На пересечении (СИ)

— Боюсь, что мальчик и впрямь… — начал было солдат, но договорить он не успел. Дверь закрылась перед его лицом, ясно давая понять, что разговор окончен, после чего Амбридия вернулась обратно в постель. Она не собиралась позволить подобным недоразумениям испортить ей сегодняшнее утро.

Остальные происшествия были в порядке вещей: несколько краж, пьяные драки без особого кровопролития, проникновение в чужой дом по ошибке, а также мелкий вандализм. О них Гамель не собирался упоминать в особых подробностях, поэтому единственное, что ему могло аукнуться, было то, что двое подонков, изнасиловавших Шаоль, успели покинуть город.

В тот момент, когда Инхир уже собирался было поставить подпись под своим отчетом, в дверь требовательно постучали. Словно предчувствуя беду, начальник стражи мысленно выругался и раздраженно отодвинул от себя чернильницу.

— Ну войдите, войдите! — крикнул он, откинувшись на спинку кресла, и машинально принялся барабанить пальцами по подлокотнику. Мужчина ожидал, что к нему заявился солдат с очередной неприятной новостью, поэтому откровенно удивился, когда в комнату вошел незнакомый ему молодой человек. Даже для южан он был очень смуглым, что выдавало в нем жителя пустынь. Но явно не раба — слишком качественно вылядела его одежда и слишком длинными были жгуче-черные волосы. Непослушные пряди хаотично рассыпались по плечам незнакомца, отчего выглядел он так, словно этим утром не успел причесаться.

— Я хочу заявить о пропаже! — с порога выпалил посетитель, не посчитав нужным даже поприветствовать начальника стражи.

Неучтивость юноши несколько покоробила Инхира, но он закрыл на это глаза, решив принять во внимание тот факт, что перед ним стоит чужеземец.

— И что же у вас пропало? — устало поинтересовался Гамель. — Если кошель, лошадь или любимая собачка вашей матушки, то обращайтесь к кому-то, кто чином пониже. Я отвечаю в первую очередь за безопасность в городе. И вообще, кто вас сюда впустил без сопровождения?

— Пропала моя сестра, Лавириа Штан. И, если вы отвечаете за безопасность в городе, извольте этим заняться сию же минуту!

Карие глаза юноши сверкнули яростью, отчего Гамель несколько оторопел. Он не привык, чтобы какой-то там юнец повышал на него голос. Впрочем, пока еще Инхир пытался оправдать наглеца тем, что он расстроен.

— Как долго отсутствует ваша сестра? — спросил он, строго глядя на бесцеремонного посетителя. — И сядьте вы наконец. От вашего мельтешения толку не прибавляется.

Незнакомец нехотя опустился на предложенный стул, после чего отчетливо повторил:

— Моя сестра Лавириа Штан пропала! Этой ночью она не вернулась на постоялый двор «Белая Сова», где мы остановились. Судя по всему, она даже не ночевала в своей комнате!

— Подождите, давайте по порядку, — Инхир чуть поморщился. — Начнем с того, как зовут вас?

— Какая разница?

Инхир скрестил руки на груди, явно давая понять, что, отвечая вопросом на вопрос, посетитель всего лишь теряет время. Тогда молодой мужчина сдался и наконец представился:

— Мое имя Гимиро Штан, я — старший брат пропавшей. Точнее, мы близнецы, просто я родился раньше.

— Штан? Эта фамилия мне незнакома. С какой целью вы прибыли в город?

— Как с какой? Вы вообще были вчера на главной площади? Мы выступали перед вами в качестве факиров!

— Пустынные Джинны? — не поверил Гамель. Он пристально всматривался в лицо мага, но не узнавал его. — Что-то вы не похожи ни на кого из тех, кто вчера поднимался на сцену.

— Проклятье! Для выступлений мы изменяем свою внешность. Волосы делаем одинаково черными, глаза — красными. Чтобы выглядеть эффектнее… Лавириа танцевала со мной в паре в пылающем платье. Ну же, вы знаете, о ком я говорю!

— Да, эта девушка… Вы уверены, что она пропала? В нашем городе достаточно привлекательных мужчин, с кем она могла бы…

— Лавириа не могла! — перебил его Гимиро. — Она никогда не покидает группу, и уж тем более не предупредив меня.

— Да, но у вас совершенно нет доказательств, что девушка действительно пропала. Кто знает, чем она могла заниматься ночью? Уж поверьте моему опыту: если девочка не вернулась в свою комнату, это далеко не значит, что ее похитили. Скорее всего она спит в чьей-то другой, причем добровольно. Я не могу объявлять ее в розыск только потому, что взрослая девочка не отчиталась, с кем идет гулять. Ночь — это не срок. Другое дело — три ночи…

— Три ночи? Да вы с ума сошли! — Штан взвился на ноги, словно его ужалила ядовитая змея. — За три ночи с ней может случиться что угодно. Если вы ничего не предпримете, я… Я пойду к господину Двельтонь. Это он пригласил Джиннов в ваш проклятый город, и именно ему отвечать за пропажу моей сестры. Я расскажу ему, как вы выполняете свою работу, отсылая всех куда подальше!

— Еще одна угроза, и я запру тебя в подземельях, — сквозь зубы процедил Гамель. Его синие глаза опасно потемнели, а губы сжались в тонкую ниточку. Инхир чувствовал, что его нервы на пределе, и если этот сосунок будет продолжать проявлять характер, то он окончательно взорвется.

— Теперь послушай меня, сынок! — продолжил он. — Ничего с твоей сестрой не случилось. Молодая красивая девушка могла встретить здесь не менее молодого и красивого мужчину и захотеть провести с ним ночь. И, если из-за этого я каждый раз буду объявлять в розыск, то городская стража только и будет разыскивать легкомысленных девиц.

— Лавирия не легкомысленная!

— Я говорю о том, что твоя паника совершенно необоснованна. Давай договоримся, сынок: если в течение дня она не объявится, я подниму всю городскую стражу, мы обыщем каждый дом, каждый обоссанный закоулок и будем искать до тех пор, пока не найдем ее. Согласен?

На лице Гимиро отчетливо отразилось недоверие, и он с сомнением переспросил:

— Вы сделаете это?

— Даю слово.

В комнате повисло тяжелое молчание. С минуту Штан всматривался в хмурое лицо начальника стражи, а затем медленно кивнул.

— Если вы меня обманываете…., - начал было он.

— Я тебя не обманываю. У меня у самого дочь, примерно твоя ровесница. И я понимаю твою обеспокоенность, но также понимаю, что у девок такого возраста есть свои потребности. Я прикладываю все усилия, чтобы удержать свою козу от любовных похождений, но не всегда можно за всем углядеть. Слышишь меня?

— Слышу, — вяло пробормотал Гимиро. — Но еще я слышал, как солдаты говорили об изнасиловании. И что двое ублюдков скрылись из города. Они могли напасть и на мою сестру.

— Если бы ты изнасиловал девку и бежал из города, то тащил бы еще одну на плече? — Гамель вопросительно вскинул бровь и усмехнулся, когда собеседник отрицательно покачал головой.

— Вот и чудненько. Теперь иди. Я пришлю за тобой ближе к вечеру в «Белую Сову». Уж постарайся оказаться на месте.

— Да, я буду. Спасибо вам.

Инхир кивнул и, едва Гимиро скрылся за дверью, снова взялся за перо. Он все еще должен был поставить подпись под своим отчето, но теперь вся решимость куда-то исчезла. Кто знает, быть может, список происшествий пополнится еще одним, не менее уродливым, чем все, что является в этом городе интересным или веселым. На миг Гамелю показалось, что здешние улицы в очередной раз собрали свой кровавый урожай и, насытившись им до отрыжки, заснули, готовые пробудиться как раз к следующему празднику.

Тем временем в небольшом двухэтажном доме, расположенном на периферии города, худощавый юноша по имени Корше проснулся и осторожно приоткрыл глаза. Первое, что он почувствовал, сделав осознанный вздох, была боль. Казалось, тяжелая кувалда ударила его по груди, отчего ребра вдруг начали трескаться, а затем боль моментально распространилась на лицо, концентрируясь в области носа, нырнула в рот, вонзаясь в десны, и ковырнула в животе, куда угодил тяжелый кулак Орана Иклива.

Здоровяк Иклив, сын одного из городских стражников, бить умел на славу, а, когда он собирал подле себя своих дружков-поощрителей, то и вовсе превосходил все ожидания. Веселилась эта компания обычно вместе, так как в дружбе нет ничего приятнее, чем общее увлечение. Чаще всего в роли «общего увлечения» выступали изгои, которые были хилыми и шатались поодиночке. Оран любил сначала выслеживать свою добычу, загонять ее на безлюдную улицу и уже там поработать над ней кулаками.

Но о подвигах своего сына Дагль Иклив не был наслышан хотя бы по той причине, что избитых настолько запугивали, что те боялись даже заикаться о случившемся. Они говорили, что лиц нападающих не видели, потому что либо потеряли сознание, либо им на голову нацепили мешок. Тем не менее Дагль не мог время от времени не замечать разбитые костяшки сына, и осторожная догадка проскальзывала в его мыслях. Но он тут же отбрасывал ее прочь, словно дохлую крысу. Его замечательного сильного мальчика заприметил сам Инхир Гамель, который пообещал, что однажды возьмет Орана к себе в приемники и сделает начальником стражи. Таким образом мальчик попросту не может делать то, в чем его так подло подозревает собственный отец.

Корше попытался подняться на постели и едва не застонал. Боль вцепилась в него с новой яростью, вонзая свои зубы так глубоко, что юноша приоткрыл губы в безмолвном крике. Его лицо исказилось, но вот Корше наконец справился с приступом боли и, переведя дыхание, скользнул взглядом по незнакомой комнате. Он смутно помнил, как кто-то дотащил его до дома доктора Эристеля и оставил на пороге, откуда доктор его и подобрал. Юноша не мог знать, как сильно его изувечил Иклив с компанией, но уже представлял, в какой ярости будет пребывать его мать, если он в ближайшее время не появится дома.

«Небо, помоги мне», — в отчаянии подумал он, мысленно набираясь мужества, чтобы вновь встретиться с болью при попытке подняться. Корше решил досчитать до трех, но на цифре два дверь в комнату внезапно приоткрылась, и на пороге возникло существо, которое ночью юноша принял за галлюцинацию. Это был двухголовый человек, о котором то и дело говорили в городе, и которого Корше увидел только сейчас.

«Тригор… Торик… Тогар…» — имена копошились в памяти, словно черви, и, когда существо направилось к постели Корше, юношу внезапно охватила паника. Ему казалось, что он буквально кожей чувствует ненависть, исходящую от этого человека, и, когда двухголовый протянул к его шее жилистую руку с черными обломанными ногтями, с пересохших губ Корше сорвалось имя:

— Точи…

Существо замерло, словно раздумывая, что делать с услышанным, а затем его губы искривила плотоядная улыбка. Обе головы улыбались, словно предвкушая нечто интересное, а выцветшие глаза одной из них слепо пялились на испуганное лицо Корше.

— Пожалуйста, не надо, — прошептал юноша. — Я не виноват, что вас покалечили. Меня там не было. Умоляю, сжальтесь.

— С каких пор мольба оказывает должный эффект? — внезапно раздался холодный голос. Юноша вздрогнул от неожиданности, и на его лице снова появилась гримаса боли.

— Доктор Эристель, — вырвалось у Корше. — Я не знаю, чем разозлил его. Я только проснулся.

В тот же миг Точи медленно отступил назад, позволяя лекарю приблизиться к постели больного. Теперь существо замерло, опустив обе головы, словно провинившийся ребенок, вот только ощущение ненависти, исходящее от него, не проходило.

— Точи, как и я, не любит, когда его умоляют, — продолжил Эристель. — Когда-то он сам имел неосторожность умолять местных жителей, чтобы те не отрезали ему голову. Но, видимо, упустил какие-то важные детали, отчего мне доставили его практически обескровленным. Мне пришлось изрядно повозиться, чтобы вернуть его к жизни.

Корше судорожно сглотнул и затравленно посмотрел на существо.

— И как твое самочувствие? — в голосе лекаря послышалась легкая ирония, словно состояние больного юноши его скорее забавляло, чем тревожило.

— У меня все болит, — выдавил из себя Корше, все еще не сводя с Точи настороженного взгляда. — Можно ли как-то прекратить это?

— Я могу сломать тебе шею.

Теперь взгляд юноши в панике метнулся на бесстрастное лицо лекаря, пытаясь понять, шутит ли тот. Благо доктор решил развить свою жуткую мысль, отчего Корше испытал заметное облегчение.

— Больно тебе, потому что ты жив, — продолжил лекарь. — Тебе сломали несколько ребер, выбили челюсть и несколько зубов, разбили нос, а также практически проломили череп. Но голова ведь у тебя не болит. Не так ли?

— Вы правы, — растерянно отозвался юноша.

— Разумеется, прав. Потому что мне показалось, что именно головой стоит заняться в первую очередь.

Лекарь усмехнулся и протянул Корше пузырек с какой-то мутно-белой жидкостью. Юноша послушно выпил ее, не посмев задать ни единого вопроса. С таким же успехом лекарь мог подать ему яд.

С минуту ничего не происходило, но вот Корше вдруг почувствовал, как боль в груди начинает медленно исчезать. Однако то было не просто обезболивающее. Что-то происходило с костями юноши, отчего Корше начал испытывать легкое жжение. Он судорожно вдохнул, и его глаза широко распахнулись.

Спустя пару минут Корше сидел на постели, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, при этом больше не чувствуя даже намека на боль. Язык нащупал во рту восстановленные зубы, и юноша недоверчиво посмотрел на врача.

— Это невозможно…

Лекарь скользнул по нему презрительным взглядом:

— Невозможно жить, смирившись с теми обстоятельствами, с которыми смирился ты. Когда выйдешь отсюда, ты ведь пойдешь домой к матери, которая тебя ненавидит, по той улице, где тебя едва не убили. И именно поэтому ты всегда будешь умолять, чтобы тебя не били слишком сильно.

В тот же миг Эристель наклонился к Корше, а затем внезапно грубо схватил его за волосы на затылке, причиняя боль. Юноша увидел, как лицо лекаря начинает меняться, становясь каким-то неестественным. Теперь над Корше склонялось лицо мертвеца, чьи глаза были слишком живыми для покойника.

— Убирайся из этого города, — произнес холодный голос, от которого по телу Корше побежали мурашки. — Убирайся сразу же, как выйдешь за эту дверь, и начни наконец жить, пока еще можешь…

В ту же секунду Корше проснулся по-настоящему. Чувство дежавю на миг нахлынуло на него, когда он скользнул взглядом по потолку незнакомой комнаты. Боли он не почувствовал, поэтому с легкостью поднялся с постели.

«Какой дурацкий сон», — растерянно подумал он, осторожно потягиваясь.

Первой мыслью юноши было найти доктора и поблагодарить его за оказанную помощь. А затем нужно было срочно возвращаться к матери и вымаливать у нее прощение. Быть может, после праздника она будет не так строга, как обычно, и пощадит его?

Однако, когда Корше вышел за дверь дома лекаря, он решительно направился к главным воротам, ведущим прочь из города. Слова, произнесенные Эристелем в его сне произвели на юношу странное впечатление. Повинуясь какому-то непонятному инстинкту, он не отправился в свой дом, чтобы взять в дорогу необходимые вещи. Корше шел, не оглядываясь назад и всё еще не понимая, что им движет. Но почему-то четко знал, что в этот город он больше никогда не вернется.

II

Утро в семье Двельтонь, такое же солнечное, как и у других горожан, тем не менее складывалось пасмурно. В замке разворачивались целые военные кампании, где в роли стратегического объекта выступала Арайа. Все началось с того, что Найалла категорически отказалась спуститься к завтраку и теперь требовала, чтобы младшая сестра все время проводила с ней, тем самым показывая отцу, что та на ее стороне. В свою очередь Родон настоятельно попросил Арайю держаться от «капризной барышни» подальше, чтобы та не думала, будто ее выкрутасы кто-то собирается поощрять. Найалла и Родон упрямо продолжали не разговаривать, отчего младшая Двельтонь наконец не выдержала и заявила, что не будет даже смотреть в сторону обоих враждующих до тех пор, пока один из них не пойдет навстречу другому. При этом Арайа как бы невзначай бросила фразу, что ей безумно хотелось рассказать сестре о празднике и о том, кого она там повстречала.

Услышав эти слова, Найалла совершенно потеряла покой. В голове постоянно крутились мысли о молодом враче, и, если сестра подтвердит, что он был на празднике, это могло означать, что чувства Найаллы взаимны. Взволнованная девушка мерила шагами свою комнату, не в силах прикасаться ни к книгам, ни к еде, ни к вышивке. В течение получаса Найалла боролась с собственной гордостью, после чего любопытство все-таки победило. Приняв самый что ни на есть кроткий вид, старшая Двельтонь направилась к отцу.

Как и всегда в это время, мужчина находился в своем кабинете. Последние шаги до двери Найалла проделала буквально на цыпочках. В этот миг ей казалось, что сердце в ее груди стучит настолько громко, что его наверняка сейчас слышит весь замок. Мысленно сосчитав до пяти, девушка повернула дверную ручку и осторожно заглянула в комнату.

Родон сидел за столом, склонившись над внушительной горой мелких бумажек, и внимательно просматривал каждую. Рядом лежало письмо, написанное крупным корявым почерком. Обилие ошибок в тексте говорило о том, что отправитель не был хорош в грамоте, а наличие множества чернильных клякс намекало на то, что человек вообще не привык писать слишком часто.

Найалла обратила внимание и на отдельную кучку записок, которую Родон то и дело пополнял. Он был настолько погружен в свое занятие, что совершенно не замечал приоткрывшуюся дверь, отчего голос старшей дочери прозвучал для него неожиданно.

— Что вы делаете, отец? — вкрадчиво поинтересовалась Найалла и проскользнула в кабинет. Затворив за собой дверь, она замерла на пороге и потупила глаза, чувствуя, как внимательный взгляд Родона остановился на ее лице.

Несколько секунд мужчина хранил молчание, точно прикидывая, как правильно себя повести, и Найалла испытала облегчение, когда отец наконец ответил:

— Вычисляю анонима.

В этот раз Родон решил не становиться в позу и не посмеиваться над своей старшей дочерью. Он сделал вид, что утренней ссоры не было, поэтому голос его звучал так же, как и всегда.

— Он пишет вам гадости? — Найалла осторожно сделала шаг к столу и вновь замерла, ожидая реакции отца.

— Не обо мне. О других. Если верить этому писаке, то весь наш город переполнен ведьмами, чернокнижниками и некромантами. Причем все они исключительно хорошенькие женщины. Я даже задумался, к чему мне тратить деньги на войско, когда я могу нанять несколько ведьм и выплачивать им жалованье платьями или шляпками.

— О, небеса, неужто опять этот борец с темными силами? — Найалла искренне рассмеялась, и Родон, улыбнувшись в ответ, в доказательство протянул ей письмо. Брови девушки удивленно поползли вверх, когда она дочитала до последней строчки, а затем вернула письмо обратно.

— Быть может, это полоумный Игша никак не успокоится?

Родон отрицательно покачал головой:

— Нет, это какой-то новый сумасшедший. Почерк Игши я знаю. К тому же пишет он сухо, как и положено предсказателю, коим он себя называет.

— Кстати, вы разгадали его последнее пророчество?

— Которое из них? — усмехнулся Родон. — О пришествии морских пегасов? О том, что в городе будет столько пыли, что ни одной метлой не выметешь? Или о том, что рядом со мной разгуливает смерть? Как будто смерть не гуляет рядом с любым из нас.

— Про гуляющую смерть я от вас еще не слышала, — Найалла рассмеялась вновь, а затем указала на кучку бумаг на самом краю стола. — А это что такое? Еще один аноним?

— Нет, тут как раз сплошные имена. Некая Матильда Жикирь так страстно желала заполучить десять золотых монет, что подкупила стражника, отвечавшего за соблюдение правил лотереи. Из этого вороха я извлек около сотни бумажек с ее именем, а они все не кончаются. У меня чешутся руки слегка проучить эту дамочку. Может, пусть выплатит по медяку за каждую записку с ее именем?

— И выигрыш вернет! — решительно добавила Найалла.

— Самое забавное во всём этом то, что она так и не выиграла.

В тот же миг отец и дочь дружно расхохотались. Неприятное напряжение после утренней ссоры окончательно растворилось, и Найалла, поддавшись порыву, ласково накрыла руку отца своей.

— Неужели мы из тех отвратительных семей, где мирятся посредством злорадства над чужими трагедиями? — в притворном ужасе добавил Родон, и оба вновь рассмеялись.

— Тогда надо срочно придумать наказание для провинившегося стражника, чтобы подружиться еще больше, — выдавила из себя девушка смеющаяся девушка и прижала к губам кончики пальцев, желая унять еще один приступ смеха. — И закрепить все это злорадством над разоблаченным анонимом!

— Сначала надо его вычислить. Может, это и глупо — обращать внимание на каждого глупца, но он меня уже откровенно утомил. Жаль, что поручать подобную ерунду начальнику стражи несколько неудобно. Может, ты поможешь мне сравнить почерк? — Родон посмотрел на девушку, гадая, как она отреагирует на его просьбу. С одной стороны, Найалла вряд ли захочет проводить время, рассматривая какие-то бумажки, но, с другой стороны, девушка вполне могла тем самым заслужить прощение. Сомнение, на миг промелькнувшее в серых глазах дочери, мысленно повеселило Родона, но вот Найалла взяла записку и, скользнув взглядом сначала по ней, затем по письму, отложила ее в сторону.

— Держу пари, я первой найду этого прохвоста! — воскликнула она и, улыбнувшись отцу, быстро схватила следующую записку.

Найалла оказалась права. Спустя какое-то время она действительно извлекла записку, которая содержала в себе имя, написанное тем же почерком, что и само письмо. С довольным видом девушка протянула найденный клочок бумаги отцу и насмешливо произнесла: