Помоги проекту - поделись книгой:
— Спасибо! — сказал Петраков и вздохнул от полноты охвативших его разных чувств и предчувствий.
И оказался прав. Предчувствия его не обманули. Прошло четыре раза по десять дней. Сессия сельсовета по-прежнему не собиралась, зарплата Петракову упорно не шла. На его вежливое покашливание председатель Синицын отвечал полным взаимопониманием. Но только через шесть месяцев после подачи заявления об отставке Волков провел сессию сельсовета, которая освободила председателя.
Не подумайте, однако, что одновременно решился и вопрос о невыплаченной зарплате. По этому вопросу бывшему председателю пришлось вновь обращаться к Синицыну, который… адресовал его в народный суд, который… за неподведомственностью адресовал Петракова в облисполком, который… через полтора месяца после обращения к нему решил вопрос сугубо положительно. То есть именно так, как его с самого начала собирался решить председатель райисполкома.
Петраков поблагодарил руководство облисполкома за внимание и вздохнул наполовину с облегчением, а наполовину с досадой.
Разделим же с нашим героем эти чувства и поговорим об обязательности.
Как приятно быть отзывчивым человеком!
Как легко и просто не отказывать в тех случаях, когда отказать просто невозможно!
Как беззаботно брать на себя деловые и личные обязательства, если ты не особенно заботишься об их выполнении!
Как вообще легко жить на свете человеку, для которого слово не более чем дрессированный воробей: свистнул — и он снова за пазухой!
Обязательность начинается с пустяков — с точного соблюдения времени делового свидания, телефонного звонка, прихода в гости… Многие из нас уже завели себе внушительные «ежедневники», куда мы с деловитым видом, прилежно сопя, заносим предстоящие нам дела, точно расписывая их по дням недели и времени суток. Можно не сомневаться, что такие же записи делали в своих «ежедневниках» и Синицын с Волковым и что среди других многочисленных и сложных дел они записывали простое «дело» Петракова.
Но жизнь упорно подставляла им ножку. Оказывалось, что сделать запись и сделать дело — это далеко не одно и то же. Точно так же, как обещать и выполнить, распорядиться и проверить исполнение…
Необязательность — как школьник-двоечник. Она всегда находит себе оправдание: «не вышло», «не получилось», «помешали другие дела», «в конце концов, я же хотел…». Но поглядите, сколько мы теряем энергии, времени и сил на этом отсутствии внутренней дисциплины. Заставляем друг друга ждать, задеваем невниманием, подводим самих себя, плодим лишние поводы для жалоб… Но почему, скажите, почему инвалид Отечественной войны, достойный человек, народный избранник Петраков должен был более полугода обивать пороги по бесспорному вопросу? А если бы он даже не был инвалидом и не имел бы других преимуществ? Вопрос-то был все равно бесспорным, и Синицын с Волковым в первую же минуту готовы были решить его немедленно. Готовы были, но не решили. В том-то все и дело, что, обещая решить вопрос и даже занося его на скрижали своих деловых блокнотов, они не испытали чувства ответственности перед Петраковым, не боялись подвести его, не опасались поставить под удар свою деловую репутацию. А почему? А потому, что необязательность не считается еще пока у нас таким уж великим пороком. В лучшем случае ее относят к отрицательным чертам характера.
Один умудренный практикой деятель говорил мне однажды: «Иному откажешь — он на тебя «телегу» в вышестоящие организации. Так я ему вместо отказа — обещание. Пусть потом жалуется на невыполнение… Обещанного три года ждут, поясню я в случае чего. А при неблагоприятно сложившихся условиях, скажу, и все девять!»
А как же быть, спросил я его, с другой народной мудростью, с той, насчет слова, не давши которое нужно крепиться, а давши… и так далее. А это, ответил он, мудрость тоже хорошая. Но в нашем учреждении мы применяем ее в основном при проверке выполнения социалистических обязательств.
А ведь от обязательств, тем более социалистических, до социалистической обязательности, советской деловитости и четкости идти совсем недалеко. Это буквально рядом. И чем скорее мы пройдем этот путь на своих здоровых ногах, тем лучше. Хорошо бы, конечно, пройти его быстрее, чем шел к осуществлению своей цели на больных ногах председатель сельсовета Петраков.
СРЕДИ ЛИП
Хозяйственное управление Министерства угольной промышленности СССР искало подходящее место для подмосковной базы отдыха. Работники управления, которым было поручено это дело, внимательно обследовали восточное, северное, западное и южное направления вокруг столицы и определили, что лучшего места, чем старинная усадьба в селе Телятьево Серпуховского района, им не сыскать. До недавнего времени в усадьбе размещалась средняя школа, но теперь помещение освободилось.
Правда, знающие люди сказали, что история данной усадьбы связана с именем писателя Соллогуба и что при перестройке под здравницу это может вызвать определенные трудности.
После этого одному из работников хозяйственного управления, который славился в кругу коллег как знаток отечественной литературы, было поручено разобраться во всем, что касается Соллогуба. Знаток покопался в Краткой литературной энциклопедии и несколько озадачил руководство управления сообщением, что Соллогубов в истории литературы известно три. Один, дескать, звался Федором, был известен как поэт-символист, умер в конце двадцатых годов нашего времени в Ленинграде и вообще писался через одно «л». Другой был тоже Федор, но граф и, хотя писался через два «л», стихами только баловался, отдавая предпочтение живописи. Третий — тоже через два «л» — Федором не был, но графом все же был, звался Владимиром Александровичем, был знаком с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, а его повесть «Тарантас» положительно оценивалась Белинским.
— Белинский — это очень серьезно, — помрачнел начальник хозяйственного управления. — Чует мое сердце, что Телятьево принадлежало именно этому Соллогубу. Хорошо бы тематически объединить название какого-нибудь его произведения с производственным профилем нашего министерства.
Сердце хозяйственника чуяло святую правду. Усадьба действительно принадлежала известному русскому писателю Владимиру Александровичу Соллогубу. Настораживало и то, что список его произведений, доложенный руководству управления, оказался весьма далек от проблем угледобычи. Ни «Три жениха», ни «Два студента», ни «Лев», ни «Медведь», ни знаменитый «Тарантас» не содержали производственной изюминки, позволявшей провести ощутимую параллель между творчеством прежнего хозяина усадьбы и отдыхом новых.
— Да, это вам не «Жерминаль» Эмиля Золя, — вздыхали работники хозуправления. — Этот «Тарантас» годится в лучшем случае для автомобильного транспорта, да и то не очень.
— А может… — задумчиво сказал знаток литературы. — Может, нам в какой-то мере пригодятся стихи того, другого Сологуба, который через одно «л»? Помните? — вежливо спросил он и продекламировал:
Стихов, правда, никто не помнил. «Но насчет сказки — это хорошо, — подумал начальник хозу, — насчет сказки — это прекрасно!»
Вскоре он направил в производственное бюро по охране и реставрации памятников культуры Московской области официальное письмо, в котором от имени министерства обещал в случае передачи Телятьева под дом отдыха отремонтировать все постройки комплекса и в дальнейшем сохранять их как памятники культуры. Такое же обязательство содержалось и в охранно-арендном договоре, охотно подписанном хозуправлением.
На этих основах и было принято решение исполкома Мособлсовета «О передаче на баланс Министерству угольной промышленности СССР усадебно-паркового комплекса писателя Соллогуба».
— Вот и хорошо! — радовались в министерстве, получив упомянутое решение. — Вот и замечетельно! Теперь мы должны убедить исполком и органы охраны памятников культуры в серьезности наших благих намерений и лишь потом заняться настоящим делом.
Очередное письмо хозуправления в производственное бюро по охране и реставрации памятников культуры было кратким, как приветственный возглас друга, и смирным, как ручной слон:
«Хозяйственное управление Минуглепрома СССР просит дать разрешение на вырубку семи лип, попадающих под строительство спального корпуса в б. усадьбе Соллогуба».
— Этим людям можно доверять! — сказали в бюро по охране и реставрации памятников. — Если уж они не решаются самовольно срубить липы, можно представить себе, как любовно они реставрируют и сохранят главный дом.
А в это время главный дом уже трещал по всем швам. Причем трещал не фигурально, а совершенно реально, так как работники хозуправления, взявшись наконец за настоящее дело, просто его сносили. Зачем, мол, возиться с этим старьем, приспосабливать его под современную здравницу, если снести и построить другой дом гораздо проще. А что касается историко-архитектурной ценности, пусть Министерство культуры об этом беспокоится, а мы постараемся успокоить его солидной бумагой.
— Главное — не дать противнику опомниться, — напутствовало руководство хозуправления своих сотрудников на церемонию подписания акта о том, что главный дом в Телятьеве ввиду полной аварийности своей подлежит немедленному сносу.
А знаток Краткой литературной энциклопедии уже спешил подсказать, что во втором периоде своей литературной деятельности граф В. А. Соллогуб заслужил отрицательную оценку Добролюбова.
— Добролюбов — это очень серьезно! — отметил про себя начхозу. — Это может вообще поставить под сомнение всю идею культурной ценности Телятьева. В общем, пока снесем, а там видно будет…
В общем, пока снесли… Снесли, несмотря на то, что акт о сносе был составлен с нарушением всех правил и никем не утверждался, снесли как безнадежно аварийный, хотя еще недавно, при передаче дома на баланс Минуглепрома, хозуправление документально засвидетельствовало его вполне удовлетворительное состояние, снесли вопреки решению Мособлисполкома.
Впрочем, в истории соллогубовского дома эта была далеко не последняя страница. Узнав о его самовольном сносе, производственное бюро по охране и реставрации памятников потребовало прекращения финансирования строительства дома отдыха. Кроме того, стало известно, что в исполкоме Мособлсовета придают немаловажное значение тому обстоятельству, что в Телятьеве бывали декабристы Шаховской, Якушин, Фонвизин.
— Декабристы — это очень серьезно! — вздохнули в хозуправлении. — Но финансирование — это еще серьезнее… А что говорил по этому поводу поэт Федор Сологуб через одно «л»? Он говорил, что сердце просит сказки. А наше сердце, кроме того, требует подмосковной базы отдыха.
Очередное письмо министерского хозуправления в производственное бюро по охране и реставрации памятников культуры было сладкозвучно, как голос сирены: оно содержало прямую гарантию восстановления в новом материале главного дома усадьбы Телятьево в течение 1975–1976 годов.
Чтобы не интриговать вас, дорогой читатель, и не заставлять мучиться догадками, скажем сразу, что ничего похожего на выполнение этой гарантии хозяйственное управление министерства не предприняло.
Но, как ни странно, оно не спешит загладить вину. Напротив, делает вид, что с памятником, вернее, с его уничтожением все в порядке. И оказывается, что волнует теперь их только одно: «нецелесообразность расходования государственных средств» на восстановление разрушенного ими же соллогубовского дома.
Ничего не скажешь, бережное отношение к государственным средствам — это очень серьезно. Но нельзя противопоставлять это бережному отношению к историческим и культурным ценностям нашего государства.
ЗАХОДИТЕ ПОСЛЕ ПРАЗДНИКОВ
Люблю праздники. Но еще больше люблю предпраздничные дни. Они наполняют меня приятным ожиданием, предвкушением радости взаимных поздравлений и дружеских застолий.
В такие дни я обычно по горло занят делами. Во-первых, как вы сами понимаете, поздравления… Тончайшее дело! Кому послать, кому не посылать. Кому — в рамках официального текста, отпечатанного по заказу нашего учреждения на дорогих красочных бланках: «Примите по случаю праздника поздравления и пожелания успехов в труде и личной жизни». А кому дописать сверху «Уважаемый имярек!», или «Многоуважаемый имярек!», или «Дорогой имярек!». А потом — как для кого подписаться. Для одних ты, может, «Ваш…», или «Искренне Ваш…», или «Всегда Ваш…», а другие заслуживают «Обнимаю», «Крепко обнимаю», «Сердечно обнимаю» и даже «Целую».
У меня, между прочим, для этого дела целая система отработана. Не стану сейчас подробно посвящать вас в ее тонкости, но отмечу, что она учитывает и принцип взаимности, и степень полезности, и ряд других тонкостей, делающих ее гибкой и практичной. Но, как вы сами понимаете, ее применение требует немалого времени.
А тут еще нужно обдумать, обсудить и решить главный вопрос: где, с кем и когда? Причем мое мнение далеко не всегда совпадает с мыслями моей жены. Ей почему-то обычно хочется не там, не с теми и не тогда…
Она звонит на работу мне. Я звоню на работу ей. Она просит перезвонить, так как нужно посоветоваться с приятельницей. Приятельница бросает все дела, но окончательного ответа не дает и звонит мужу. Муж звонит мне и просит отложить решение до завтра, когда окончательно выяснится, как будет чувствовать себя на праздники старушка мама.
Я уже по опыту знаю, что за этой благородной ширмой скрывается наболевший вопрос, позовут ли их наконец в гости позарез нужные им Никифоровы. Многолетняя практика показала, что эти надежды напрасны, и потому завтра нам будет сказано, что мама в порядке, ее можно на вечер оставить одну, а лучшего места, чем наш дом, для праздника не найти.
Все ясно, придется опять принимать у себя. Не ясно только, не обидятся ли Петровы, если мы позовем к себе Ивановых и Сидоровых, которые обычно бывают у нас вместе с Петровыми, а вместо Петровых, которые в последнее время стали почему-то раздражать мою жену, позовем Петуховых, которые ее почему-то раздражать перестали…
Звоню Петрову. Телефон занят. Перед праздниками все всем звонят. Набираю снова. Опять слышу отрывистые гудки. Остановиться уже не могу. Верчу диск непрерывно. Меня просто бесит безапелляционная форма этого механического отказа. Пока не дозвонюсь, трубку не положу.
Уф-ф! Наконец прорвался.
— Федя? Здравствуй, родной! Как настроение? А самочувствие? Приближение праздника ощущаешь? Где празднуете? Еще не решили? Да мы пока тоже… Тут друзья одни, вы их не знаете, нас приглашали за город, в их пансионат… Жена прямо загорелась, ей, видишь ли, заодно и воздухом подышать хочется. А по мне так атмосфера общения с тобой куда милее… Но, думаю, придется ей уступить. Вы уж на нас не обижайтесь. И обязательно Анюту приветствуй.
Так, прекрасно, Петровых нейтрализовали. Теперь надо Ивановых и Сидоровых предупредить, чтобы не проболтались. Но сделать это тактично, чтобы они в другой раз не подумали, будто их тоже могут отшить.
Звоню Иванову. Как ни странно, телефон свободен.
— Вася? Здравствуй, милый. Значит, все решено — вы у нас. Хотел Петровых позвать, но у них пока нет ясности. Вроде за город собираются в какой-то пансионат. Анюта хочет воздухом подышать. Так я уж, чтобы не вносить разлада в их и так дружную семью, не стал посвящать Федю в наши планы. А то он, бедняга, соблазнится, войдет в конфликт с Анютой, и неизвестно еще, чем все это кончится. Так ты в интересах мужской солидарности меня не продавай. И Лидуше скажи, чтобы Анюте не проболталась. И Сидоровых заодно предупреди, чтобы это не от меня исходило. Ну, привет, старина, до встречи!
Ну вот, все идет прекрасно. Теперь, даже если Петровы и пронюхают, что Ивановы и Сидоровы были у нас, те в интересах укрепления семьи Петровых меня не продадут. Эти интересы в последнее время мы все дружно блюдем. Хотя мою жену поведение Анюты и раздражает.
Остается отработать меню и достать кассеты с последними записями.
Так что я вам честно говорю, товарищи посетители нашего учреждения: в такие дни вы ко мне лучше не обращайтесь, все равно я вас не приму и не пойму. У меня и без вас ни минутки свободной. На такие дела и недели мало. Так что лучше всего заходите после праздников. Но имейте в виду, что я праздную не только Новый год, 23 февраля, 7 ноября, 8 марта, 1 и 9 мая. Я с удовольствием отмечаю и День танкиста, и День артиллериста, и День железнодорожника, и День рыбака, и День работника леса, и день рождения нашего учреждения, и день свадьбы моего начальника. И вообще мне нравится, когда жизнь — сплошной праздник. Это как-то приподнимает, освобождает от нудных повседневных забот, настраивает на торжественный лад. Да для меня каждая суббота и каждое воскресенье тоже праздник — праздник отдыха трудящихся. Поэтому, если вы зайдете ко мне на службу с утра в четверг, считайте, что вы уже опоздали, мои мысли уже не здесь, и ваши серые будничные дела для меня — чистая абстракция.
Вот приходите в понедельник, нет, лучше во вторник, а еще лучше — в среду, когда у меня воскресные впечатления немного улягутся, тогда и поговорим. О чем? Да о чем угодно. Хотя бы об уважении к людям. До конца дня успеем наговориться.
КТО ЗАЖИГАЕТ ФОНАРИ
КТО ЗАЖИГАЕТ ФОНАРИ
В нашем переулке фонари зажигаю я. Нет, я не хожу к какому-то выключателю, или пульту, или рубильнику. Честно говоря, я даже не имею понятия, где это все находится. То, чем включают и выключают. Один писатель-фантаст даже уверял меня, будто уличные наши фонари загораются в зависимости от движения по небу дневного светила, то есть каким-то там хитрым способом, чуть ли не с помощью оптического глаза. Сперва мне это показалось почти невероятным. А потом наш дворник Виталий, который учится на втором курсе какого-то техвуза, сказал, что ничего невероятного в этом нет, просто фотоэлемент управляет включателем-выключателем в зависимости от силы внешнего освещения.
Объяснение это меня вполне устроило. Вот если бы, подумал я, тот же фотоэлемент еще и менял перегоревшие лампионы или посматривал бы за другим фотоэлементом, который может неожиданно потерять свое зрение или, говоря языком наших дедушек, просто «сломаться». Вот тогда бы я бросил заниматься несвойственным мне делом и вместо того, чтобы зажигать фонари, читал бы книги или лепил из пластилина летающие тарелки.
А сейчас на это времени у меня не хватает. Сейчас я возвращаюсь с работы и вижу: не горит. Один не горит, другой не горит, а третий пока еще горит, но уже нахально подмигивает. Дескать, подожди немного, отдохну и я.
При этом мне становится как-то неуютно. Согласитесь, что темный переулок — это гораздо хуже, чем светлый. И никаких светлых мыслей в зоне темного переулка у человека не возникает. Ну, разве что эта темень ему наруку и он готов благодарить свою судьбу за такое везение. Прихожу домой и сразу к телефону.
— Что с тобой? — спрашивает жена. — Поздоровался хотя бы, шапку снял, пальто…
Но мне не до тонкостей туалета. У меня мысль. Она сверлит мой мозг и заставляет действовать. Ведь если я не позвоню этим диспетчерам, фонари не будут гореть до следующего общегородского субботника. А ведь у нас в переулке люди живут. Как говорится, старики, женщины и дети. А зимой темнеет рано.
Звоню. Слышу знакомый голос диспетчера.
— A-а… это вы… — говорит она. — Ну что, опять не горит? Ох, и надоели же вы мне со своими фонарями. Будто у вас и заботы другой нет.
— Ах, девушка! — говорю я. — Забот у меня полно, да только кто же позаботится о фонарях? И вообще, есть ли в нашем районе такая должность: человек, который зажигает фонари?
— Ну, вы совсем офонарели! — острит девушка. — Такой должности у нас нет и не может быть. У нас техника.
— А кто смотрит за техникой?
— Техники.
— А кто смотрит за техниками?
— Инженеры.
— А кто смотрит за инженерами?
— Их начальники.
— А кто же зажигает фонари?
От дальнейшей игры в слова девушка-диспетчер отказывается. Но я знаю, что монтеров она все-таки пришлет. Она добрая. А могла бы, в конце концов, и не прислать. В конце концов, кто я такой? Какой-то чудак, которому почему-то до всего дело. Почему из жэка не звонят диспетчеру насчет фонарей, почему дворник не сигнализирует, почему именно мне больше всех надо?
Жена давно уже подметила во мне этот недостаток и постоянно надо мной посмеивается.
Прихожу я как-то с овощной базы, где мы пытались спасать в силу сознательности загнивающие овощи. Устал я, конечно, как черт и был зол как собака. И не потому, что мне пришлось там повкалывать. При сидячей работе это полезно. А потому, что работа была дурная. Ну, позвали бы нас спасать это добро, когда оно еще цело было. Ну, посоветовались бы с нами, стоит ли складывать мокрую и гниющую картошку вместе с сухой и здоровой. Мы хоть и не специалисты в этом деле, но думаю, что плохого совета не дали бы. Но приходить только для того, чтобы выбрасывать гнилье? Нет, говорю жене, завтра же пойду куда надо и буду добиваться наведения порядка на этой базе.
— Ну вот, — говорит она. — Снова тебя в фонарщики потянуло. Думаешь, без тебя там не разберутся? Один ты, что ли, такой сознательный?
Но я насмешки ее терплю. Это ведь она не со зла. И не от малой сознательности. Ей просто моих нервов жалко. Она считает, что все болезни от нервов. А если реагировать на каждый погасший фонарь, никакого здоровья не хватит.
Но я знаю, что она сама реагирует.
Возвращаемся мы как-то с приятелями из-за города. Приятель ведет машину, рядом с ним сижу я, а наши жены — на заднем сиденьи.
Вдруг моя жена говорит приятелю:
— Андрей, останови, будь добр, машину. А ты (это она обращается ко мне) пойди и убери с дороги вон тот деревянный ящик. Стемнеет, на него кто-нибудь напорется, вылезут гвозди, проколют шины, будет авария…
Мимо мчатся десятки машин. Они аккуратно объезжают ящик. На меня смотрят с ухмылками. Что за чудак, мол, нашелся, ящик с дороги убирать? Некоторые даже весело крутят пальцем у виска. А двое хорошо улыбнулись и показали мне большой пален.
А может, это заразительно? Ведь жена заразилась от меня этим зудом. Может, он и на посторонних действует? Ведь если каждый будет зажигать фонари, то в каждом переулке, на каждой улице будет светло и празднично. И нервы у людей будут крепче. И люди будут здоровые и веселые.
РЫБИЙ ГЛАЗ
Автору хотелось бы в начале этого фельетона обратиться к понятию «рыбий глаз», привлечь его на помощь, как некий образ, врезавшийся ему когда-то в сознание при посещении севастопольского морского аквариума.
Во время этого культурного мероприятия автор с огромным интересом и энтузиазмом разглядывал живые экспонаты аквариума. Экспонаты в свою очередь с полным безразличием разглядывали автора. Впрочем, их взоры были не просто безразличны. Какое-то высокомерное презрение, какая-то наплевательская самовлюбленность, какие-то полусонные рыбьи амбиции были в этих взорах.
— Вам это только кажется, — сказал тогда в беседе с автором научный сотрудник аквариума. — Просто зрение у рыб более короткофокусное, чем у наземных позвоночных…
Но отделаться от своего впечатления автор уже не мог. И вот теперь, когда он решил написать о наплевательстве и бездушии во взаимоотношениях между отдельными гражданами, о незаслуженных обидах, которые мы походя и часто, не думая об этом, наносим друг другу, в его сознании всплыл этот самый рыбий глаз, подмигнул в несвойственной рыбам манере и тупо уставился на кончик застывшего пера.
А застыло оно потому, что автор размышлял. Ему, видите ли, хотелось разобраться в причинах упомянутого явления. Но причины упорно прятались за фактами, не желали выставляться напоказ, выглядели подрумяненными случайностями.
И, право, разве не случайность, что молодая дородная мамаша шумно потребовала в переполненном троллейбусе освободить место ее десятилетнему на вид сыну. Объектом атаки была женщина лет сорока. «Вы видите, — кричала мамаша, — здесь написано «Места для детей и инвалидов». А вы, насколько я понимаю, ни то, ни другое, ни третье!» Женщина молча поднялась. А ребенок, который наверняка мог часами гонять шайбу или футбольный мяч на своих юных и крепких ногах, с достоинством занял освободившееся место. И автор может поклясться, что он заметил, как в этот момент веселый и озорной зрачок мальчишки приобрел полупрезрительное рыбье выражение. Взгляд его стал короткофокусным, и стало ясно, что, кроме себя, он никого уже вокруг заметить просто не может.
Конечно, такой факт мог быть и случайностью в гражданской биографии этого подрастающего человека. А если он случайностью не был? Если он был естественным выражением мещанского эгоцентризма некоторых наших граждан, для которых публичное возвышение своих деток — средство личного самоутверждения. Дома такой ребенок может подвергаться всяческим гонениям и придиркам, но достаточно ему переместиться во внешнюю сферу — во двор, на улицу, в общественный транспорт, и, кажется, нет для его родителей существа более воздушного и нежного, организма более ранимого и слабого. Там, где ступила нога этого инфанта, все должно замереть и пасть ниц в восторге перед его персоной. Освободите места, усталые женщины, а также усталые мужчины! Вы можете и постоять… Уберите прочь со двора ваши машины, граждане автомобилисты! От них пахнет бензином. Катитесь ко всем чертям, собачники, кошатники, голубятники! От ваших питомцев — одна зараза. Но уж если мы сами обзаведемся автомобилем, если сами решим ублажить своего инфанта покупкой собаки или голубя, если сами захватим место в переполненном автобусе, держись, окружающая среда! Поедете и в тесноте и в обиде.
Поделиться книгой: