Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 5. Между войной и миром
Бунт в Александрии
В тот момент, когда французские парламентеры едва только приступили к переговорам с командором Смитом, Клебер получил тревожные вести из Александрии. До нее добралось поветрие мятежа, которое несли с собой выводимые из Дамьетты войска. Зачинщиками бунта в Александрии стали прибывшие из Дамьетты конные егеря, а поводом - известие о том, что на готовившемся к выходу из порта корабле «Америка», который должен был доставить во Францию почту и, как полагали в городе, раненых, вместо последних поедет «двор» Бонапарта. Действительно, генерал Жюно, уже полгода ожидавший в Александрии оказии, чтобы покинуть Египет следом за своим кумиром, не хотел упускать этой возможности. То же касается и генерала Дюмюи, уже давно получившего разрешение на отъезд по состоянию здоровья. Хотела вернуться во Францию и Полин Фуре, фаворитка Бонапарта во время Египетской кампании. Однако больше всего возбудил солдат слух о том, что отъезжающие увозят с собою несметные сокровища. Для тех, кто многие месяцы не получал жалованья, слышать о таком было нестерпимо.
17 декабря комендант Александрии генерал Ланюс сообщил Клеберу:
«Я, гражданин генерал, вместе со всеми остальными командирами и офицерами гарнизона предпочел бы избежать волнений в войсках, но, похоже, такая зараза неизбежна. Хотелось бы мне, чтобы всё это не получило еще более неприятного продолжения, чем сейчас. Никто не роптал до того самого момента, когда вспыхнул бунт. Толчок к нему дали конные егеря и несколько канониров, а 4-я [легкая] полубригада подхватила. Приняли участие и несколько человек из 69-й [линейной] полубригады, но гренадеры, в частности, не были затронуты.
Вчера в полдень двое или трое егерей прибежали в расположение 4-й [легкой] полубригады]. Тут же стали бить общий сбор, и карабинеры направились в форт Каффарелли{427}. Я прибыл туда почти одновременно с ними и, поговорив с заводилами, добился, чтобы все возвращались в свой лагерь. Однако едва половина их вышла из форта, как раздались голоса, что надо подстраховаться. Они вернулись, и не было никакой возможности помешать им дать выстрел из сигнальной пушки. Это, однако, не привело к существенному увеличению числа бузотеров, и, поговорив с ними несколько минут, я во второй раз добился того, что они решили уйти и отправились восвояси. Спустившись к подножию форта, их главари закричали, что надо идти на площадь. Я снова попытался им помешать, но тщетно. Там находились пьяные егеря и канониры, которые начисто заморочили им всем головы. Я решил, что им надо дать время остыть, и ушел к себе. Побыв полчаса вместе, они послали к офицерам узнать, соглашусь ли я принять депутацию, которую они намерены ко мне отправить. Принимая во внимание ситуацию, я решил, что не должен им отказывать. Согласно утверждениям этой депутации и той информации, что я сам собрал, причиной волнений стало то, 1) что несколько вполне здоровых людей уезжают на судне “Америка”, увозя с собою много денег; 2) что П[олин Фуре] и воры заняли места раненых; 3) что войска не получают жалованья в течение года и во всем нуждаются. Из- за недовольства всем этим карабинеры и канониры направились в форт Каффарелли, чтобы не дать судну “Америка” отчалить.
Я прибег поочередно к самым разным уловкам, чтобы вернуть их к субординации, и сумел восстановить порядок, обещав, что немедленно выплачу им деньги.
Теперь я же собираюсь немедленно арестовать тех, кто больше других проявил себя в мятеже. Таким путем, возможно, удастся выявить подстрекателей, которые, конечно, не из простых солдат. Я надеюсь, что принятые меры и инициированные мною действия в отношении войск позволят предотвратить новую смуту, над организацией каковой некоторые головы уже размышляют.
Данное обстоятельство, гражданин генерал, обязывает меня напомнить, что 100 000 ливров, обещанных вами в свое время генералу Мену, абсолютно необходимы здесь для покрытия самых насущных нужд. <...> Офицеры 4-й [легкой] полубригады держали себя вчера очень хорошо, а офицеры 69-й [линейной полубригады] вообще безупречны, поскольку из этого подразделения очень немногие приняли участие в мятеже. Все остальные проявили себя слабо, за исключением Шантуара, командующего артиллерией, который мне очень помог.
Я задержал отплытие “Америки” до тех пор, пока все окончательно не успокоится.
Привет и уважение.
P. S. Забыл вам сказать, что некоторые солдаты сильно возмущались отъездом генерала Бонапарта. Были даже такие, кто утверждал, что вы, замаскировавшись под турка, находитесь на борту “Америки”, чтобы уехать во Францию. По этой причине дюжина из их числа поднялась на судно, чтобы установить истину. Однако после высказанных им нескольких соображений они ретировались с судна, не став его обыскивать, и вернулись к порядку»{428}.
Сцену посещения солдатами судна герцогиня д’Абрантес, вдова Жюно и знаменитая мемуаристка, позднее опишет во всех красках, полагая, правда, что такая обида ее мужу была нанесена по наущению Клебера, действовавшего из ненависти к Бонапарту:
«В армии распространяли слух, что Жюно везет сокровища, найденные главнокомандующим в Пирамидах. “Он не смог их увезти сам, - говорили солдатам, - и теперь это сделает тот, кто пользуется его полным доверием”. В конце концов, дело дошло до того, что несколько унтер-офицеров и солдат пришли на берег, и часть из них поднялась на торговое судно, которое тем же вечером должно было увезти Жюно. Они открыли всё, так ничего и не найдя. Наконец, между палубами был обнаружен огромный сундук, который не могли сдвинуть с места и десять человек. “Вот оно сокровище! - закричали солдаты. - Вот оно жалованье, которое нам задерживают уже целый год! Где ключ?”. Напрасно слуга Жюно, храбрый и добрый немец, кричал безумцам, что это не принадлежит его “хе- нералу”! Они не слушали. К сожалению, Жюно не было на борту, он должен был прийти на судно только вечером. Мятежники схватили топор и принялись рубить сундук. Они уже почти разбили его, когда прибежал запыхавшийся корабельный плотник: “Какого дьявола вы тут беснуетесь! Вот ключи. Оставьте в покое мой сундук”. Он сам его открыл, и все увидели там... инструменты корабельного плотника»{429}.
Разумеется, Клебер не имел никакого отношения к неприятностям Жюно, и обвинение знаменитой мемуаристки в его адрес не следует принимать всерьез. Напротив, сообщение о бунте в Александрии, полученное главнокомандующим 24 декабря{430}, стало для него вторым тревожным звонком после событий в Дамьетте.
Третьим и последним звонком станут известия из Эль-Ариша, после чего Клебер окончательно поймет, что больше не может столь же безоговорочно рассчитывать на своих солдат, как прежде.
Выбор Клебера
Но пока Клебер не узнал во всех подробностях, что именно произошло под Эль-Аришем, он полагал, что вправе вести с оппонентами диалог в жестком тоне. 24 декабря Муса Татарин привез в Каир послание от великого визиря. Тот извещал французского главнокомандующего о том, что часть османской армии уже выдвинулась под Эль-Ариш и вступила в боевое соприкосновение с гарнизоном форта. Юсуф-паша предлагал Клеберу поспешить с переговорами, если тот еще намерен решить дело миром, поскольку турки не могут долго ждать: «Обстоятельства не позволяют мне откладывать продвижение своей армии. Соответственно мы не сможем прийти к мирным договоренностям, если не используем [должным образом] время, которое утекает»{431}.
Клебер, уверенный - и, как мы знаем, напрасно - в стойкости своих войск, а также, возможно, держа в уме доклад Морана о «развале» турецкой армии, отправил день спустя, 25 декабря, Мусу Татарина обратно к визирю с ответом спокойным и величественным: «Приближение армии Вашего превосходительства ничего не добавит и не убавит к моим инструкциям [парламентерам]. Они отвечают интересам Франции, Блистательной Порты и Англии. Если бы Ваше превосходительство еще находилось в Дамаске, я ничего не изменил бы в сказанном: я предлагаю мир, дружбу и эвакуацию Египта, с одной стороны, и готов принять сражение - с другой: мудрость Вашего превосходительства поможет выбрать»{432}. Чтобы придать своим словам больший вес, Клебер сделал так, чтобы гонцу визиря пришлось насквозь проехать через расположение французских частей, размещенных под Каиром: «Всё было подстроено так, что в течение двух часов, подряд он видел только войска, орудия и верблюдов, что, похоже, его удивило. Не знаю, какой эффект всё это в результате произведет»{433}, - сообщил он генералу Рейнье. Также 25 декабря Клебер написал своим парламентерам, Дезе и Пусьельгу, поручив им потребовать у турок, чтобы те отвели войска от Эль-Ариша и не продвигались во время переговоров дальше Газы{434}.
Не рассчитывая только на силу дипломатии, главнокомандующий всё в тот же день, 25 декабря, затребовал у генерала Фриана, с которым служил еще в Самбро-Маасской армии и который теперь сменил Дезе в Верхнем Египте, значительную часть его войск для своей будущей кампании против великого визиря{435}.
27 декабря генерал Рейнье доложил Клеберу из Салихии, что враги перерезали дорогу из Эль-Ариша в Катию и что, по его сведениям, великий визирь лично находится под Эль-Аришем. 28 декабря главнокомандующий ответил: «Хотя, как и вы, я с трудом поверил этим новостям, необходимо действовать так, как если бы они имели под собой основание. Объединим наши войска в Салихии и укрепим Катию, ибо, если враги захватят ее, мы лишимся сообщения с Эль-Аришем»{436}.
29 декабря Клебер оповестил командующих округами и диван Каира, что назавтра выступает с большей частью своих войск в Бельбейс{437}. Одновременно он отправил в Салихию генералу Рейнье приказ двинуться с имеющимися у него силами к Эль-Аришу и разбить осадивших форт турок{438}. Впрочем, уже к вечеру главнокомандующему пришлось полностью поменять свои планы. Из Дамьетты ему доставили письмо генерал-адъютанта Дево с сообщением о том, что 24 декабря Дезе и Пусьельг подписали с командором Смитом перемирие на месяц для ведения переговоров. Соответственно Клебер отменил запланированное выступление к Бельбейсу. Однако, сообщив о перемене ситуации генералу Рейнье, он предоставил ему карт- бланш на дальнейшие действия:
«Что касается вас, то я оставляю на ваше усмотрение: либо идти на Эль- Ариш и опрокинуть Дервиш-пашу{439}, сделав вид, что еще ничего не знаете о перемирии, - то, за что потом можно будет более или менее оправдаться, либо, если у вас нет возможности это сделать, дождитесь курьера, которого я немедленно отправлю с депешами, содержание которых вам сообщу, чтобы вы могли согласовывать с ними свои действия. Как вы можете догадаться, это будет соглашение, которое я предложу великому визирю, чтобы сохранить свободную коммуникацию с Эль-Аришем. Однако я предпочел бы первую из этих мер, поскольку она позволила бы сохранить коммуникации.
Я с оставшимися силами выступлю к Бельбейсу, либо если получу от вас письмо с сообщением о приближении врага, либо дней через пять-шесть»{440}.
Как видим, Клеберу правило «сущность войны - обман» было хорошо известно. Несовершенство средств сообщения порою создавало в те времена подобные казусы, когда, еще не зная о результатах переговоров, шедших за сотни миль от поля боя, армии вступали в сражение после того, как дипломаты где-то там уже подписали мир. Именно под такой казус Клебер и хотел замаскировать неожиданный удар дивизии Рейнье по расположенным у Эль-Ариша турецким войскам. При всех раскладах он ставил на первое место интересы своих солдат, в данном случае гарнизона Эль-Ариша.
Поэтому сразу же после получения известия о перемирии французский главнокомандующий подготовил послание к великому визирю с предупреждением о том, что будет считать перемирие вступившим в силу только после отвода турецких войск от Эль-Ариша{441}. Клебер не знал, что именно в этот день Эль-Ариш пал, и 30 декабря еще дважды написал к Рейнье, торопя выступить на выручку гарнизона форта: «Поддерживать свободные коммуникации между Катией и Эль-Аришем - вот мое последнее слово»{442}. 2 января 1800 г. Клебер, уже получив официальное известие о перемирии, вновь попросил Рейнье приложить все усилия, чтобы наладить коммуникации с Эль- Аришем, но только теперь уже действовать аккуратно, чтобы не скомпрометировать усилия парламентеров{443}. 3 января главнокомандующий обратился уже к командору Смиту, потребовав повлиять на визиря, дабы тот отвел войска от форта{444}. Судьба гарнизона больше всего в те дни занимала внимание Клебера. Известие же о падении Эль-Ариша до него к тому моменту всё еще не дошло, поскольку первый из курьеров, отправленных генералом Рейнье с этой вестью, был по пути убит между Салихией и Бельбейсом, вероятно, бедуинами{445}.
Вместе с тем ни на мгновение не упускал Клебер из виду и мирные переговоры в лагере визиря, куда на корабле Смита прибыли Дезе и Пусьельг. Категорический отказ союзников обсуждать с ним условия прелиминарного мира, с одной стороны, а с другой - нависшая угроза османского вторжения и непрерывное ухудшение ситуации внутри Египта - финансовый дефицит, чума, бунты французских войск - вынуждали Клебера идти на уступки. В немалой степени на его позицию повлияли и новости из полученных от Смита европейских газет, освещавших международную ситуацию до 10 октября - в тот момент крайне неблагоприятную для Французской республики. Было ясно, что помощи из метрополии ждать не приходится. 3 января Клебер существенно смягчил свои изначальные условия, решив отказаться от требования прелиминарного мира и ограничившись более скромными предложениями, о чем и сообщил своим представителям на переговорах:
«Вследствие всего этого, как только вам предложат соблюдение Османской Портой нейтралитета до конца войны и свободный уход [Восточной армии] из Египта с оружием, имуществом и снаряжением с правом по возвращении во Францию служить везде и воевать против кого угодно, вы должны, не колеблясь, заключить договор, и я немедленно его подпишу»{446}.
В качестве гарантии соблюдения договора Клебер даже был готов передать туркам Эль-Ариш, удерживая за собой все остальные позиции до того, как в Александрию и Дамьетту придут корабли, на которых армия сможет эвакуироваться на родину. Общее количество личного состава для отправки во Францию он определял в 25 тыс. чел.{447}
Только поздним вечером 4 января Клебер получил сообщение генерала Рейнье о падении Эль-Ариша{448}. Хотя подробности происшедшего еще оставались неизвестны, но уже одно то, что турки взломали «замок Египта», радикально меняло ситуацию. Теперь в случае дальнейшего продвижения армии великого визиря в Египет французам предстояло встречать ее на выходе из пустыни, рискуя тем, что конные отряды турок и мамлюков просто обойдут их с флангов и захватят во французском тылу базы снабжения в Бельбейсе и Салихии. Под угрозой оказался и гарнизон Суэца, к которому могли теперь беспрепятственно направиться войска неприятеля. Не удивительно, что весть о взятии турками Эль-Ариша заставила Клебера срочно отправить инструкцию вдогонку генерал-адъютанту Бодо, направлявшемуся через Дамьетту и Яффу в лагерь визиря с корреспонденцией для Дезе и Пусьельга: «Сообщите моим представителям об этом событии и скажите им, чтобы больше не колебались, а заканчивали переговоры по возможности на условиях, близких к тем, что я изложил в своей предшествующей инструкции»{449}. 5 января главнокомандующий написал непосредственно Дезе и Пусьельгу, предупредив, чтобы они не выдвигали заведомо невыполнимого требования возвращения Эль-Ариша, а ограничились подтверждением условий перемирия{450}.
7 января Муса Татарин привез в Каир послание великого визиря от 31 декабря, в котором Юсуф-паша сообщал о возвращении под власть Порты крепости Эль-Ариш, «всегда ей принадлежавшей», и о том, что готов на 15 дней приостановить дальнейшее продвижение своей армии в Египет, чтобы дать возможность парламентерам согласовать условия эвакуации французской армии из этой страны{451}. Теперь спешить приходилось уже Клеберу, и в тот же день он ответил:
«Ваше превосходительство предлагало мне в своих предыдущих посланиях 1) наш свободный уход из Египта со всем оружием, снаряжением и имуществом; 2) предоставление [Восточной] армии для этой цели Блистательной Портой всех необходимых для возвращения во Францию судов и припасов. Я принимаю эти два предложения с одним простым условием, а именно, что как только французы эвакуируются из Египта, Блистательная Порта выйдет из тройственного союза [с Великобританией и Россией], в коем она находится и действует только ради сохранения своей территориальной целостности, которая посредством этой эвакуации будет восстановлена»{452}.
Последнее из условий должно было позволить Клеберу сохранить лицо и превратить будущее соглашение в нечто чуть большее, чем всего лишь безоговорочная капитуляция. Если бы ему удалось добиться принятия Портой данного пункта, то подобную договоренность можно было бы представить как определенный успех: антифранцузскую коалицию де-факто покидал один из ее участников. О содержании своего письма великому визирю главнокомандующий также сообщил Дезе и Пусьельгу, поручив им руководствоваться изложенными в нем требованиями на переговорах{453}.
Ведя разговоры о мире, Клебер вынужден был готовиться и к войне. 10 января он с большей частью имевшихся у него войск выступил в Салихию, чтобы быть готовым встретить османскую армию на выходе из пустыни, если она продолжит свое движение. Впрочем, великому визирю он сообщил, что поменял дислокацию исключительно для ускорения обмена с ним корреспонденцией относительно условий эвакуации{454}. Именно здесь, в военном лагере под Салихией, французский главнокомандующий и получил 14 января послание командора Смита из Эль-Ариша, написанное двумя днями ранее (сообщение между оппонентами действительно ускорилось), с известием о том, что единственное из требований, которым Клебер попытался обусловить эвакуацию, категорически отвергнуто великим визирем: «Блистательная Порта не может принять никакое предложение, ведущее к нарушению ею обязательств, установленных договорами»{455}. Клеберу оставляли выбор лишь между согласием на безоговорочную эвакуацию (фактически капитуляцию) и возобновлением военных действий.
А где в этот момент находились Дезе и Пусьельг, представители французского главнокомандующего, которые должны были на переговорах убедить Смита согласиться на более почетные и приемлемые условия эвакуации Восточной армии? В тот же день, 14 января, Клебер получил от них целый пакет документов{456}, присланных из Газы, куда «Тигр» доставил их тремя днями ранее. В этих бумагах Клебер прочел, что за те две недели, что корабль из-за неутихающего шторма не мог подойти к берегу, Дезе и Пусьельг в своих беседах с командором Смитом ни на йоту не продвинулись к заключению конечного соглашения. И произошло это не столько потому, что значительную часть времени они пролежали разбитыми морской болезнью, сколько из-за того, что в рамках изначально полученных ими инструкций достичь согласия оказалось просто невозможно. Действительно, требования вернуть французам Ионические острова и оставить за ними Мальту в той ситуации, когда армия визиря уже вторглась в Египет, выглядели полной утопией. Там же Дезе и Пусьельг сообщили главнокомандующему, что 12 января отправляются в Эль-Ариш для переговоров в расширенном составе с турецкими и английскими представителями. Именно там, в Эль-Арише, предстояло прояснить дальнейшую судьбу Восточной армии.
Однако сначала свой выбор должен был сделать Клебер: война или эвакуация. В каких условиях ему приходилось делать, говорят его письма из Салихии своим подчиненным в Каир. Всё в тот же день, 14 января, он писал главному кассиру Эстеву:
«Вы заверили меня, что 23-го [нивоза, или 13 января] я найду в кассе Бельбейса 200 000 ливров, чтобы выдать армии жалованье за десять дней и оплатить различные службы. Однако я не обнаружил там ни гроша. Боюсь, что то же самое в Александрии...»{457}
О том, в сколь отчаянном положении находился командующий армией, говорит его отданный в тот же день приказ генералу Дюга арестовать генерального интенданта-копта. Сразу после завоевания Египта Бонапарт отдал на откуп христианам-коптам сбор с населения налогов, податей и контрибуций. Клебер сохранил за коптами эту функцию на условиях внесения каждый месяц в казну определенной фиксированной суммы. За всеми провинциями для этого были закреплены интенданты-копты, подчинявшиеся генеральному интенданту. Однако активное и пассивное сопротивление местных жителей этим поборам, неуклонное обеднение египтян в условиях французской оккупации и злоупотребления самих откупщиков нередко приводили к задержкам поступлений в казну. В условиях же обострившейся ситуации отсутствие у командования армии необходимых средств было чревато самыми тяжкими последствиями. Поэтому приказ Клебера гласил: если в течение трех дней генеральный интендант не обеспечит уплату 600 тыс. ливров, на четвертый ему отрубят голову. Генерал Дюга был предупрежден о личной ответственности за исполнение этого приказа{458}. Чрезвычайные обстоятельства порождали чрезвычайные меры.
В столь безнадежной ситуации Клебер 15 января и принял решение, о чем известил своих представителей, которые к тому моменту уже должны были приехать в Эль-Ариш. Отметив, что, судя по информации о положении во Франции, полученной из осенних газет, нет никаких оснований надеяться на скорое прибытие в Египет подкреплений, Клебер продолжал:
«Всё это, а также ощущаемая мною крайняя нехватка денег, которая делает мое положение даже более сложным, нежели присутствие неприятеля ; побудили меня поручить вам согласиться на эвакуацию из этой страны при одном простом условии: Османская Порта тут же покинет тройственный союз. С тех пор пал форт Эль-Ариш, а мне, несмотря на все мои усилия, не удалось собрать против наступающей неприятельской армии больше шести тысяч человек, размещенных здесь [в Салихии], в Бельбейсе и Катии. Я понимаю, этого достаточно, чтобы одержать победу, но какие выгоды она даст? Я уже ничего не смогу сделать при первой же угрозе, которая последует за моим минутным успехом? А если я проиграю эту решающую баталию, то кто меня когда-либо простит за то, что я ее принял?
Эти соображения, а также другие, которые я не стану здесь излагать, вынуждают меня настаивать на своем решении относительно эвакуации из Египта. Но, если великий визирь, слишком жестко связанный условиями договора от 5 января 1799 г. и еще более жестко нынешними обстоятельствами, не может вернуться к нейтралитету, который я ему предлагаю и которого он в глубине души жаждет больше, чем мы, я разрешаю вам отказаться от этого требования и договариваться только о простой эвакуации, избегая, однако, для нее формулировки “капитуляция”...»{459}
Вечером 16 января Клебер получил первое донесение от Дезе и Пусьельга, написанное двумя днями ранее в ставке великого визиря под Эль-Аришем. Выдержано оно было в достаточно мрачных тонах. Французские представители рассказали о первом раунде переговоров со своим турецкими контрагентами - с рейс-эфенди и с даф- тардаром{460} Османской империи - при участии командора Смита. Французам крайне не понравилась напористость их турецких коллег, которые требовали от них как можно скорее подписать соглашение о безоговорочной эвакуации. В ответ же на неоднократно высказанную французскими представителями просьбу отправить курьера к Клеберу за дополнительными инструкциями турки всякий раз ставили под сомнение их полномочия вообще о чем-либо договариваться. Дезе и Пусьельг крайне пессимистично оценивали возможность добиться выхода Порты из войны (они еще не получили известия о том, что Клебер снял это условие) и сомневались не только в том, что турки согласятся воздержаться от ввода армии в Египет до эвакуации французов, но и в том, что удастся удержать их воинство на месте хотя бы до конца перемирия:
«Армия здесь же. Подкрепления подходят каждый день. Солдатам не терпится двигаться вперед, поскольку им тут очень плохо. Надеемся, что у нас будет время хотя бы получить через пять дней ваш ответ и новые указания. Настроения тут таковы, что, если ваш ответ запоздает или будет означать разрыв, нам окажется не вполне безопасно здесь находиться. Авторитет великого визиря или господина Смита не помогут, и нам будет очень непросто к вам вернуться. В конце концов, гражданин генерал, дело зашло так далеко, что ваш ответ должен или содержать приказ нам немедленно вернуться, или предоставить нам абсолютные полномочия на принятие в окончательной редакции статей, определяющих условие эвакуации...»{461}
К этому донесению прилагалось также личное письмо Дезе Клеберу от 14 января. Оба генерала знали друг друга уже не один год, еще с кампании 1794 г. в Германии. И, хотя Дезе служил в Рейнско-Мозельской армии, а не в Самбро-Маасской, как Клебер, ему всё же довелось повоевать под началом эльзасца в ходе неудачной осады Майнца зимой 1794/95 гг. И, хотя в дальнейшем Дезе продолжил свою карьеру в Итальянской армии, где вошел в ближнее окружение Бонапарта, он продолжал сохранять с Клебером товарищеские отношения. Теперь же Дезе испытывал весьма противоречивые чувства. С одной стороны, он, как военный человек, старался добросовестно исполнить приказ главнокомандующего, хотя при этом явно тяготился необходимостью разговаривать с противником, а не воевать с ним; с другой - прекрасно понимал, что своей миссией идет наперекор воле Бонапарта. Эта раздвоенность чувств в полной мере проявилась в его письме Клеберу:
«Вы поручили мне, мой генерал, самую жестокую миссию, какую только я когда-либо имел. Весь больной и уставший, я не имел ни минуты, чтобы отдохнуть и прийти в себя.
Все здесь теперь исполнены гордыни. Смит, визирь и вообще каждый уже считают, что нас сожрали. Не знаю, как нам удастся отсюда выбраться.
Ужасно терять людей без пользы, но я действительно не вижу, что может быть лучше, чем их [турок] хорошенько взгреть. Они этого весьма заслужили. Я очень хотел бы установить с турками взаимопонимание, но это трудно. Господин Смит часто рассуждает разумно, предлагает нам правильные вещи, но его союзники всё портят. Что совершенно ясно, так это то, что они абсолютно ничего не хотят нам позволить, кроме простой и безоговорочной эвакуации.
Я вас прошу хорошенько подумать о том, что именно вы хотите сделать, и подумать как можно быстрее, поскольку они хотят воевать сразу же по истечении перемирия через двенадцать дней. Таким образом, вы не должны терять ни мгновения, если хотите им сопротивляться.
Я рад, что вы приблизились к Салихии. Нам будет легче поддерживать связь друг с другом. Если мы не сможем всё уладить, то нам будет очень трудно выбраться отсюда, поскольку эти люди не слишком сговорчивы, но пусть это вас не беспокоит и не влияет на ваши планы; мы выкарабкаемся, как сможем.
Не могу сообщить подробных сведений о вражеской армии. Савари{462} расскажет вам, что видел. Я заметил, что она состоит из людей не слишком впечатляющих; в основном это азиаты, за исключением янычаров из Константинополя. Ее артиллерия выглядит довольно хорошо организованной; не знаю, насколько она многочисленна. А вот кавалерия не слишком сильна, почти как у арабов.
Если нам придется драться, то в большом сражении надо использовать несколько подвижных каре, чтобы двинуться на пушки и захватить их. Дело тут же будет сделано: все сразу бросятся наутек.
Лагерь большой и заполнен множеством обозов. На мой взгляд, они слишком тяжелы для сколько-нибудь продолжительного марша. Савари вам это лучше расскажет, чем я.
Надеюсь, завтра мы найдем наших турок чуть более вменяемыми. Если нет, то я их покину. Не могу их больше видеть. Приветствую вас»{463}.
В тот же день, когда было получено это письмо, 16 января, Клебер ответил Дезе также очень личным, доверительным посланием. В какой-то степени оно показывает нам ход мыслей главнокомандующего в те дни, когда ему пришлось сделать свой нелегкий выбор. Прекрасно зная, что пишет другу Бонапарта, Клебер тем не менее совершенно откровенно объяснял, почему теплый прием корсиканца во Франции, о котором они оба знали из осенних газет, ничего не изменит в положении Восточной армии:
«Никаких известий из Франции, как вы, похоже, предполагаете, я не получал. Я даже убежден, что и не получу, поскольку, не имея возможности отправить мне помощь, там предпочтут дать мне возможность самому выпутываться из этого дела, а потом одобрят или осудят мои действия в зависимости от обстоятельств. Однако не надо сомневаться, Бонапарт пожертвовал этой страной еще задолго до своего отъезда, ему нужна была лишь оказия, чтобы бежать отсюда, и сделал он это только для того, чтобы избежать такой катастрофы, как капитуляция. Скажу больше: даже если бы он обнаружил в Тулоне 10 тыс. чел., готовых к отправке мне в подкрепление, он удержал бы их на месте. Он скорее усилил бы ими ту армию, которую сам возглавит, потому что сейчас больше, чем когда-либо, ему надо укрепить свое положение успехами в Европе, без чего он всё проиграет и падет даже быстрее, чем взлетел»{464}.
Далее Клебер сделал Дезе предложение, которое уже само по себе многое говорит о личности эльзасца. Чуждый тщеславия и совершенно далекий от жажды власти, он ощущал свою должность главнокомандующего прежде всего как воинский и человеческий долг, как тяжкое бремя ответственности за тысячи соотечественников, возложенное на его плечи вопреки его воле. И если бы кто-то знал, как лучше в данной ситуации поступить, Клебер, не колеблясь, готов был уступить ему свое место:
«Вы видите, что я действую в полном соответствии с тем, что вам только что сказал. Однако, если ваше сердце открыто для надежды и не одобряет мое поведение, скажите это открыто. Я передам вам командование, которое без моего ведома на меня возложили, и я буду вам подчиняться с таким же усердием и преданностью, какие вы проявляете в нынешней ситуации. Только скажите. Что касается меня, то я совсем не хочу видеть поголовное истребление остатков этой армии без всякой реальной пользы для отечества. Лично я понял, что эта экспедиция полностью провалилась, после катастрофы при Абукире и объявления войны Портой. Я буду настаивать на своем решении, не беспокоясь о том, ожидают меня за него упреки или похвалы. Самая лучшая награда для меня - это согласие с собственной совестью и чтобы она подсказывала мне, что я поступаю правильно. Надеюсь, я достаточно вооружен для того, чтобы защититься от тех, кто захочет на меня напасть.
Наши победы в Голландии и Швейцарии весьма меня порадовали, но ни эти успехи, ни тот восторг, с которым, как и следовало ожидать, встречали Бонапарта, ничего не меняют в моей ситуации. Я всё так же нахожусь на пределе возможностей»{465}.
Дезе не принял щедрого предложения Клебера, но, похоже, понял мотивы действий главнокомандующего. Во всяком случае, он больше не роптал и не жаловался на трудную миссию, а, получив вместе с Пусьельгом неограниченные полномочия на подготовку соглашения об эвакуации{466}, добросовестно работал над текстом договора. Клеберу пришлось еще лишь раз вмешаться в действия переговорщиков, когда речь зашла о суммах, которые турки брались выплачивать на содержание Восточной армии до ее эвакуации. Он потребовал от парламентеров проявить в этом вопросе настойчивость и даже, если потребуется, пошантажировать представителей визиря прекращением переговоров, не доводя, впрочем, дело до реального разрыва ввиду крайне сложного положения французских войск. В приводимом ниже фрагменте письма Клебера от 19 января Дезе и Пусьельгу весьма выразительно нарисована общая ситуация Восточной армии на тот момент:
«Проявите то же упорство, чтобы обеспечить выплату 800 000 ливров в месяц, пока армия остается в Египте, а если это окажется слишком сложно, то хотя бы добейтесь одноразовой выплаты 1 500 000 ливров. Я придаю этим пунктам такое значение, что в случае отказа [турок] разрешаю даже поставить переговоры на грань срыва, если на основе собранных вами сведений о силах неприятеля вы решите, что мы сможем одержать победу. Однако, прежде чем предпринять подобный демарш, учтите, что если мне придется отступать, то у меня не будет на пути ни единого места, где я бы смог консолидировать армию; что враг окажется в Каире раньше, чем я смогу туда добраться; что Мурад находится в Атфихе с шестью сотнями арабов; что эта провинция, так же как Шаркия, вот-вот восстанет; что все беи, ушедшие за пороги [Нила], с началом военных действий спустятся оттуда на соединение с Мурадом и мне придется разворачивать против этих сборищ те войска, что я вызвал из Верхнего Египта; что я смог собрать в Катии только 4500 чел. в связи с необходимостью оставить остальные свои силы в Салихии и Бельбейсе, слабо укрепленных пунктах, которые иначе можно будет захватить с налета; и, наконец, что после вашего отъезда из Египта произошло в Александрии новое восстание войск, которые стреляли из пушки, вслух говорили о том, чтобы сдаться англичанам, и если не предприняли такой попытки, то лишь потому, что, на счастье, перед портом не находилось ни одного вражеского корабля. Вы, конечно, знаете, что форт Эль-Ариш взят неприятелем только из-за измены гарнизона, который сам впустил противника внутрь. Я уже не говорю о состоянии финансов, которое таково, что я живу уже не изо дня в день, а из минуты в минуту. И вот среди всего этого я соблюдаю спокойствие и хладнокровно жду развития событий, но, как мне кажется, я имею право в подобных обстоятельствах оставлять как можно меньше на волю случая и, напротив, стараться просчитать результаты посредством точных математических вычислений. Так вот эти расчеты говорят, что нам надо отнюдь не драться, а вести переговоры, пока у нас есть возможность силой добиться у этих варварских народов исполнения согласованных условий. А если к нам всё-таки прибудет подкрепление? Я уже как-то излагал вам свои соображения, по которым я убежден, что этого совсем не стоит ждать. Разве после прибытия Бонапарта во Францию не прошло достаточно времени, чтобы прислать не одно, а десять авизо? Он этого не сделал, потому что ему нечего мне обещать. Вот вся та масса обстоятельств, о которых вы должны помнить, завершая это дело. Если я одержу победу, то выиграю лишь отсрочку в три месяца, а потом придется вновь уже не драться, а капитулировать. Если меня разобьют, то я буду нести ответственность перед Республикой за двадцать тысяч сограждан, ибо они не смогут избежать смертоносных клинков разнузданной и разъяренной солдатни, которой слишком много заплатили, чтобы она уважала международное право или обычаи войны, в чем мы ей подали самый губительный пример. Взвесьте всё это и действуйте»{467}.
Те же самые аргументы в более развернутом виде были изложены Клебером на военном совете в Салихии 21 января и нашли отражение в протоколе заседания{468}. Кроме самого главнокомандующего в совете участвовали дивизионные генералы Франсуа Огюст Дама, Жан-Луи Эбенезе Рейнье и Луи Фриан, бригадные генералы Николя- Антуан Сансон, Николя-Мари Сонжис, Антуан-Жозеф Робен, Луи Николя Даву, Жозеф Лагранж и Антуан-Гийом Рампон. Протокол вел главный казначей армии Жан-Пьер Дор. По словам авторов «Научной и военной истории», доводы главнокомандующего в пользу подписания договора об эвакуации армии особых возражений не вызвали ни у кого, кроме Даву, который «пытался энергично оспаривать доводы Клебера один за другим. Но этот эпизод привел лишь к обмену едкими репликами. А когда все увидели, что главнокомандующий объясняет уже принятое им решение, то от дальнейших дебатов воздержались и подписали протокол заседания»{469}. Подписал его и Даву.
24 января 1800 г. соглашение об эвакуации Восточной армии из Египта было подписано в Эль-Арише с французской стороны Дезе и Пусьельгом, с турецкой - рейс-эфенди Мустафой Расихом и дафтардаром Мустафой Рашидом{470}. Командор Смит, активно участвовавший в переговорах и выработке текста, подписывать его не стал, ограничившись ролью посредника. Четыре дня спустя документ ратифицировали Клебер и Юсуф-паша.
По соглашению французская армия должна была через три месяца покинуть Египет на турецких судах, которым предстояло доставить ее со всем вооружением во Францию. На время подготовки французов к эвакуации объявлялось перемирие. Документ предусматривал четкий график передачи турецкой стороне населенных пунктов по всему пути следования армии визиря от сирийской границы до Каира; саму же египетскую столицу французы должны были покинуть на 40-й, в крайнем случае на 45-й день после ратификации документа. Однако уже с самого начала переходного периода турецкая администрация получала право собирать налоги по всему Египту, выплачивая, в свою очередь, французам на содержание их войск оговоренные в соглашении суммы: в 15-й и 30-й дни - по 500 кошельков, затем каждые 10 дней - по 300 и в последний, 90-й, - 500{471}.
Формально Эль-Аришское соглашение обеспечивало мирное разрешение конфликта. Однако на деле путь от войны к миру был еще достаточно извилист и тернист: обе стороны не доверяли друг другу, постоянно ожидая подвоха от оппонентов. И не напрасно. Русский посол в Константинополе Василий Степанович Томара докладывал в Санкт-Петербург, что во время переговоров об эвакуации Восточной армии турецкие и английские дипломаты обсуждали с ним возможность организации нападения эскадры адмирала Ф. Ф. Ушакова на корабли, вывозящие из Египта французские войска, что должно было стать «должным и справедливым возмездием за неслыханную обиду, нанесенную французами Порте Оттоманской»{472}. Хотя подобная инициатива воплощения на практике не получила, она наглядно показывает, что древнее правило «сущность войны - обман» было хорошо известно и союзникам по антифранцузской коалиции.
Вести из Франции
Только после того как Эль-Аришское соглашение было заключено и ратифицировано, командор Смит, настоящий его вдохновитель и соавтор, отправил Клеберу довольно специфический «подарок». Врач армии Деженет позднее вспоминал:
«Еще в лагере возле Салихии до Клебера дошли смутные сведения о событиях, приведших Бонапарта на вершину власти. Его адъютант Бодо получил от сэра Сиднея Смита № 2233 английской газеты
По возвращении в Каир Клебер заперся в своей большой гостиной со мной и с одним из своих офицеров. Я перевел целиком весь этот номер
Хитрый Смит, думаю, отнюдь не случайно преподнес такой «подарок» уже после заключения Эль-Аришского соглашения. Известие о том, что за всё сделанное в Египте ответ во Франции придется теперь держать перед новым главой государства, чью волю люди, готовившие соглашение, откровенно нарушили, могло удержать их от подписания уже готового документа.
Клебер пока воздержался от объявления армии о происшедшем на родине, поскольку не получил еще официального извещения, которое неприятельская газета заменить, конечно, не могла. Свои же мысли, вызванные этим известием, он поверил лишь записной книжке в форме диалога:
«- Что думаете вы о событиях 18 брюмера?
- Что Франция не могла попасть под власть более убогого шарлатана.
- Он вовсе не спасет Родину, и я должен из того, что вы говорите, заключить также, что вы совсем не являетесь сторонником той конституции, что служит лишь отвратительной маской, которой Тиран счел удобным временно прикрыться и которую он потом выбросит в окно, если до того, как она станет ему бесполезна, его самого туда не выкинут»{474}.
Впрочем, что бы Клебер ни думал о Бонапарте, теперь ему придется постоянно помнить, что за каждое свое действие он по возвращении на родину будет держать ответ перед тем, чью политику в Египте публично осудил и чье пожелание сохранить власть французов над этой страной нарушил, заключив соглашение об эвакуации армии.
Междувластие
Для жителей Египта Эль-Аришское соглашение означало возникновение новой реальности: французы еще не ушли, но оккупация де- юре заканчивалась. Быстрее всего эту перемену ощутили в Каире.
Хотя на протяжении всего Египетского похода в отношениях между французами и населением Каира, особенно низшими слоями, сохранялась определенная напряженность, египтянам долгое время приходилось сдерживать свое недовольство, которое после октября 1798 г. на протяжении полутора лет не выливалось в какие-либо масштабные насильственные действия. Быстрое и решительное подавление Бонапартом Первого Каирского восстания стало для жителей египетской столицы жестоким уроком, надолго отбившим охоту к повторению подобного опыта. Однако их настроения стали быстро меняться, когда в городе узнали о заключении Эль-Аришского соглашения.
28 января Клебер из военного лагеря в Салихии прибыл в Каир, привезя с собой турецкого военачальника Мухаммад-ага, которому визирь и поручил наладить сбор налогов. Уже один только вид представителя властей Османской империи вызвал, по свидетельству шейха ал-Джабарти, настоящий ажиотаж у горожан, хотя они и не знали о цели его приезда: «Жители собирались в большие толпы, чтобы посмотреть на него, шумели и кричали. Некоторые забрались на
Когда на следующий день Мухаммад-ага огласил фирман великого визиря о том, что поставлен начальником над городскими таможнями и что комендантом Каира до прибытия визиря временно назначен находящийся в плену у французов Мустафа-паша, каирцы поняли, что ненавистная оккупация и вправду подходит к концу. Даже значительная контрибуция, наложенная на них новыми турецкими властями для передачи французам предусмотренной в соглашении суммы, не вызвала у горожан недовольства: «Каждый обложенный этой контрибуцией житель, - писал ал-Джабарти, - спешил с уплатой и приносил деньги от чистого сердца с радостной мыслью, что он ускоряет эвакуацию французов, и говорил: “Благословен тот день и час, когда неверные собаки уберутся”. Это говорилось в присутствии французов, те слышали и озлоблялись»{476}.
В последующие дни французы во исполнение Эль-Аришского соглашения сдавали туркам по утвержденному графику один укрепленный пункт за другим. Армия визиря постепенно приближалась к египетской столице: 7 февраля она заняла Катию, 12-го - Салихию, 19-го - Бельбейс{477}. И по мере ее приближения в Каире всё больше накалялись отношения между местными жителями и французскими военными. Свидетельствует ал-Джабарти:
«Что касается жителей Каира и простого люда, то они были беспечны. Они смотрели на французов с презрением и всячески унижали их своим бесцеремонным обращением, насмешками, ругательствами и даже проклятиями. При этом, не думая о последствиях, к которым всё это может привести, они лишали себя возможности какого бы то ни было примирения с французами в дальнейшем.
Дело дошло до того, что ученики, собранные своими школьными учителями, ходили толпами, громко, во весь голос выкрикивая в рифму: “Проклятие христианам, их начальникам и пособникам! Да ниспошлет Аллах победу султану и уничтожит неверных” и другие подобные слова. Они думали, что с французами уже покончено, и не могли сдержать свое нетерпение до окончания срока соглашения»{478}.
Постепенно страх перед французами вытеснялся презрением к ним, что проявлялось даже на бытовом уровне. Так, Николя- Филибер Девернуа, тогда капитан гусаров, позднее вспоминал, что именно в эти смутные дни ожидания эвакуации был дочиста обкраден собственным слугой, который со всем его имуществом бежал к себе на родину, в Дарфур. Еще недавно такое было просто немыслимо, теперь же французов перестали бояться{479}.
Росло также напряжение между мусульманами и христианами среди самих горожан. Местные христиане широко сотрудничали с оккупационной администрацией: копты, как уже отмечалось, осуществляли сбор налогов и контрибуций, сирийские христиане и греки выполняли различные поручения французских властей, а их женщины скрашивали досуг французских военных. Всё это, естественно, раздражало мусульман, которым, однако, до поры до времени приходилось скрывать свое недовольство. Теперь же оно всё чаще стало выплескиваться наружу. Представитель английского военного командования Джон Кейт, прибывший в Каир после установления перемирия, даже обратился 19 февраля к Клеберу с письмом, предупреждая, что «положение всех категорий христиан и франков [европейцев], живущих в этом городе, день ото дня становится все тревожнее с приближением срока эвакуации французской армии»{480}.
Бельбейс, где разбила свой лагерь армия великого визиря, находился на расстоянии примерно 10-часового перехода от Каира, а селение Эль-Ханка, где стоял ее авангард, еще ближе - в четырех часах ходу{481}. Впрочем, Юсуф-паша никуда не спешил и провел в Бельбейсе три недели в ожидании, пока французы в соответствии с соглашением эвакуируются из города. Однако его солдатам после изнурительного многодневного марша по пустыне было трудно усидеть на месте вблизи соблазнов большого города, и они небольшими группами начали проникать в Каир. Рядовой состав, отмечает англичанин Морье, испытывал к концу похода нехватку продовольствия{482}, а дисциплина у турок не отличалась большой строгостью. Не удивительно, что, оказавшись вблизи Каира, многие из солдат отправились туда, не дожидаясь официального разрешения.
Ал-Джабарти сообщает, что появившиеся в городе турки сразу же повели себя по-хозяйски и «начали навязываться владельцам кофеен и бань, цирюльникам, портным и так далее в качестве компаньонов для получения части доходов от ремесел и других занятий»{483}.
В отчете о событиях весны 1800 г., составленном офицером штаба Восточной армии Антуаном Этьеном Мишо{484}, также отмечалось:
«Полиция работала плохо, да и караульная служба после возвращения [французской] армии [в Каир] осуществлялась небрежно. Безобразия всё множились. Османы облагали частными поборами купцов, которым писали на дверях домов “Я - твой компаньон”. Эти беспорядки продолжались до самого разрыва [Эль-Аришского] соглашения»{485}.
Турецкий комендант Мустафа-паша, которому горожане пожаловались на бесчинства солдатни, ответил, что такова обычная практика османской армии{486}. Однако местные жители были к турецким порядкам не приучены, поскольку до прихода французов власть султана над Египтом носила скорее номинальный характер, а реально страной управляли мамлюкские беи.
Прибыли в те дни к Каиру со своими отрядами и предводители мамлюков Ибрагим-бей и Мурад-бей. Первый находился в составе армии великого визиря. Второй разбил свой лагерь в стороне от турок - в ал-Адлие, ограничившись лишь кратковременным визитом вежливости к Юсуф-паше. Не покидавшие Каир на протяжении всей оккупации жены и управляющие беев отправились навстречу главам своих домов, спеша доставить им в походный лагерь всё необходимое для того, дабы скрасить им вынужденное пребывание в полевых условиях. Между Каиром и Бельбейсом установилось оживленное сообщение: утром и вечером слуги везли своим хозяевам в лагерь предметы роскоши и яства. Именитые люди города также спешили засвидетельствовать свое уважение великому визирю{487}. Именно он воспринимался теперь в качестве носителя верховной власти. Французов горожане все меньше принимали во внимание.
Появление в Каире слабо дисциплинированных турецких солдат, к тому же еще и религиозно экзальтированных в священный месяц рамадан, повысило до предела градус напряженности в городе и усилило риск конфликтов. Те не заставили себя ждать. О первом из них глухо упоминается в записке Клебера генералу Рейнье от 25 февраля:
«Примите, пожалуйста, самые строгие меры, чтобы обеспечить спокойствие в городе и чтобы ни один из солдат не выходил из казарм ни под каким предлогом. Необходимо также с текущего момента и на все три дня, пока длится праздник [окончания рамадана], удвоить посты. Французы только что совершили убийство, которое вызовет самые печальные последствия»{488}.
Последствия, однако, так и не наступили. Возможно, убийство это, если оно действительно имело место, удалось скрыть, и оно не получило огласки в городе. Во всяком случае, никакие другие источники о нем не упоминают. Зато практически все они с разной степенью подробности сообщают о конфликте на городском базаре 3 марта. Правда, детали происшедшего в разных свидетельствах весьма разнятся. Официальную французскую версию изложил генерал Дама в письме турецкому коменданту города Мустафа-паше:
«Имею честь известить Ваше превосходительство о том, что патруль, обязанный поддерживать порядок в городе, только что подвергся нападению османов, открывших по нему огонь в кофейне, где тот находился. Французский гренадер из 61-й [линейной] полубригады погиб, другие получили ранения»{489}.
В отчете Мишо говорится о двух погибших гренадерах из 75-й линейной полубригады без каких-либо подробностей столкновения{490}. Гораздо более яркую картину этого инцидента рисует арабский хронист Никула ат-Турк, христианин из Сирии, находившийся с наблюдательной миссией по заданию ливанского эмира при штабе Восточной армии:
«В один прекрасный день пятеро янычаров сидели на рынке и увидели проходящего мимо французского солдата. Один из янычаров кинулся к нему и уложил на месте ударом сабли по шее. Новость стала распространяться, как огонь по дорожке пороха, и взбудоражила французов. Все дома стали закрываться»{491}.
Наиболее масштабным этот конфликт выглядит в изложении ал-Джабарти:
«7 шаввала (3.III.1800) произошло столкновение между французскими и турецкими солдатами. Это была первая стычка между ними. Группа турецких солдат повздорила с группой французских солдат, и в стычке был убит один француз. Охваченные волнением и тревогой, жители закрыли лавки. В ал-Джамалийе и в примыкающих к ней районах турки начали строить траншеи и укреплять их. В последовавшем за этой стычкой новом столкновении между французами и турками было убито с обеих сторон небольшое число солдат. События угрожали перерасти в настоящее восстание. Обе стороны провели ночь, готовясь к бою. Но высшие чины армии с обеих сторон вмешались в эти приготовления, удержали своих солдат и приказали разрушить траншеи»{492}.
Это сообщение шейха созвучно показаниям ряда французских военных. Так, в дневнике лейтенанта артиллерии Луи-Жозефа Брикара события 3 марта, стоившие, по словам автора, жизни одному из гренадеров, характеризуются термином «восстание» (insurrection). Более того, «маленькие восстания», пишет Брикар, имели также место и в последующие два дня{493}. В воспоминаниях гусара Девернуа говорится о трех-четырех столкновениях французов с янычарами на улицах Каира и приводится любопытная деталь: почувствовав, что уступают, турки забаррикадировались в одном из домов и принялись палить во все стороны{494}.
Как видим, расхождения в описаниях довольно существенные: от одиночной стычки до столкновений с довольно большим числом участников. Вместе с тем дело отнюдь не ограничилось частным конфликтом, поскольку три дня спустя генерал Дама отправил в ставку великого визиря письмо к рейс-эфенди с просьбой отсрочить на несколько дней вывод французский войск из Каира и среди факторов, не позволявших им эвакуироваться в те сроки, что были предусмотрены Эль-Аришским соглашением, на первое место поставил «кратковременные беспорядки, вызванные в Каире солдатами, покинувшими османскую армию»{495}.
Поделиться книгой: