История государства Лахмидов

По-иному рассказывается об этом сражении в другой передаче «[Памятных] дней арабов» — у Ибн Абд Раббихи. Он, со ссылкой на Абу Убайду, повествует, что амириты напали на тамимитов и даббитов. Те приняли бой, но потерпели поражение. Предводитель даббитов Хассан Ибн Уабара (Hassan Ibn Wabara) попал в плен и был выпущен за «царский» выкуп — тысячу верблюдов [224, ч. 5, с. 177–178].

Сравнение этого рассказа с параллельным текстом ан-Нувайри [21S, с. 287] показывает, что в издании труда Ибн Абд Раббихи, на котором мы основываемся, нет искажений. Но, хотя обычно предпочтение отдается более раннему источнику, в данном случае правильнее полагаться на версию Ибн аль-Асира. Ибн Абд Раббихи говорит о сыне Уабары, но именно его ошибочно называет братом ан-Нумана по матери. Между тем, как показано в прим. 224, этому описанию отвечает не Хассан, а его отец Уабара.

Разночтения между версиями Ибн аль-Асира и Ибн Абд Раббихи наблюдаются и в описании другой битвы, в которой войска если не самого ан-Нумана, то, во всяком случае, его союзников противостояли амиритам. Ибн Абд Раббихи, которому принадлежит более подробный рассказ, повествует о вражде между амиритами и тамимитами. В сражении при Рахрахане[226] амириты победили тамимитов; вождь последних Мабад Ибн Зурара (Ма'bad Ibn Zurara) попал в плен и, отказавшись платить выкуп, был заморен жаждой[227]. Согласно дальнейшему рассказу, приводимому со ссылкой на Абу Убайду, брат Мабада Лакыт, стремясь отомстить за погибшего, собрал внушительную коалицию, куда вошли почти все тамимиты, а также племена Бану Зубьян, Бану Асад и Бану Гатафан. Лакыт обратился и к ан-Нуману; тот прислал все того же Хассана Ибн Уабару, который здесь вновь именуется единоутробным братом царя. В битве в Ущелье Джабалы (Si'b Gabala)[228] амириты вместе со своими союзниками абситами одержали победу. Лакыт погиб в бою, а его брат Хаджиб попал в плен [188, с. 365–366; 213, с. 227; 224, ч. 5, с. 141–143; 242, т. 1, с. 257; 261, с. 445]. У Ибн аль-Асира итог сражения тот же, но об участии ан-Нумана не сообщается [226, т. 1, с. 463–464].

Столь значительное расхождение в сведениях источников не дает возможности опираться в изучении истории Лахмидов на рассказы о сражениях при Рахрахане и в Ущелье Джабалы. Можно возразить, что так или иначе борьбу с амиритами вел род Зурары, всегда ориентировавшийся на Сасанидов и Лахмидов. Но, согласно пересказу сообщений Абу Убайды у Ибн Абд Раббихи, конфликт был вызван не долгосрочными экспансионистскими устремлениями ан-Нумана, а причинами скорее сиюминутными: Мабад укрывал у себя человека, которого из мести искали амириты [224, ч. 5, с. 139]. К тому же через некоторое время произошел конфликт между тамимитами и их союзниками даббитами, и первые из них обратились за помощью к недавним противникам — амиритам [251, с. 414–416].

При разборе аравийской политики ан-Нумана III нельзя, разумеется, обойти стороной один из ее наиболее ярких эпизодов, связанный с Мединой. Согласно рассказам мусульманских авторов племена аль-Аус (al-Aws) и аль-Хазрадж (al-Hazrag) возобладали над иудейскими племенами города, прежде всего — Бану Курайза (Ваnu Qurayza) и Бану ан-Надир (Ваnu al-Nactir), но затем начали бороться между собой [172, ч. 19, с. 95–97; 226, т. 1, с. 517–518; 240, с. 344–346]. О дальнейших событиях мы узнаем от Ибн Саида, который в одном месте ссылается на аль-Байхаки. По словам этих авторов, никто не мог установить свою единоличную власть над Мединой до тех пор, пока хазраджит Амр Ибн аль-Итнаба ('Amr Ibn al-Itnaba) не уехал к ан-Нуману Ибн аль-Мунзиру. Тот сделал его царем Медины [236, с. 189–190, 196][229].

Сведений в источниках об Амре Ибн аль-Итнабе немного. Средневековые авторы знают его в основном как поэта, и о его положении в обществе можно судить лишь по двум эпизодам. В одном из рассказов о «[памятных] днях арабов» у Ибн аль-Асира Амир ('Amir)[230] Ибн аль-Итнаба именуется одним из вельмож хазраджитов [226, т. 1, с. 528–529]. Абу Убайда, сообщение которого приводят Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани и Ибн Саид, называет Амра Ибн аль-Итнабу царем Хиджаза [172, ч. 10, с. 28–29; 236, с. 557–559]. Стало быть, Ибн аль-Итнаба участвовал в политической жизни и на каком-то этапе даже был правителем, что косвенно свидетельствует в пользу сообщения Ибн Саида.

Между тем сведения о правлении Амра Ибн аль-Итнабы в Медине неоднозначны. Сабит Ибн аль-Мунзир (Tabit Ibn al-Mundir), отец знаменитого поэта Хассана Ибн Сабита (Hassan Ibn Tabit, род. ок. 562 г., ум. ок. 660 г.), высказался о нем так:

«Передай ан-Нуману слова, которые я говорю искренне, — а совет однажды может указать душам путь.

Ты послал к нам одного из нас, но он — глуп.

О, если бы он был не из нас, но умен!» [236, с. 196].

После таких слов трудно утверждать, что Амр Ибн аль-Итнаба пользовался полной поддержкой даже в своем племени, т. е. среди хазраджитов. Что касается ауситов, заслуживает внимания рассказ Ибн Халдуна. Он пересказывает сообщение Ибн Саида, а затем продолжает: за хазраджитами по-прежнему оставалось предводительство (ri'asa), а их война с ауситами шла далее [240, с. 436]. Более ранний автор аль-Марзубани (910–994) пишет, что хазраджиты ходили на войну с Амром Ибн аль-Итнабой, а ауситы — с Муазом Ибн ан-Нуманом (Мu'ad Ibn al-Nu'man); то была война между этими племенами [200, с. 203–204]. В тексте Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани, на который дана ссылка выше, Амр называет себя стариком (sayh kabir); его преемники (правители хазраджитов) по источникам неизвестны.

Если принять во внимание эти наблюдения, рассматриваемый эпизод выглядит примерно так. Очевидно, Амр Ибн аль-Итнаба действительно обратился к лахмидскому царю за помощью — видимо, против ауситов. Ан-Нуман объявил Амра царем Медины, а возможно — и царем Хиджаза. Однако власть Амра не признали ни ауситы, ни, вероятно, другие племена; она не была очень прочной даже среди хазраджитов, для которых он являлся лишь одним из представителей знати. Судя по сведениям о возрасте Амра, он едва ли правил долго. По источникам не видно, чтобы затем власть над хазраджитами отошла к его потомкам.

Из приведенного в Части II отрывка из воспоминаний халифа Умара Ибн аль-Хаттаба (634–644) видно, что ан-Нуман по крайней мере однажды принял посольство из Мекки. К сожалению, у нас нет других известий об отношениях ан-Нумана с мекканской верхушкой. Если судить по этому рассказу, Мекка не подчинялась лахмидскому царю; в противном случае, например, юные курейшиты наверняка остались бы при лахмидском дворе как заложники. По дружественному приему, который ан-Нуман оказал мекканцам, можно судить, что он намеревался сделать их своими союзниками. В свою очередь мекканцы, вероятно, были заинтересованы в покровительстве лахмидского царя, которое могло обеспечить им безопасность торговых путей, а возможно — и содействие в налаживании торговых связей с сасанидскими владениями. В Части II рассмотрен эпизод, когда один из Омейядов, направляясь в Хиру, просил известного поэта Хатима ат-Таи (Hatim aΙ-Τai) покровительствовать ему, пока он проезжает по землям таййитов. Вероятно, того же добивались мекканцы и от лахмидского царя.

Опала и гибель ан-Нумана

Длительное правление ан-Нумана было прервано его опалой и гибелью. Об этих событиях мы знаем главным образом из двух источников — арабского сказания об Ади Ибн Зайде и «анонима Гвиди». В целом они представляют развитие событий сходным образом, хотя заметно различаются в деталях. В «анониме Гвиди» рассказ об этих событиях начинается с того времени, когда сасанидский царь Хормузд IV (579–591) был свергнут заговорщиками, которые затем возвели на престол его сына Хосрова. Последний, однако, должен был бороться с полководцем Варахраном Чубином, который ранее поднял мятеж против Хормузда. Проиграв Варахрану Чубину решающее сражение, Хосров бежал в Византию (591 г.). Согласно источнику, ходили рассказы, что Хосров, направляясь в страну ромеев, призвал ан-Нумана последовать за ним, но тот не только не сделал этого, но даже отказал ему в просьбе дать ему скакуна [32, ч. 1, с. 19].

Подобные сообщения обнаруживаются и в мусульманской литературе. Согласно одной легенде ан-Нуман вместе с Хосровом участвовал в сражении против Варахрана Чубина, но в решающий момент не дал ему коня, чтобы покинуть поле битвы. Хосров спасся на коне, которого дал ему некий таййит Хасан (Hasan) или Хассан (Hassan) Ибн Ханзала (Ibn Hanzala). Аль-Хилли, у которого этот рассказ приводится в наиболее полной форме, прибавляет, что Хосров, придя к власти, одарил Хассана, пожаловав ему имение около Хутарнии, а против ан-Нумана затаил в душе гнев. По другому рассказу, приводимому только у аль-Хилли, Хосров, потерпев поражение от войск Варахрана Чубина, бежал в Ктесифон, оттуда — вверх по Евфрату и какое-то время пребывал в Пероз-Шапуре (аль-Анбар). Он написал ан-Нуману, приказав ему сопровождать его и дать ему своего знаменитого коня аль-Яхмума (al-Yahmum). Однако ан-Нуман счел, что Хосров, потерпев поражение и бежав из столицы, утратил права на престол, и отказал ему [107, т. 2, с. 215–216; 149, с. 169–170; 187, с. 291; 213, с. 395–395].

У географа X в. Абу Дулафа (Аbu Dulaf) мы находим интересное сказание об ан-Нумановом мосте, расположенном на пути из Хамадана в Каср-и-Ширин (Сар-и-Пуль-и-Захаб). Согласно ему, ан-Нуман в одной из поездок к Хосрову должен был пересечь реку. Случилось так, что при переправе погиб ребенок. Потрясенный увиденным ан-Нуман хотел воздвигнуть на том месте мост, но Хосров не разрешил этого делать, чтобы в Иране не было построек, оставленных арабами. Затем против Хосрова выступил Варахран Чубин. Он призвал на помощь ан-Нумана, и тот выступил на его стороне, выговорив себе право взимать поземельную подать с некоторых населенных пунктов и построить мост [9, ар. текст, с. 15].

Отдельные детали этой истории могут показаться странными, но на основе того, что мы знаем о Сасанидской державе, им можно найти объяснение. Сасанидские цари проводили жаркое время года в Мидии, и вельможи и сановники ездили туда вместе с ними. Видимо, ан-Нуман тоже находился в свите царя, которым, правда, должен был быть не Хосров, а его отец Хормузд IV. Впрочем, Хосров, который во время правления Хормузда управлял северными областями Сасанидской державы, тоже мог оказаться вместе с отцом и воспротивиться предложениям ан-Нумана. Во время пребывания Варахрана Чубина у власти (591–592 гг.) ан-Нуман должен был так или иначе строить с ним отношения. Возможно, это отразилось в легенде о том, как ан-Нуман договорился с Варахраном Чубином о постройке моста.

Некоторые сообщения источников заставляют усомниться в том, что ан-Нуман не помог Хосрову именно во время битвы. Армянский историк VII в. Себеос, труд которого — один из наших главных источников по этим событиям, повествует, что Хосров и его спутники, бежав из Ктесифона от Варахрана Чубина, обсуждали, к кому стоит обратиться за помощью — к царю «таджиков» (т. е. арабов[231]) или царю греков и предпочли последнего. Между прочим, согласно тому же источнику немногим ранее Хормузд IV помышлял о том, чтобы «прибегнуть к защите многочисленного войска таджикского царя», но был свергнут [1, с. 34–35]. В одной из версий персидского перевода истории ат-Табари, созданного в середине X в. Балами (Bal'ami), мы читаем, что Хосров после поражения от Варахрана Чубина бежал в Ктесифон, встретился с Хормуздом IV (к тому времени уже лишившимся власти) и спросил, не стоит ли отправиться к ан-Нуману и искать помощи у него. Хормузд сказал, что делать этого не следует, так как ан-Нуман ничего не сможет дать Хосрову, а кроме того, арабы лукавы и не считаются с царской властью [155, с. 200–201]. Этот сюжет, но в стихотворной форме, мы находим и в Шахнаме, где Хосров, прибыв в Ктесифон, говорит отцу:

«Теперь я посмотрел, что полезно, а что — вредоносно. Сподвижниками моими станут разве что арабы.

И, если правитель (т. е. Хормузд IV. — Д. М.) даст теперь повеление, я введу в дело арабских всадников».

Хормузд отвечает, и в его уста Фирдоуси владывает, в частности, такие слова:

«Отъезд туда (т. е. к арабам. — Д. М.) не принесет тебе ничего, кроме страданий. Там нет ни воинов, ни казны. Не станут арабы твоими сподвижниками, ибо не получают от тебя ни хорошего, ни худого.

И с родом, к которому ты принадлежишь, не связана душа их. Они всех предадут врагу ради чего-нибудь» [51, с. 2712–2713].

Сходство этих фрагментов, особенно заметное по вкладываемым в уста Хормузда словам о неспособности арабов помочь Хосрову и их лукавстве и склонности к предательству, говорит о том, что они представляют собой не поздний вымысел, а различные передачи одного, более древнего, сюжета. Согласно автору этого сюжета и Себеосу, Хосров стал помышлять о том, чтобы обратиться к лахмидскому царю, лишь после того, как проиграл решающее сражение Варахрану Чубину и бежал от него. Следовательно, ан-Нуман не участвовал в этой битве.

Из сказанного видно, что наиболее достоверными среди рассказов мусульманских авторов об описываемых событиях должны быть те, которые в наибольшей степени соответствуют «анониму Гвиди». В них ан-Нуман не помогает Хосрову во время бегства последнего в Византию, а не решающего сражения. В этом отношении особого внимания заслуживают слова аль-Хилли о том, что Хосров написал ан-Нуману из аль-Анбара[232]. В то время Хормузда уже не было в живых. Когда Хосров покидал Ктесифон, его дядья Виндой и Вистам со своими людьми убили Хормузда, чтобы Варахран Чубин, вступив в столицу, не смог использовать его как марионеточного царя. Сопоставляя это с рассказом аль-Хилли, мы можем представить себе смысл послания Хосрова к ан-Нуману. Вероятно, Хосров сообщал, что теперь он — единственный законный правитель Сасанидской державы и в этом качестве велит ан-Нуману следовать за ним в византийские владения или предоставить ему если не войско, то хотя бы охрану. Но легитимность Хосрова, прежде ставленника заговорщиков, а ныне — потерявшего всякую власть беглеца — не могла быть для ан-Нумана убедительной. Кроме того, тогда еще не было известно, как Хосров будет принят в Византии; при неблагоприятном развитии событий его могли схватить и выдать Варахрану Чубину. К тому же поездка вверх по Евфрату представляла собой опасное предприятие. Хосров и его спутники двигались вверх по течению Евфрата на северо-запад; их преследовала посланная Варахраном Чубином погоня. Но гонцу Хосрова, выехавшему из Пероз-Шапура, еще предстояло найти ан-Нумана, который мог оказаться и не в Хире, а, например, где-нибудь в Йемаме. В этой ситуации даже если бы ан-Нуман стал выполнять повеление Хосрова, догонять кортеж последнего было уже поздно. К тому же ан-Нумана и его людей могли перехватить сторонники Варахрана Чубина или гассанидские арабы, встреча с которыми при таких обстоятельствах не сулила лахмидскому царю ничего хорошего.

Все это позволяет объяснить не только действия ан-Нумана, но и последующие события. Судя по всему, ан-Нуман занял выжидательную позицию и некоторое время не примыкал ни к одной из враждовавших партий. Косвенным доказательством этого можно считать отсутствие упоминаний об ан-Нумане в сообщениях источников о борьбе Хосрова с Варахраном Чубином. Но в 592 г. Хосров с войском, которое ему предоставил император Маврикий, отправился отвоевывать престол. Этот поход закончился изгнанием Варахрана Чубина и установлением власти Хосрова, который стал единоличным повелителем Сасанидской державы. На каком-то этапе ан-Нуман присоединился к Хосрову, который не подверг ан-Нумана репрессиям, а вскоре благосклонно разрешил ему креститься.

Источники называют и другую причину опалы ан-Нумана, причем и здесь рассказ «анонима Гвиди» во многом схож с арабскими сказаниями. Согласно «анониму Гвиди», Хосров хотел взять в жены дочь ан-Нумана. Тот, однако, отказался отправлять ее к сасанидскому царю и велел послу сказать ему, что не отдаст дочь тому, кто совокупляется с женщинами звериным образом (ba'irtanait) [32, ч. 1, с. 19]. В мусульманских источниках этому соответствует пространная история о том, что сын Ади Ибн Зайда по имени Зайд со временем занял при сасанидском дворе место отца и стал искать случая отомстить его мучителю — ан-Нуману. Однажды Зайд рассказал Хосрову о красоте женщин из рода Насридов. Согласно одной версии, Зайд особенно расхваливал дочь ан-Нумана Хураку (Huraqa)[233], его сестру Суду (Su'da) и племянницу Лубаб (Lubab). Хосров написал ан-Нуману, приказывая отправить их в Ктесифон. Не желая отсылать их к сасанидскому двору, ан-Нуман попытался отговорить Хосрова. В его ответе послу — или, по другой версии, письме к Хосрову — были слова, которые в источниках передаются по-разному, но везде имеют один и тот же смысл: антилопы Савада и Фарса смогут угодить царю куда лучше, чем арабские женщины. Говоря об «антилопах», ан-Нуман имел в виду женщин-красавиц, которых за выразительные глаза или грациозность движений уподобляли этим животным. Но арабское слово maha, встречающееся в большинстве версий, может означать и антилоп, и коров. Переводя Хосрову слова ан-Нумана, Зайд выбрал именно это второе значение, чем сделал ответ лахмидского правителя оскорбительным. Хосров был в гневе, но не отреагировал немедленно, а на время затаил ярость.

Если в описании причин опалы ан-Нумана «аноним Гвиди» и мусульманские источники во многом сходятся, дальнейшие события изображаются в них по-разному. Согласно «анониму Гвиди», Хосров пригласил ан-Нумана на пир, но велел подать ему хлеб из соломы. Почувствовав себя оскорбленным, ан-Нуман послал к мааддитам, вероятно, дав понять, что можно напасть на сасанидские владения. Сам он, видимо, покинул двор Хосрова. Арабы стали совершать набеги на Сасанидскую державу, причем доходили до местности, которая в сирийском тексте называется ااح ('.r.b.)[234]. Хосров стал приглашать ан-Нумана к себе, но тот не соглашался приехать. Некий переводчик по имени Мана (Ма'nа), происходивший с острова Дарин, вызвался послужить Хосрову и стал уговаривать ан-Нумана явиться ко двору. Наконец Мауия (Mawya), жена ан-Нумана, сказала ему, что лучше умереть, чем жить лишенным власти изгнанником. Ан-Нуман явился к сасанидскому царю, но тот не казнил его, а велел стоять у ворот. Затем, однако, Хосров велел отравить его [32, ч. 1, с. 19–20]. Это в принципе согласуется с сообщением «Сииртской хроники» о том, что Хосров хитростью захватил ан-Нумана и убил его с помощью яда [74, ч. 3, с. 539].

Арабские сказания различаются между собой в деталях, но в целом имеют общую сюжетную линию. Получив неверно переданный ответ ан-Нумана, Хосров, согласно ряду версий, некоторое время ничего не предпринимал, но затем вызвал лахмидского правителя к себе. Ан-Нуман догадался, с какой целью его вызывает царь, и бежал. В некоторых источниках бегство ан-Нумана объясняется по-другому: Хосров, чтобы покарать ан-Нумана, послал против него наместника Айн ат-Тамра с войском. Это вынудило ан-Нумана ехать на поклон к Хосрову. Но согласно большинству версий ан-Нуман бежал. Некоторое время (по одному рассказу — приблизительно год) ан-Нуман провел в скитаниях; многие племена отказались принимать его у себя, опасаясь навлечь на себя гнев Хосрова. За это время казна ан-Нумана истощилась (видимо, приходилось дорого платить тем, кто принимал его у себя). Аль-Мутаджаррида стала уговаривать ан-Нумана поехать к Хосрову и попытаться снискать его милость и расположение. Ан-Нуман послал Хосрову дары и просил разрешения Приехать. Хосров велел ему приезжать. Ан-Нуман явился ко двору царя и был схвачен.

Рассказы о дальнейшей судьбе ан-Нумана сильно разнятся. Маймун Ибн Кайс Подслеповатый, описав роскошную жизнь и щедрость ан-Нумана[235], далее прибавляет:

«Но это (богатство и роскошь. — Д. М.) не спасло обладателя его (ан-Нумана. — Д. М.): он умер в Сабате[236], пребывая в заточении».

Судя по указаниям в источниках, версии о том, что ан-Нуман умер в Сабате, придерживались известный собиратель средневековых преданий Хаммад Сказитель (род. в 694/95 г., ум. в 772 или 773 г.) и некоторые ученые Куфы. По другой версии, ан-Нуман тоже умер в заточении, но не в Сабате, а в Ханикине, причем довольно поздно, незадолго до появления ислама или даже во время эпидемии 529 г. Эту версию считал наиболее правильной ат-Табари. Наконец, третья версия сводится к тому, что Хосров вскоре казнил ан-Нумана, велев бросить его под ноги слонам[237]. Так считал Хишам аль-Кальби. В пользу этой версии можно привести также свидетельство современника ан-Нумана — тамимитского поэта Саламы Ибн Джандаля (Salama Ibn Gandal), который в одном из своих стихов сказал:

«Он (Хосров II Парвиз. — Д. М.) сделал так, что ан-Нуман прибыл в страну персов, и они стали говорить о нем в Ктесифоне[238],

А затем велел бросить его под [ноги] слонам, и у чистокровных арабов осталась ненависть»[239].

В настоящее время трудно с уверенностью сказать, какая из рассмотренных версий правильна. События во дворце нередко окутаны завесой тайны и, что называется, обрастают легендами[240]. Нам не известны первоисточники сообщений, которые мы находим в средневековых книгах. В первом приближении более близкими к истине можно считать сведения «анонима Гвиди» и «Сииртской хроники»: они, вероятно, восходят к христианам, которых при Хосрове II Парвизе было немало при сасанидском дворе. Но и арабские сказания вряд ли являются выдумкой; не исключено, что какая-то часть их почерпнута из рассказов арабов, служивших Сасанидам, а то и потомков ан-Нумана. Кроме того, не все изложенные версии можно считать взаимоисключающими. В повествовании аль-Масуди ан-Нуман сначала был заточен в темницу в Сабате, а затем — брошен под ноги слонам [107, т. 3, с. 207; ср. 149, с. 206].

Если подходить к сообщениям источников с позиций логики, можно усомниться в правильности изложенных сведений. Все источники сходятся в том, что какие-то слова ан-Нумана были переданы Хосрову II Парвизу так, что он счел их оскорбительными для себя и разгневался на лахмидского правителя. К сожалению, мы точно не представляем себе, при каких обстоятельствах ан-Нуман высказался таким образом, но от этого зависит многое.

Если бы ан-Нуман открыто отказался выдать дочь за сасанидского царя и отослал последнего к «антилопам Савада и Персии», это было бы очевидным актом неподчинения; тогда Хосров действительно имел бы все основания послать против него карательную экспедицию. Но о такой экспедиции говорят лишь немногие мусульманские историки; остальные, как и автор «анонима Гвиди», считают, что Хосров предпочел ждать. Это значит, что ответ ан-Нумана не был резким. В пользу данного предположения говорит и то, что, как мы видели, еще незадолго до этого отношения между Хосровом и ан-Нуманом были в целом хорошими. Скорее всего ан-Нуман клялся в верности Хосрову, восхвалял красавиц Савада и Персии и говорил, что арабские женщины, живущие в более суровых условиях, сильно проигрывают им в утонченности и не годятся для сасанидского двора.

Но несогласие ан-Нумана на брак, пусть и прикрытое изящными словами, было налицо. К тому же недоброжелатели ан-Нумана при сасанидском дворе, среди которых вполне мог быть и Зайд, очерняли его перед Хосровом, в том числе — и посредством искажения смысла ответа. В этом случае Хосров наверняка был недоволен, но не имел оснований посылать против него войска.

Это предположение позволяет объяснить действия Хосрова, как они описаны у «анонима Гвиди». Известие о дурном, перемешанном с соломой хлебе следует рассматривать в контексте того, что мы знаем о Сасанидской державе. По принятым в ней установлениям каждый должен был вести такой образ жизни, который соответствовал его положению в обществе. Поэтому описанный в «анониме Гвиди» инцидент на пиру следует, видимо, понимать в том духе, что ан-Нуману подали пищу, явно не соответствовавшую его рангу. Это, несомненно, был символический жест, однако краткость сообщения не позволяет точно сказать, каково было его значение. Хосров мог и властно напомнить ан-Нуману, что тот остается его слугой, не имеющим права противиться воле господина, и вообще сместить, низвергнув в разряд людей низкого звания.

В арабских сказаниях для ан-Нумана наступают еще более печальные последствия: он схвачен в Ктесифоне и впоследствии казнен. Но нельзя не учитывать, что итогом рассматриваемых событий стало отстранение от власти не одного ан-Нумана, а всей лахмидской династии. Маловероятно, чтобы единственным основанием для прекращения власти династии стал ответ ан-Нумана, который, как мы видели, был скорее уклончивым, нежели категоричным. Будь все дело только в ан-Нумане, Хосров мог бы без труда заменить его любым из многочисленных сыновей аль-Мунзира IV, и новый ставленник — например, тот же аль-Асуад — поспешил бы отблагодарить царя ревностным служением.

Но Хосров, сместив ан-Нумана, не поставил на его место никого из Лахмидов. При этом лахмидские царевичи, как показывает пример сына ан-Нумана аль-Мунзира, оставались на службе у Сасанидов. Стало быть, Хосров разуверился не столько в Лахмидах, сколько в их способности управлять Хирой. Но для этого была нужна очень серьезная причина — более весомая, чем поражения от Гассанидов, которые не раз терпели предшественники ан-Нумана. Автор «анонима Гвиди», как показано выше, считал, что ан-Нуман, потерпев унижение на пиру, разрешил мааддитам (или даже призвал их) нападать на сасанидские владения. Такие действия ан-Нумана, несомненно, вызвали бы жесткую реакцию Хосрова, в том числе — и карательную экспедицию. Но маловероятно, чтобы ан-Нуман действительно начал войну против Сасанидской державы. Лазутчики, которых в больших количествах держали на службе Сасаниды, несомненно, были и в окружении ан-Нумана. Рискнул бы ан-Нуман начать такую войну, зная, что о его намерениях с большой долей вероятности узнает и командир стоявшего в Хире персидского отряда? И почему, если ан-Нуман действительно начал войну против Хосрова, последний ограничился тем, что вызвал его к себе, а затем действовал с помощью переводчика Маны? Поскольку ответить на эти вопросы трудно, остается предполагать, что события развивались иначе. Известия о том, что арабы в то время нападали на сасанидские владения, встречаются и у мусульманских авторов. Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани приводит, со ссылкой на Абу Убайду и Хишама аль-Кальби, рассказ, согласно которому после смерти ан-Нумана бакриты стали вторгаться в Савад [172, ч. 20, с. 132]. По сообщению Якута, во время скитаний ан-Нумана абситы, шайбаниты и другие арабы хотели сообща выступить против Хосрова. В это время, однако, к ан-Нуману явился посыльный от Хосрова с гарантией безопасности для поездки в Ктесифон [264, т. 3, с. 293]. Со своей стороны, и автор «Сииртской хроники» повествует, что после того, как ан-Нуман был отравлен, арабы подняли мятеж, устроили вольницу и стали распространяться по разным областям, т. е. вторгаться в них [74, ч. 3, с. 539–540]. Этим набегам немало способствовало то, что после ухода ан-Нумана противодействие вторгавшимся отрядам арабов было ослаблено. Но в «анониме Гвиди» набеги арабов начинаются еще при жизни ан-Нумана, о чем другие источники не упоминают. В связи с этим можно, кажется, высказать следующее предположение: настоящей причиной казни ан-Нумана явилось то, что какие-то арабские племена совершили одно или несколько удачных нападений на владения Сасанидов в Ираке. Если события действительно развивались так, мы легко можем понять дальнейший рассказ «анонима Гвиди». Хосров вызвал к себе ан-Нумана, вероятно, считая его ответственным за случившееся: ведь для Сасанидов смысл существования Лахмидов состоял в том, что они предохраняли Иранскую страну от нападений арабов с юго-запада. Примечательно, что в «анониме Гвиди» мааддиты нападают после того, как ан-Нуман направляет к ним послов. Вероятно, источник передает здесь обвинения, которые выдвигались против ан-Нумана при сасанидском дворе. Эти обвинения нельзя назвать полностью беспочвенными. В рассмотренном выше известии Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани на сасанидские владения нападают бакриты — а ведь именно они составляли основу лахмидского войска. Вероятно, из чьих-то уст звучали утверждения о том, что ан-Нуман таким образом мстит Хосрову за унижение на пиру.

Дальнейшие события, видимо, довольно точно описаны в мусульманских источниках. Ан-Нуман, вероятно, знал о возводившихся на него обвинениях и по опыту службы Сасанидам понимал, что признание его виновным хотя бы в непротивлении вторжениям в Савад не сулит ему ничего хорошего. Поэтому он повел хитрую игру, всячески уклоняясь от поездки к Хосрову. Но сасанидский царь настаивал. Возможно, он даже послал против ан-Нумана войско, как об этом повествуют некоторые мусульманские историки. Ан-Нуман и теперь не стал открыто выступать против Хосрова; вместо этого он — скорее всего, под каким-то благовидным предлогом — уехал к арабским племенам.

В том, что на определенном этапе ан-Нуман по совету жены принял решение ехать к Хосрову, «аноним Гвиди» и мусульманские источники соглашаются между собой. При этом заслуживают внимания слова «анонима Гвиди» о том, что Хосров велел ан-Нуману стоять у ворот. Эта унизительная процедура, в соответствии с которой тому, кого считали виновным, приходилось долго и в томлении дожидаться своей участи (вспоминается стояние Юранда перед замком в «Крестоносцах» Сенкевича), была известна и в Сасанидской державе. Прокопий Кесарийский пишет:

«Перед царским [дворцом] испокон века стоит железный треножник. Если кто-то из персов узнает, что царь гневается на него, он не имеет права ни бежать в храм, ни уйти в другое место, но садится рядом с этим треножником, чтобы принять суждение царя, и никто не смеет защищать его» [125, с. 216, 218].

В этом фрагменте Прокопий говорит об одном из наиболее знатных вельмож Сасанидской державы. Можно предполагать, что к людям менее высокого ранга применялась та же процедура, но ко дворцу их могли при этом и не пускать. Может быть, именно поэтому ан-Нуману пришлось стоять у ворот дворца.

О дальнейшей судьбе ан-Нумана трудно говорить с уверенностью. Согласно «анониму Гвиди» он был отравлен, но это могло произойти и в темнице. К тому же рацион узников сасанидских тюрем был далеко не самым лучшим. В одном источнике мы читаем, что при Хормузде IV их кормили хлебом, смешанным с известью [74, ч. 3, с. 465]. Не следует забывать и то, что, по сообщениям некоторых мусульманских авторов, ан-Нуман умер во время эпидемии, т. е. от инфекции. Поэтому не исключено, что ан-Нуман отравился, но не был отравлен; граница в данном случае очень размыта. Что касается рассказов о том, что ан-Нуман был брошен под ноги слонам, их очевидное расхождение со сведениями «анонима Гвиди» не дает возможности поручиться за их достоверность. Примирить эти версии можно, если предположить, что под ноги слонам бросили уже бездыханное тело, однако это — не более чем догадка.

С гибелью ан-Нумана заканчивается политическая история Лахмидского государства, и само оно перестает существовать. Хира еще стояла и была обитаема; роды, жившие в ней при Лахмидах, оставались на месте. Но с данного момента история их становится предметом отдельного исследования и выходит за рамки настоящей работы.

Часть II

Царь

Мы не имеем, к сожалению, никаких материалов, восходящих непосредственно к Лахмидам, — надписей, грамот, монет. Но по ряду других свидетельств можно заключить, что Лахмиды именовали себя царями и носили титул malik (царь). В описаниях «монастыря Хинд Старшей» у мусульманских географов обнаруживается пересказ надписи, начало которой таково:

«Сию церковь[241] воздвигла Хинд (Hind), дочь аль-Ха-риса (al-Harit), сына Амра ('Аmr), сына Худжра (Нugr), царица и дочь царей, мать царя Амра ('Аmr), сына аль-Мунзира (al-Mundir), раба[242] Христа, мать раба Его и дочь рабов Его, в царствование царя царей Хосрова Ануширвана, во времена епископа Мар Ефрема (Marlfrim)» [264, т. 2, с. 542][243].

В сасанидском официозе лахмидский царь, как показано в Части I, с начала IV в. фигурировал как tazigan-sah, т. е. царь арабов. Прокопий Кесарийский, повествуя в рассмотренном в Части I фрагменте об аль-Мунзире III, сообщает, что он обладал положением царя (βασιλέως αξίωμα) [125, с. 158]. В сознание и историческую память арабов Лахмиды вошли именно как цари (muluk), а не как племенные вожди (sada или ru'asa)[244].

Выше не раз указывалось, что лахмидский правитель был подчинен сасанидскому царю. Такая система отношений Сасанидов с подчиненными им местными правителями сложилась исторически. Она разобрана автором этих строк в «Хосрове», но здесь целесообразно отметить ее основные черты. В парфянский период земли, вошедшие позже в состав Сасанидской державы, находились под верховной властью Аршакидов. В исторической памяти иранцев это время осталось как эпоха удельных правителей — кадагхвадай-ев — kadaghwadayih. С некоторыми из таких правителей, как мы видели, столкнулись танухиты, лахмиты и другие арабы, переселявшиеся в приевфратские области. Ардашир I, борясь за объединение Ирана под властью Сасанидской державы, тоже не раз сталкивался с удельными правителями, но войну начинал далеко не сразу. Обычно военным действиям предшествовало направление послания, в котором тому или иному удельному правителю предлагалось перейти на сторону Ардашира и подчиниться ему. Многие правители, в том числе и земель современного Ирака, признали верховную власть Ардашира и сохранили свои престолы. В сасанидском официозе они продолжали именоваться кадагхвадай-ями; их титулы во многих случаях звучали как «царь такой-то области» или «царь такого-то народа». В сасанидской иерархии кадагхвадай-и занимали примерно то же место, что и азад-ы, составлявшие основную массу знати. Выше их стояли семь высших аристократических родов — вузург-и, затем Сасаниды и царь, именовавшийся шахан-шахом, то есть царем царей. Впрочем, некоторые кадагхвадай-и по своему положению в обществе и влиянию были сравнимы с вузург-ами.

Хотя Лахмиды, как мы видели, стали опорой Сасанидов среди арабов еще с того времени, как правитель танухитов Джазима ушел в римскую Сирию, они не сразу снискали доверие. Основатель Лахмидской династии Амр I еще не носил титула «царь арабов», который, насколько можно судить, был впервые присвоен в начале IV в. Имру-ль-Кайсу I. Впоследствии титул «царя арабов» закрепился за представителями династии и, возможно, поэтому попал в рассмотренный выше список подчиненных Сасанидам правителей у Ибн Хордадбеха. Отметим, что сасанидские марзбан-ы Хиры появляются в источниках либо в эпоху царствования Ардашира I и Шапура I (т. е. до 271 г. включительно), либо в то время, когда Лахмидское государство уже не существовало. Видимо, с назначением Имру-ль-Кайса I «царем арабов» власть над Хирой перешла от сасанидских марзбан-ов к Лахмидам. Более того, с конца IV — начала V в. лахмидский царь командовал стоявшим в Хире отрядом сасанидских войск.

То, что для сасанидского «царя царей» лахмидский правитель был наместником, не вызывает удивления. В сасанидской истории мы находим подобные случаи не только с Лахмидами. В «Хосрове» автор этих строк обращал внимание на случай, когда марзбан-ом был «царь набатеев» [3, с. 91–92]. Хотя власть над Хирой по общему правилу считалась достоянием Лахмидов, престол не передавался автоматически по наследству. Все зависело от воли сасанидского царя, который мог назначить в Хиру и человека, не принадлежавшего к Лахмидам. В 503 г. Кавад I назначил правителем Абу Яфура аз-Зумайли, а в 578 г. Хосров I Ануширван отправил в Хиру таййита Ийаса Ибн Кабису, причем, если верить повествованию об Ади Ибн Зайде, некоторое время не хотел назначать наместником никого из Лахмидов.

При назначении правителя Хиры большое значение имели два фактора. Один из них заключался в том, насколько хорошо кандидата на престол знал сасанидский царь. Показательна история сыновей аль-Мунзира III, рассмотренная в Части I. После гибели аль-Мунзира III в 554 г. сасанидский царь Хосров I Ануширван назначил наместником его сына Амра III, а когда был убит и он, — другого сына, Кабуса. Но вот и Кабус погиб. Оставался еще один сын аль-Мунзира III от той же матери — аль-Мунзир (будущий аль-Мунзир IV). Но Хосров назначил его лишь после годичного перерыва, в течение которого Хирой управлял шахраб. Такие действия Хосрова лучше всего объясняются тем, что аль-Мунзир долгое время пребывал как бы в тени своих более заметных братьев и потому был мало известен — в том числе и при сасанидском дворе. Видимо, осторожный Хосров, не раз сталкивавшийся с противодействием знати, заговорами и мятежами, предпочел не рисковать и получше присмотреться к новому лахмидскому кандидату на престол.

Второй фактор, еще более важный, состоял в том, что правитель Хиры получал назначение после встречи с сасанидским царем, которая фактически носила характер собеседования. Кандидату на хирский престол было поистине жизненно важно произвести на царя благоприятное впечатление. Судя по некоторым данным, так назначались ключевые чиновники и наместники Сасанидской державы. В приписываемой аль-Джахизу (aΙ-Gahiz, 788–868/869) «Книге короны» (Kitab al-tag) мы находим рассказ о том, что в правление Шапура II (307/08 — 379/80) умер верховный мобед. Царю рассказали об одном человеке из области Истахра, который мог занять освободившееся место. За ним послали, и он явился ко двору. Но во время трапезы Шапур обратил внимание на то, что он слишком быстро ел. Заподозрив в нем алчность, царь не стал назначать его и отослал назад [193, текст источника, с. 13–14].

На эту историю очень похож тот фрагмент повествования об Ади Ибн Зайде, где говорится о собеседовании, которое сасанидский царь устроил для прибывших к нему сыновей аль-Мунзира IV, чтобы избрать из них правителя Хиры. Согласно двум наиболее полным пересказам, которые даны у Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани и аль-Хилли, Ади Ибн Зайд до аудиенции встретился с царевичами, сказал им, что следует одеться изысканно, есть не торопясь, а также научил, как отвечать на вопросы, которые царь, скорее всего, должен был задать. Эти наставления, верные с точки зрения сасанидского придворного этикета, были, однако, проигрышными. Ади, который, как показано в Части I, из всех царевичей поддерживал ан-Нумана, только ему дал верный совет: явиться в дорожной одежде, есть много и жадно. Именно так в представлении сасанидского царя должен был выглядеть настоящий араб, чуждый утонченному дворцовому ритуалу, но здоровый, крепкий и расторопный. Весь облик ан-Нумана должен был говорить, что он близок к пустынникам-арабам и, следовательно, справится с управлением ими намного лучше, чем его братья. Ан-Нуман последовал советам Ади и, судя по всему, произвел на царя надлежащее впечатление.

Можно представить себе, что на трапезе царевичи присутствовали вместе. Но на этом испытания кандидатов не закончились. Согласно версии Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани царь стал производить собеседование с каждым из Лахмидов в отдельности, вызывая его к себе. Последним был вызван ан-Нуман. Он лучше других ответил на вопросы царя (сказались советы Ади Ибн Зайда) и в конце концов был назначен наместником Хиры [19, сер. 1, с. 1017–1018; 172, ч. 2, с. 21–22; 213, с. 387–388].

Вновь назначенный правитель Хиры получал от Сасанидов внешние атрибуты своей власти. Если говорить о сасанидских наместниках вообще, по источникам видно, что такими атрибутами были тиара, трон и одеяние, на котором в ряде случаев были изображения животных. В источниках, посвященных Лахмидам, мы находим упоминания о двух из них. В одном рассказе, восходящем к Абу Убайде, мы читаем, как аль-Мунзир IV принимал посольства арабских племен, восседая на троне (sarir) [251, с. 838][245]. В рассмотренном в прим. 331 рассказе из труда аль-Умари упоминается трон (sarir) ан-Нумана III [208, ч. 1, с. 361]. В то время понятие sarir означало трон наместника — в отличие от царского трона, который назывался taht.

Известно, что лахмидские цари получали от Сасанидов тиару, хотя дошедшие до нас сведения неоднозначны. Аль-Хилли в одном месте пишет, не называя источников, что Сасаниды, назначая кого-либо из Лахмидов правителем Хиры, жаловали ему тиару, цена которой составляла десять тысяч дирхемов, то есть сасанидских драхм [213, с. 62]. Но в пересказах повествования об Ади Ибн Зайде мы читаем, что сасанидский царь, остановив после собеседования свой выбор на ан-Нумане, велел дать ему корону, которая стоила намного больше — шестьдесят тысяч дирхемов [19, сер. 1, с. 1018; 172, ч. 2, с. 22]. Разница между этими суммами велика сама по себе, но в данном случае она еще более существенна в связи со следующим. Едва ли Хосров Ануширван возвысил ан-Нумана и пожаловал ему тиару более высокого достоинства, чем были у его предков. Как мы видели, на тот момент ан-Нуман еще не успел отметиться никакими свершениями и был для Хосрова лишь одним из сыновей аль-Мунзира IV, к которым сасанидский царь еще недавно испытывал недоверие. Трудно представить себе, чтобы ан-Нуман III получил тиару в шесть раз дороже тех, что носили его предшественники, имевшие куда больше заслуг перед Сасанидской державой: например, ан-Нуман I, аль-Мунзир I или аль-Мунзир III. Поэтому хотя бы одно из указаний цены тиары неверно. С другой стороны, проблема осложняется еще и следующим обстоятельством. В Сасанидской державе внешний облик сановника должен был соответствовать его месту в иерархии. Рассматривая это установление в «Хосрове», автор этих строк привел, со ссылкой на ат-Табари, два примера, относящиеся ко временам арабского завоевания Ирана: наместник Хиры достиг середины иерархической лестницы и имел тиару ценой в пятьдесят тысяч драхм, тогда как наместник Убуллы, принадлежавший к высшей знати, т. е. к вузург-ам, носил тиару за сто тысяч драхм [3, с. 378]. Если сравнить это со сведениями о тиарах Лахмидов, получается, что последние могли стоять и в середине иерархической лестницы, и в самом низу. При нынешнем уровне наших знаний едва ли можно сделать однозначный выбор в пользу одной из этих альтернатив. За сумму в шестьдесят тысяч драхм говорит описание похода 531 г. у Прокопия Кесарийского, рассмотренное в Части I. Трудно представить себе, чтобы правивший тогда Кавад поставил над хазарбад-ом, исторически одним из высших сановников Сасанидской державы, человека, носившего тиару за десять тысяч драхм. Кроме того, если тиара ан-Нумана была пусть и ненамного, но ценнее тиары сасанидского наместника Хиры более позднего времени, можно объяснить, почему лахмидскому царю подчинялся персидский отряд, входивший в его войско (об этом см. ниже).

Лахмидские правители должны были ежегодно являться к сасанидскому двору. Это видно по арабским сказаниям о том, как вельможа из находившегося под властью эфиопов Йемена (у Ибн Хишама — Сайф Ибн Зи Язан (Sayf Ibn di Yazan), у ат-Табари — аль-Файйад Зу Язан (al-Fayyad du Yazan)) ездил по разным странам, ища союзников против наследников Абрахи. Прибыв в Хиру, он был принят местным правителем[246], которого просил доложить о нем сасанидскому царю. Правитель Хиры ответил, что ему положено каждый год являться к сасанидскому царю, и он может взять йеменца с собой. Через какое-то время они отправились к царю, который, по словам Ибн Хишама, принял их в Иуане (Iwan) [19, сер. 1, с. 950; 236, с. 160; 242, т. 1, с. 105]. Так арабы называли сасанидский дворец в Ктесифоне (ср. — перс. Ewan). Это кажется вполне логичным: поездка из Хиры в Ктесифон занимала намного меньше времени, чем в Мидию, где сасанидский царь пребывал во время жары; следовательно, лахмидский наместник не так отрывался от службы. Из сказанного следует, что такие поездки приходились на то время, когда сасанидский царь пребывал в Ктесифоне, то есть на холодное время года (осень — весну). Вероятно, такие визиты были нужны Сасанидам для того, чтобы получать сведения «из первых рук» и при необходимости давать указания.

Сходное, хотя и очень краткое известие обнаруживается в сирийском житии Мар Авы, католикоса несторианской церкви Сасанидской державы (537–552). В нем мы читаем, что незадолго до смерти Мар Авы правитель арабов (видимо, аль-Мунзир III) прибыл поклониться сасанидскому царю [72, с. 270].

О внешних признаках подчинения Лахмидов Сасанидам показательно говорит аль-Хилли:

«Что касается их (Лахмидов. — Д. М.) [положения] по отношению к царям персов, то никого из них (Лахмидов. — Д. М.) не называли при Сасанидах (akasira) иначе чем рабом[247]. Точно так же говорили сасанидскому царю о ком-либо из них, если упоминали его по какому-нибудь делу, "твой раб такой-то". Если он (лахмидский правитель. — Д. М.) входил к нему (сасанидскому царю. — Д. М.), то целовал землю. Если же он (лахмидский правитель. — Д. М.) выходил от него (сасанидского царя. — Д. М.), то пятился, пока не скрывался из виду» [213, с. 385].

Как наместники Лахмиды были частью управленческой машины Сасанидской державы. В Части I высказано предположение о том, что Хира входила в состав сасанидской провинции (sahr) Вех-Кавад, и лахмидский царь в административном отношении подчинялся ее правителю — шахраб-у. К сожалению, у нас почти нет сведений об отношениях Лахмидов с сасанидскими чиновниками. Можно сослаться разве что на рассмотренный выше фрагмент повествования об Ади Ибн Зайде, где говорится о том, что его предки Зайд Ибн Хаммад и Ади Ибн Зайд воспитывались при дворе сасанидского марзбан-а. После гибели ан-Нумана[248] марзбан советовал сасанидскому царю (им должен был быть Кавад I) назначить Зайда управлять Хирой [172, ч. 2, с. 19]. Естественно считать, что марзбан данного отрывка — сасанидский наместник, ведавший, в частности, делами Хиры. В рассматриваемом рассказе он именуется также одним из «великих дехган» (al-dahaqin al-'uzama'). Автор этих строк отметил в «Хосрове», что слово дехган могло означать правителя большой области [3, с. 17–18, прим. 21]. Им вполне мог быть шахраб Вех-Кавада или наместник административной единицы, существовавшей на его месте ранее.

Столица

Столицей Лахмидов и в источниках, и в историографии называется Хира. Она была древним поселением; об этом говорит ее название[249]. О том, что такие названия были в ходу еще в досасанидскую эпоху, свидетельствует пальмирская надпись, рассмотренная в Части I. На первых порах Хира, по-видимому, представляла собой скорее большой лагерь, подобный тому, который описывает Страбон, чем столицу государства. Но это положение дел изменилось в начале V в., когда в Хиру был отправлен на воспитание юный Варахран V. Мы видели, что ан-Нуман I, бывший тогда правителем Хиры, получил от сасанидского царя Ездигерда I приказ построить для Варахрана дворец и выполнил его. Этот дворец получил название Хаварнак (al-Hawarnaq). Мусульманские авторы истолковывают это название как переделанное на арабский лад персидское слово hurankah (место возлияний или застолий) [188, с. 516; 191, с. 273; 264, т. 2, с. 401]. Это утверждение представляется сомнительным. На среднеперсидском языке место возлияний или застолий именовалось бы hwardan-gah, а не hurankah. Среднее d осталось и в современном персидском языке. К тому же непонятно, почему дворец, где жили сасанидский царевич и правители Хиры, получил столь малопочетное и едва ли не шутовское название. Представляется, что арабскому al-Hawarnaq куда больше соответствовала бы гипотетическая среднеперсидская форма hwarrahnak, т. е. «исполненный света», «сияющий». В пользу данной гипотезы говорит то, что это слово очень близко по значению к арабским названиям лахмидских дворцов.

Если верить легендам, после отъезда Варахрана из Хиры Хаварнак остался Лахмидам. Ан-Нуман якобы принял решение уйти от власти после того, как был поражен видом божественного творения, осматривая окрестности из Хаварнака (об этом см. Часть I).

Некоторые авторы утверждают, что ан-Нуман воздвиг не только Хаварнак, но и другой дворец — Садир [67, с. 101; 73, с. 540; 149, с. 199]. Согласно мусульманским авторам, al-Sadir — искаженное персидское seh del, т. е. «три купола» или «три главных терема». Это название дворец получил за то, что три его купола (или терема) сходились в один, как рукава у одежды [188, с. 516; 191, с. 377; 206, с. 239; 264, т. 3, с. 201]. Аль-Муталаммис обращается к Амру III, который, как мы видели, хотел погубить его, со словами:

«Не твои ли Садир, Варик (Bariq), Мубайид (Mubayid)[250], Хаварнак,

Дворец с террасами близ [реки] Синдад и высокая пальма?» [206, с. 236, 241; 263, с. 346].

Позднее поэт аль-Асуад Ибн Яфур ан-Нахшали (al-Aswad Ibn Ya 'fur al-Nahsali) высказался так:

«Чего ожидать мне после рода Сжигателя[251], [члены] которого оставили свои жилища, и ийадитов, Обладателей аль-Хаварнака, Садира и Барика, а также дворца с террасами около Синдада?» [157, с. 448–449; 184, с. 561].

Если воспринимать эти тексты буквально, можно заключить, что у Лахмидов было несколько дворцов или усадеб с похожими названиями. Мы видели, что hwarrahnak означает «исполненный света», «сияющий»; это почти то же самое, что Bariq (сверкающий, сияющий) и Mubayid (сияющий белизной). Помимо них мы знаем также ас-Синнин — Усадьбу Имру-ль-Кайса III, о которой речь шла в Части I. Эти постройки были, судя по их названиям, белого цвета и ослепительно сверкали в лучах солнца. Такими же были и укрепленные усадьбы знатных родов, например, «Белый дворец» (al-Qasr al-abyad). Видимо, именно поэтому среди арабов бытовало выражение «Белая Хира», которое обнаруживается в стихе кудаитского поэта начала VII в. Абу-т-Тымхана (Аbu al-Timhan) [254, ч. 1,с. 311].

Лахмидские дворцы — по крайней мере по меркам того времени — были внушительными постройками. Даже через много столетий после исчезновения Лахмидского государства путешественник Ибн Баттута (Ibn Battuta, род. в 1304 г., ум. в 1368/69 или 1377 г.) был впечатлен развалинами Хаварнака и впоследствии записал, что видел остатки огромных зданий с куполами [230, с. 7]. Для арабов-пустынников такие дворцы были «элитным жильем», о котором они могли только мечтать. Поэт аль-Мунаххаль, о котором мы упомянули в связи с женой ан-Нумана III аль-Мутаджарридой, однажды сказал:

«Когда я напиваюсь, я — хозяин Хаварнака и Садира,

А когда трезвею — овечки да верблюда» [183, с. 60–61; 188, с. 571].

Наличие ряда дворцов само по себе располагало к тому, чтобы не пребывать все время в одном, а, наоборот, перемещаться между ними. Вообще говоря, Лахмидам была свойственна мобильность. В рассмотренном выше рассказе о том, как благодаря словам Аксама Ибн Сайфи были освобождены пленные тамимиты, мы читаем, что ан-Нуман III на полгода уехал в аль-Куткутану, а послы ожидали его в Хире[252]. Об аль-Куткутане мы знаем, что ан-Нуман держал там тюрьму [264, т. 4, с. 374]. Весной ан-Нуман уезжал в аль-Уфаку (al-Ufaqo), тоже расположенную поблизости ют столицы [188, с. 174–175; 264, т. 1, с. 226]. Аль-Бакри, один из авторов, на которых мы здесь ссылаемся, употребляет в своем тексте выражение: kanat tatabadda fi-hi Banu Nasr muluk al-Hira, т. е. «Насриды, цари Хиры, жили в ней жизнью бедуинов». Почти в тех же выражениях Якут рассказывает о поездках Лахмидов в Мауию (Маwiуа), расположенную в начальной части пути, известного мусульманским географам как путь из Басры в Мекку [41, с. 109, 251; 91, с. 146, 190–191; 231, с. 316; 264, т. 5, с. 48]. Видимо, в одном из таких мест застало аль-Мунзира III в начале 524 г. византийское посольство, о котором говорилось выше. Не исключено, что ан-Нуман III наезжал также во владения, пожалованные ему Хосровом II Парвизом[253]. Если прибавить сюда походы и поездки к сасанидским царям, можно заключить, что лахмидские цари проводили в Хире только часть времени, причем не обязательно большую. Становятся понятны слова Хамзы аль-Исфахани, который в конце своего рассказа о Лахмидах пишет:

«Говорят, что из царей[254] (Лахмидов. — Д. М.) в Хире не умер никто, кроме Кабуса, сына аль-Мунзира. Они (Лахмиды. — Д. М.) умирали на войне, на охоте или в отъезде» [67, с. 113; 256, с. 98].

Двор

Несмотря на разъезды и подчас довольно скромный походный быт, на который, критикуя Лахмидов, указывает аль-Хилли [213, с. 507–508], правители Хиры держали двор. О его порядках известно очень мало, но можно с уверенностью констатировать, что он существовал и имел свои установления. Люди, составлявшие свиту Лахмидов, должны были являться ко двору и пребывать там, ожидая повелений. В рассматриваемом в прим. 331 рассказе аль-Умари мы читаем, что ан-Нуман III в знак расположения к Хакаму Ибн Амру аль-Лахми (Наkаm Ibn 'Amr al-Lahmi) разрешил ему войти первым, когда ко двору собрались люди [208, ч. 1, с. 361]. Следовательно, существовал известный, выражавшийся хотя бы в очередности допуска в царские покои, дворцовый уклад, который в данном случае был нарушен.

Этот уклад очень не нравился поэту Тарафе, привыкшему к вольной жизни араба-пустынника, и он сочинил стих с порицанием Кабуса, сказав:

«Клянусь жизнью твоей[255]! Воистину, к царскому положению[256] Кабуса, сына Хинд, примешивается немало глупости.

Ты разделил время досуга. Вот такое властное решение: оно к чему-то устремлено, но отклоняется от него. Один день — для нас, другой — для куропаток. Эти несчастные летают, а мы — нет.

День куропаток — день гона; их гоняют с возвышенностей соколы.

А в наш день мы — на конях, которые стоят; мы не можем ни спешиться, ни двинуться с места» [44, с. 97–98].

Некоторые подробности можно почерпнуть и из рассказов о другом поэте, Набиге аз-Зубьяни, который, как показано в Части I, некоторое время пребывал при дворе ан-Нумана III. Мы видели, что на каком-то этапе недруги Набиги составили от его имени стих с порицанием царя, в котором последний именовался наследником ювелира. Ан-Нуман разгневался, о чем Набигу предупредил друг — Исам Ибн Шахбар аль-Джарми (Isam Ibn Sahbar al-Garmi), которого Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани называет хаджиб-ом царя [172, ч. 9, с. 158]. Во времена Абу-ль-Фараджа хаджиб был камергером и привратником; подчас от него зависело, кто будет пропущен к повелителю. Вероятно, Абу-ль-Фарадж выражается языком своего времени, вследствие чего нельзя однозначно утверждать, что Исам действительно именовался хаджиб-ом и имел соответствующие обязанности. Но в том, что такая или подобная должность существовала, не приходится сомневаться.

Некоторые другие известия, касающиеся лахмидского дворцового ритуала, рассмотрены выше. Особое значение имеет упоминание Хамзы аль-Исфахани о том, что в начале каждого года лахмидский царь принимал съезжавшихся к нему племенных вождей. Похожий обычай существовал в Сасанидской державе, где в начале каждого года царь принимал вельмож, родственников и придворных[257]. У нас нет прямых указаний в источниках, но вполне возможно, что Лахмиды переняли этот обычай у Сасанидов, приспособив его к своему календарю. Кажется вполне естественным, что Лахмиды как наместники в чем-то подражали Сасанидам, обладавшим верховной властью над ними. Некоторые элементы дворцовых установлений, например, использование трона, прямо диктовались статусом Лахмидов как наместников.

Существовал определенный порядок пропуска на прием к лахмидскому царю. Наиболее показателен в этом отношении фрагмент воспоминаний халифа Умара Ибн аль-Хаттаба (634–644), сохранившийся у аль-Хамдани:

«Я (Умар. — Д. М.) прибыл к ан-Нуману, будучи юношей, вместе с юными курейшитами из Мекки; мы видели от него благодеяния. Мы явились в Медину и пребывали в ней несколько дней, а затем отправились в Хиру. Когда мы прибыли в аль-Узайб[258], нас задержали и написали ан-Нуману известия о нас и наши родословные. Он прислал [указание]: пропустите их. И он послал всадников сопровождать нас, и так мы прибыли в Хиру и жили в ней некоторое время. Он (ан-Нуман. — Д. М.) пребывал [там], [но] не встречался с нами. У него были посланцы арабов, и он не давал нам разрешения [явиться на прием], так что мы думали, [что все кончится] плохо. Затем в один из дней он уехал в свои шатры и стал заседать [там]. Первыми, кому он дал разрешение [явиться к нему], были люди святилища[259]. И мы встретились с ним. Он вел себя как друг курейшитов, спросил нас о нашем святилище, о том, чем мы живем и с чем явились к нему. Мы рассказали ему об этом. Затем мы ушли — а прежде он [велел] записать наши имена. Потом он вызвал послов и не оставлял их, пока ему это не наскучило, и он не поднялся с места. Мы пробыли [там] еще несколько дней; нам и другим присылали подарки. Нам было оказано предпочтение перед другими» [210, с. 28].

О том, что приема у лахмидского царя приходилось ждать — в иных случаях довольно долго, — можно судить по одному рассказу, который со ссылкой на Хишама аль-Кальби приводит Ибн Кутайба. Согласно этому рассказу, когда Набига аз-Зубьяни впервые прибыл ко двору ан-Нумана, ему сказали, что он должен ждать месяц, и только тогда царь спросит о нем. Но и после этого царь еще месяц не будет принимать его. Только затем его наконец пропустят к царю [81, с. 75].

В приведенном выше рассказе халифа Умара обращает на себя внимание то, что ан-Нуману из аль-Узайба привозят письменное известие о прибытии мекканцев, а затем он, встретившись с юными курейшитами, велит записать их имена. Эти сведения следует сопоставить с рассматриваемым ниже сообщением о том, что Хаммад, принадлежавший к роду Бану Аййуб, стал писцом у ан-Нумана Старшего, т. е. ан-Нумана II. Очевидно, при лахмидском дворе существовала канцелярия, которая занималась по крайней мере протокольными и податными вопросами.

Царь и его родичи