вслух:

— Господин Закэрэль, неужели нет никакой возможности выяснить, кто пользовался книгой, найденной в доме Окроэ, в последний раз?

Маг чуть нахмурился, пытаясь найти более достойный по смыслу ответ, нежели «Это не в моих силах».

— Я бы рекомендовал пригласить в город мудрецов гильдии Аориана, чтобы каждый мог предложить свои варианты, — наконец произнес Лархан. — Ситуация складывается щепетильная, поэтому чем больше светлых колдунов выскажется в вашу поддержку, тем лучше.

— Я уже разослал письма, но эти почтенные маги прибудут не раньше, чем через три дня. Единственный, кто сумеет оказаться здесь утром — маг семьи Кальонь.

— Сей напыщенный индюк не может отличить проклятье от карточного фокуса, поэтому рассчитывать на этого почтенного господина я бы не стал, — Лархан устало вздохнул. На самом же деле Закэрэль и «напыщенный индюк» недолюбливали друг друга еще с детства. В то время как Лархан интересовался в первую очередь магическим врачеванием, маг семьи Кальонь изучал боевые заклинания. Долгое время оба стремились осмеять способности другого, пока Закэрэль внезапно не утратил интерес ко всему мирскому и не уехал жить в лес.

Услышав слова Закэрэля, доктор Клифаир заметно помрачнел.

— Но мы не можем сидеть сложа руки все это время, — произнес он. — Репутация господина Двельтонь находится под угрозой, поэтому я предлагаю провести обыск в каждом доме нашего города с целью обнаружения каких-либо темных предметов.

— Господин Эристель, как считаете? — Родон нарочно обратился к северянину, желая посмотреть на его реакцию. Если этот лекарь был виновен в том, в чем его подозревали, провокационная идея Клифаира никак не могла ему понравиться.

Эристель отложил столовые приборы, и Найалла ободряюще улыбнулась ему, решив, что так мужчина почувствует себя увереннее.

— Боюсь, что обыск еще больше разгорячит горожан, — задумчиво произнес северянин. — Посудите сами: во-первых, ни одному человеку не нравится, когда вторгаются в его дом, а, во-вторых, вы сдерживаете горожан только их собственными сомнениями. В свою очередь, обыск укажет на то, что у вас нет доказательств невиновности семьи Окроэ, и вы вслепую ищете, на кого бы свалить преступление.

— Господин Эристель совершенно прав, отец, — начала было Найалла, желая поддержать лекаря, но Родон жестом заставил ее замолчать.

— Продолжайте, — произнес он, не сводя взгляда со спокойного лица северянина. — Я хочу знать, как бы поступили вы, чтобы спокойно пережить эти три дня?

Эристель чуть помолчал, подбирая правильные слова, а затем задумчиво сообщил:

— До момента, когда приедут мудрецы, я бы сообщил толпе, что у меня есть анонимный свидетель, который видел, как книгу в дом семьи Окроэ подложили. Вам всего лишь нужно выиграть время и бросить собаке что-либо, чтобы она перестала лаять. Не суть важно, будет ли это свиная кость или палка, главное, что собака занята.

— Не поверят, — Родон отрицательно покачал головой.

— Но и не проверят, — настаивал Эристель. — Анонимные свидетели на то и нужны, чтобы никто о них так и не узнал. К тому же мне крайне любопытно, почему столь могущественные ведьмы, коими выставили женщин Окроэ, хранят под матрацем одну-единственную книгу? Для колдовства, как и для приготовления лекарств, наверняка требуется что-то еще. Разве не так, господин Закэрэль?

— Верно, — маг утвердительно кивнул, уже догадываясь, к чему клонит северянин.

— Не означает ли это, что предмет чернокнижника действительно могли подложить, чтобы история обрела связь? — Эристель вопросительно посмотрел на Родона. — Мне кажется, что дело даже не в ведьмах, а в осознанном желании некоего человека или даже группы опорочить семью Двельтонь.

— Полагаете, что мне нужно было отказать Окроэ в помощи? — нахмурился феодал.

— В случае отказа вас бы обвинили в равнодушии, едва бы выяснилось, что казненная невиновна. Таким образом при любом раскладе вы теряете уважение своих горожан.

— И что же вы предлагаете?

— Лгать и тем самым тяуть время.

— А вы, господин лекарь, часто лжете? — поинтересовался Клифаир.

— Я предпочитаю молчать. Молчание крайне трудно обратить против себя, а вот неверно подобранное слово может выйти говорящему боком.

— И тем не менее господину Двельтонь вы советуете лгать? — настаивал старик.

Эристель чуть улыбнулся:

— Я советую ему защищаться. Люди готовы назвать добром все, что имеет красивое оправдание: сражение во имя мира, убийство во благо живых, разруха во имя очищения. Не важно, насколько правдива эта причина, главное — хорошо звучит. Говоря проще, если семью Двельтонь пытаются оболгать, нужно лгать в ответ. Причем, куда громче, чем остальные. Анонимный свидетель — беспроигрышный вариант.

— А если люди потребуют представить этого самого свидетеля? — Родон все еще колебался.

— Скажите, что он стоит среди них. Если захочет, сам признается.

— Да они же поубивают друг друга! — испугался Клифаир. — Вы не представляете, на что способны люди в стремлении ткнуть в кого-нибудь пальцем.

Северянил пожал плечами:

— Вы спросили меня, как выиграть время. Вопроса, как спасти толпу от самой себя, я не припоминаю.

Присутствующие за столом растерянно переглянулись. Хладнокровие Эристеля вызывало непонимание, граничащее с раздражением. Лишь Найалла не сводила с мужчины нежного взгляда, невольно восхищаясь его спокойствием. Арайа тоже оторвалась от созерцания своей тарелки и теперь пристально всматривалась в лицо северянина. Ей было неловко признаваться, что она частично разделяла подобное предложение. Быть может, придуманное «добро» покажется людям правдоподобнее, нежели настоящее?

В свою очередь, Родон продолжал сомневаться. Он еще надеялся, что к утру разгневанные горожане несколько остынут, и тогда можно будет попытаться еще раз поговорить с ними. Но сегодня было рискованно даже на короткий срок покидать замок.

III

Пехир Агль вернулся домой, когда солнце уже окрашивало небо предзакатными всполохами. Путь был долгим, поэтому мужчина чувствовал себя уставшим, хотя результаты поездки с лихвой окупали затраченное время. Весь день Агль провел, осматривая свои плантации близ города Горхан, после чего оформил преудачнейшую сделку касательно приобретения нового земельного участка.

Дизира встретила супруга в гостиной. Она удобно расположилась в кресле у окна и неторопливо пила чай из изящной позолоченной чашки. Внешне женщина выглядела совершенно расслабленной, но едва господин Агль переступил порог и поприветствовал ее, Дизира немедленно выпрямилась и поставила чашку на край стола.

— Я чуть с ума не сошла, дожидаясь тебя здесь в одиночестве! — воскликнула она, взволнованно прижимая руку к груди. — Ты даже не представляешь, что кругом делается. Того и гляди Двельтонь лишится своих полномочий, и чернь захватит их замок. Небо, что будет с нами?

— Да слышал я эти басни про ведьм, — спокойно произнес мужчина, снимая шляпу и одновременно ослабляя узел шейного платка. Затем он опустился в кресло напротив и со снисходительной улыбкой посмотрел на сухонькое лицо своей супруги. В этот момент оно показалось ему особенно некрасивым, отчего мысли невольно вернулись в полдень, в те минуты, когда он навестил свою хорошенькую любовницу и отпраздновал с ней удачную сделку.

— Это не басни, Пехир! Эти нищие пали настолько, что занимаются черной магией!

— Если бы они занимались черной магией, то в первую очередь нищими были бы все, кроме них. Народ вечно кудахчет, придумывая всякие истории. Надо же, чтобы хоть кто-то был страшнее их, чтобы лучше спалось по ночам.

— Ведьмы существуют! — взвизгнула Дизира, отчего мужчина раздраженно поморщился.

— Я не говорю, что их не существует. Конечно, в нашем мире достаточно как светлых, так и темных колдунов, но, поверь мне, чернокнижники сидят в замках, а не ютятся в двухкомнатных халупах с просевшей крышей. Семья Окроэ невиновна, а Родон ввиду своей порядочности попросту не смог закрыть глаза на очередное безобразие в нашем городе.

— Амбридия Бокл утверждает, что Двельтонь покровительствует колдунам. Он с ними в сговоре. Он уже лишил горожан права устраивать спектакли на праздниках города, потому что в такие моменты люди проявляют свободу слова. А этого он допустить не может! Госпожа Бокл…

— А кто такая эта госпожа Бокл? — вяло поинтересовался супруг. — Очередная тетка, у которой нет в жизни другого интереса, кроме как кривляться на сцене?

— Нет, вы только поглядите… Настолько не интересуешься моей жизнью, что даже не знаешь, с кем я общаюсь. Постоянно в разъездах, постоянно в работе. А, когда какой-то мерзкий кучер хватал меня грязными руками и валял в грязи, где ты был в тот момент?

— Его же выпороли? И подержали за решеткой.

— Выпороли? Настоящий мужчина добился бы смертного приговора, а ты только и делал, что кивал Родону, словно болванчик. Мерзавца следовало казнить! Пытать, а затем публично четвертовать.

От этих слов господин Агль лишь весело рассмеялся.

— Какая кровожадность! Позволь тебе напомнить, что Родон отменил пытки, и такая мера наказания у нас больше не практикуется. Поезжай к семье Кальонь. Насколько я помню, там множество законов, связанных с пытками, казнями, а также истреблением нищих, стариков и брошенных младенцев.

— И это правильно! — процедила сквозь зубы Дизира. — Правильно, что в других городах от этого скота избавляются. А Родон развел тут свинарник. Разве это неправильно — помогать старикам пораньше отправиться на тот свет, когда их возраст не позволяет им приносить пользу городу. Пожили свое и хватит. Зачем им волочиться по этой земле, едва переставляя ноги от многочисленных болезней и голода? И что может быть человечнее, чем задушить новорожденного ублюдка, которому суждено расти в нищете и умереть пьяницей? Я вообще считаю, что бедняки не должны размножаться.

— Чего ты от меня хочешь? — с раздражением поинтересовался Пехир.

— Я требую, чтобы ты немедленно написал семье Кальонь и выразил глубочайшую озабоченность происходящим в нашем городе. И присягнул на верность! Может, они хоть сумеют очистить наш город от низкородной швали.

— Кто же будет вспахивать поля и заваривать тебе чай? — в голосе господина Агль внезапно послышалась сталь. — Я сам из нищих, и ты, самодовольная идиотка, выбрала себе в супруги голодранца. Вот только я смог выкарабкаться, потому что я работал, как скотина, а ты пришла на все готовенькое. Твоя семья разорилась, и я женился на тебе лишь потому, что мне нужно было укрепиться в обществе. Любви между нами никогда не было, уважения тем более. Но если ты, визгливая взбалмошная дура, еще раз посмеешь у меня что-то требовать и нести подобный бред под крышей моего дома, то я отправлю тебя к твоим горячо любимым Кальонь на самом паршивом осле, которого куплю у самого обнищавшего земледельца. Ты поняла меня?

Губы Дизиры задрожали, и она, резко поднявшись с места, стремительно покинула комнату. Господин Агль проводил ее мрачным взглядом, а затем направился в свой кабинет. Устроившись за письменным столом, он быстро обмакнул перо в чернила и обратился к Родону, сообщая ему, что полностью поддерживает его в сложившейся ситуации и готов предоставить свою личную охрану в случае волнений среди горожан.

Следом господин Агль черкнул записку еще одному человеку, велев ему собрать необходимые вещи, ребенка и уехать из города до тех пор, пока он, Пехир, не позволит вернуться обратно. К письму прилагались внушительная сумма денег, а также двое вооруженных охранников…

Ближе к вечеру Эристелю позволили пройти в свои покои и отдохнуть перед ужином. Он и Клифаир еще раз осмотрели господина Окроэ, который по-прежнему находился в тяжелом состоянии, а также уделили внимание его супруге. Женщина, казалось, совершенно не понимала, где находится, и какие тучи сгустились над ее головой. Она невидящим взглядом смотрела в стену и машинально поглаживала руку больного мужа. Пустое безразличие разбитой куклы сквозило в глазах женщины, и лишь иногда по ее щеке соскальзывала скупая слеза. Клифаир старался облегчить страдания несчастной успокоительными чаями и снотворными зельями, но госпожа Окроэ продолжала отказываться от еды, отчего выглядела все хуже. Ее лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, а губы пересохли и потрескались. Когда-то красивая женщина за пару дней состарилась на десяток лет и теперь напоминала призрак, который мог лишь держать своего мужа за руку и перебирать воспоминания, связанные с дочерью.

— Акейна, милая, вы не должны замыкаться в себе! — в который раз повторил доктор Клифаир, поглаживая несчастную женщину по плечам. — У вас еще есть ради кого жить! Вы нужны своему супругу. Не сдавайтесь, моя хорошая. Помогите друг другу.

Эристель по обыкновению не проронил ни слова. Его глаза не выражали сострадания, но и безразличие в этот раз почему-то сохранять не получалось. Глядя на эту женщину, лекарь видел свою покойную мать, и меньше всего северянину хотелось вспоминать о ней. Он извинился и первым отправился в свою комнату, где наконец мог побыть наедине со своими мыслями.

Спальня лекаря представляла собой внушительных размеров помещение, украшенное множеством картин. Резной потолок напоминал мозаику из разных пород деревьев, отчего комната выглядела теплой и уютной. В центре расположилась большая кровать, а в углу со стороны двери аккуратно примостились письменный столик, кресло и небольшой книжный шкаф. Тяжелые занавески касались самого пола, покрытого мягким ковром, в котором, словно во мху, утопали шаги.

Эристель приблизился к окну и посмотрел на главную площадь, где суетились люди. Кто-то торопился по делам, кто-то возвращался домой, но были и те, кто стоял небольшими группами и что-то обсуждал. Глядя на них, мужчина тихо усмехнулся. Ему не нужно было слышать разговоры, чтобы понять, что горожане обсуждают способы, как добиться правосудия. Добро никак не могло смириться с тем, что их наспех придуманное зло укрыли за стенами замка, через которые так просто не перебраться. Проклятый Родон мешает вершить добродетель, а это означало, что помеху нужно срочно устранить. Быть может, уже ночью случится нечто такое, о чем еще долго будут помнить южане. Быть может, именно сегодня свергнут семью Двельтонь, которая правила здесь уже второй век.

Эристель прошелся по своей комнате, внимательно рассматривая портреты на стенах. Он не знал этих людей, да и не стремился узнать, но само расположение картин пришлось ему по душе. Несколько секунд он медлил, а затем, повернув ключ в замке, вновь вернулся к портретам. Сняв один из тех, что находился как раз напротив двери, Эристель поставил его на пол и прошел к письменному столу, где нашел нож для бумаги. Затем лекарь вновь вернулся к стене, после чего начал методично выскабливать на ней ножом какие-то символы. Его губы беззвучно шевелились, словно лекарь читал молитву, но вот он слегка поморщился, проводя рукой по сложившейся надписи. В тот же миг по его запястью потекла кровь. Странные руны глубоко вспороли ладонь и теперь пили багровую жидкость.

Эристель не боялся, что господин Закэрэль почувствует магическую силу — отшельник был куда слабее, чем хотел казаться, поэтому даже не обратит внимание за это незначительное колдовство.

Лекарь почти закончил свое занятие, когда в дверь внезапно постучали. Эристель вздрогнул от неожиданности, но договорил заклинание, после чего аккуратно повесил портрет на место, тем самым закрывая руны. Сжав израненную руку в кулак и спрятав ее за спиной, Эристель мысленно выругался и открыл дверь. Нож для бумаги он сунул в стоящую рядом вазу с цветами, поэтому, когда Найалла поприветствовала его, лекарь даже слегка улыбнулся.

— Господин Эристель, прошу меня извинить, что потревожила вас, но… Я не могла не извиниться перед вами за то, что не появилась на площади в день города… Небо, как же у вас холодно!

— Полно, госпожа Двельтонь, вы плохо себя чувствовали, и я не смел даже надеяться увидеть вас в тот день, — спокойно ответил он, отступая в глубь комнаты, чтобы девушка могла войти.

Найалла чуть смутилась, впервые оказавшись в столь двусмысленной ситуации, однако все-таки шагнула вперед и закрыла за собой дверь.

— Прошу, не подумайте, что я так легко могу войти в комнату постороннего мужчины, — лицо девушки вспыхнуло, и она разом забыла все, что хотела сказать. В этот самый миг она заметила, что Эристель прячет правую руку за спиной, и встревоженно посмотрела в глаза лекаря.

— Что-то случилось? Вы что-то… скрываете? — поняв, как прозвучали ее слова, Двельтонь окончательно растерялась и снова хотела было извиниться, как Эристель протянул ей руку, демонстрируя совершенно чистую ладонь. Ни крови, ни тем более пореза на ней не было.

— Небо, что я говорю такое, — пробормотала Найалла. Она надеялась, что Эристель хоть как-то поддержит разговор или предложит ей хотя бы присесть, но лекарь молчал, словно забавляясь ее мучениями.

— Как вам праздник? — зачем-то поинтересовалась Найалла и снова на себя разозлилась. В ситуации, когда весь город ополчился против ее отца, это был не самый уместный вопрос, но в этот раз Эристель ответил.

— Праздник как праздник. Вы ничего не потеряли, не посетив его. Быть может, вам даже повезло.

— Отчего же? — все так же робко спросила девушка. Она впервые находилась с Эристелем наедине, без отца и кормилицы, и в ее воображении всегда рисовались страстные признания, клятвы быть вместе навсегда, но никак не такой строгий и сухой разговор. Найалле казалось, что перед ней стоит ее собственный отец, перед которым она отчитывалась за свое плохое поведение.

— Я не считаю забавным то, что вызвано насмешками и вином, — ответил лекарь. — Как вообще можно считать людей интересными, если без хмельных настоек они не могут даже веселиться? Соглашусь, Пустынные Джинны были хороши, но даже их приезд не стоил того, чтобы этот праздник вообще проводился. Учитывая его последствия.

— Людям нравятся спектакли Амбридии Бокл…

— А вам?

— Нет! — слишком поспешно воскликнула девушка, чтобы ей поверить. — Я, как и отец, осуждаю эти глупые сценки.