Падение полумесяца

Но сейчас всё было спокойно, что кивком и подтвердила безмолвная тень Мирко, сейчас отзывающаяся на имя Мустафы, а ранее… Ранее было всякое. Оставалось лишь войти, но при этом часть охраны оставалась снаружи строения, а оставшаяся хоть и внутри, но почти что у порога. Об этом… было условлено. Подозрения? Никаких, ибо подобная недоверчивость была в крови у многих османов и иных, пребывающих на землях империи правоверных. Потому дальше первого помещения прошли лишь сам Гнедич-Сардак и его верный «Мустафа».

Рабы и рабыни, которыми торговал Исмаил Али Дустум в своей нынешней ипостаси? Они были где-то рядом, но на в комнатах, через которые прошёл Гнедич, сопровождаемый, помимо собственного охранника, двумя другими, безмолвными и весьма грозно выглядящими. Но когда они приблизились к нужному месту, сопровождающие остановились. Один из них просто застыл, подобно каменному изваянию, другой же жестом показал, что гостю надо войти туда. Одному гостю, без своего слуги. Что ж, Гнедича это ни разу не пугало. Если встреча именно с таящимся под маской Дустума Черлеску, то она с другом, а не врагом. Если же там ожидает кто-то иной… Умереть он успеет, благо глава тамплиеров всегда заботился о том, чтобы его люди, случись беда, могли хотя бы уйти без лишних мучений. Яды… Борджиа знали в них толк побольше всех иных и как бы не вместе взятых.

Нет… на этот раз обошлось. Не то звёзды, не то бог, не то иное, во что верил не он сам, а Великий магистр Ордена явно благоволили рыцарю-тамплиеру, вынужденному скрывать и скрываться. В комнате, сидя на подушках и лениво прихлебываякакой-то подогретый напиток, находился именно Исмаил Али Дустум. Так хорошо надевший на себя маску, что она накрепко приросла и к лицу и к самой душе. И больше никого. Только они двое в этом небольшом помещении. Разве что уши под дверью…

— Да озарит Аллах своей милость тебя, достопочтенный Исмаил Али, — вежливо, но не подобострастно произнес Гнедич… хотя нет, сейчас скорее Керим Сардак. — Да пребудут дни твои…

— Довольно, — поморщился не Дустум, а Черлеску, приоткрывший свою суть. — Тут нет чужих глаз, а приблизившиеся уши будут отрезаны и скормлены псам.

— А эти, — взгляд в сторону двери, за которой остался не только «Мустафа», но и два человека Черлеску. — Их облик…

— Да, они не наши. Зато тупые, немые и знают только своё наречие, на котором мне приходится отдавать им приказы. Животные! Но полезные, пока не станут лишними. Я использую их и тебе бы советовал. По настоящему верных мало, а обычные наёмники слишком ненадёжны.

— У каждого свой путь, Исмаил.

— Всё же продолжаешь беречься даже тут. Твоё право, брат. Садись. Выпьешь?

Черлеску ткнул пальцем в сторону кувшина, из которого доносился необычный для европейца аромат, но легко узнаваемый тем, кто долгое время находился среди османов. Салеп — напиток, главной частью которого были перетёртые в пыль клубни орхидей. Порошок разводили в молоке, доводили до кипения и довольно долгое время помешивали, добавляя кунжут, корицу, иные пряности по вкусу. Мирко никогда не любил подобный вкус, но увы. Пришлось сперва научиться не морщиться, а потом и окончательно свыкнуться с подобным. Да и со многим другим тоже, ведь чтобы выдавать себя за османа, следовало перенять многие их привычки, в том числе в еде и напитках. В подобных делах не бывает мелочей. Более того, именно кажущееся мелочами способно выдать нерадивого прознатчика. Гнедич таковым сроду не являлся, а потому с показной охотой принял наполненный салепом сосуд, отпил и понимающе прищёлкнул языком, показывая тем самым, что оценил качество вкуса.

— Ну страдай, страдай, — хмыкнул Черлеску, видимо, знающий об истинном отношении собрата-тамплиера к этому напитку. — Мне вот действительно нравится, потому и пью.

Гнедич предпочёл спокойно сидеть, отпивать ни разу не любимый напиток и просто ждать. Он вообще приучил себя находиться в постоянном спокойствии, выходя из оного лишь когда надо, а не когда ему захочется. Почти всегда получалось. Черлеску же… Судя по всему, этот рыцарь Храма действительно пошёл иным путём. Однако любой путь верен, если он ведёт к цели и не противоречит основам, которые обязательны для каждого из них, из братьев, объединённых единым пониманием мира и того, что в нём является лишним. Османская империя была как раз в числе того самого лишнего. А раз так, то ей предстояло перейти из бытия в небытие. Вот и всё, такая простая метаморфоза… к которой они общими усилиями и должны её привести.

— Скоро тебя дервиши за своего примут, брат. Не перестарайся.

— Что-то мы ценим, что-то ненавидим. Меня поддерживают как любовь, так и ненависть. Но она холодная, как льдистое сверкание заточенного клинка. А твоя, она заполнена пламенем, что вырывается из жерла вулкана. И любая вспышка или замораживающий холод полезны. Ты позвал меня, Исмаил, я здесь. Это ведь связанос происходящим в городе?

— В империи. Всей, от границы с Сербией до той, где только-только окончательно затихли стычки с мамлюками, — скривился Черлеску, отставив опустевшую чашу в сторону. — Трон под султаном уже не пошатывается, а готов развалиться на груду обломков. Для одних он слишком нерешителен, другим кажется безрассудным. Каждый хочет своего и мнит себя единственно верным советником. Спасителем империи!

— А есть ещё и сыновья, желающие власти, всей или хотя бы над отдельными кусками. Так?

— Да, так! И поэтому Шехзаде Ахмет окружает себя самыми ретивыми муллами, которые поют в уши стамбульской черни, разносят песни по самым отдалённым пашалыкам. И именно его руки направляли участников Большой резни, которая отнюдь не закончилась, как надеются распростёршиеся перед султанами потомки завоёванных.

— Они не понимали и не поймут, — отмахнулся Гнедич. — Но я внимательно следил за тем, что творилось тут в последний месяц. Греки, армяне и прочие, они зажиточны, а порой и вовсе богаты. У них было что взять… даже их самих. Ещё юные жёны, дочери… мальчики, столь любимые многими и куда больше жён и наложниц. Ты должен знать, насколько увеличились продажи такого товара.

— В разы, — подтвердил Раду. — Все знают, что я торгую особенным товаром и редко делаю исключения. Но всегда стараюсь поддерживать «дружбу» с другими продавцами плоти. Они в восторге. За последние пару лет поток новых рабов сильно оскудел. Разве что из Крымского ханства продолжал идти по-настоящему ценный товар. Средиземное море ведь перекрыто итальянскими и не только кораблями, да.

Хищная улыбка очень контрастировала с вроде как печальными для Исмаила Али Дустума словами, но оно и понятно. Одно дело маска и совсем другое — истинная сущность.

А Большая резня… Она была так названа не просто так. В Стамбуле — не только в нём, но там особенно — с момента окончательного падения Византии хватало смирившихся, покорившихся новой власти. Фанар и Галата — вот те две части прежнего Константинополя, которые были заселены покорившимися, не принимавшими участия в обороне города, а потому не убитыми и не попавшими в рабство вместе со своими семьями. Мехмед — собственно, завоевавший Константинополь и превративший оный город в Стамбул — отлично понимал практически полную неспособность своих подданных одной крови и веры создавать хоть что-то сложное. А ещё не то сам осознал, не то подсказали, что находящиеся не в зависимости, но в полном рабстве не склонны проявлять особо усердие сверх выполнения чего-либо самого простого, от чего под угрозой казни отступить не получится. Вот и использовались бывшие как бы свободные византийцы как архитекторы, переводчики, оружейники, разные ремесленники… Вдобавок туда же были переселены покорные султану армяне, греки, евреи опять же. Из самых разных мест, от Синопа и Мореи до Салоник и островов Эгейского моря.

Зимми, то есть немусульмане, а потому лишённые многих возможностей и находящиеся в однозначном подчинении османской знати. А ещё этим самым зимми оставили не просто веру и кое-какие храмы, но и дали полностью покорного султану патриарха, который стал главой миллета Османской империи. Миллет? Иная вера, имеющаяся на землях империи, глава которой отвечал на поведение единоверцев. Сильно так отвечал, а потому был очень заинтересован в покорности не только себе, но и стоящему над ним султану. Зато взамен патриарх, грек по крови и на греков же опирающийся, получил кое-какую власть. Не над османами, понятное дело, а над остальными христианами. Ему подчинялись священнослужители не только греческие и Малой Азии, но и находящиеся на сербских, валашских, болгарских землях. Ну и про подчинённость ему патриарховИерусалимского, Антиохийского и Александрийского забывать не стоило. Благодаря этому греки успели почувствовать себя… первыми среди слуг, а это очень опасный признак. Они уже не стремились к свободе, независимости, предпочитая упиваться властью над теми порабощёнными, кто находился в ещё более тяжёлом положении. Долго так упивались, привыкли к этому, но…

Крестовый поход Борджиа разом и очень жёстко вырвал из-под власти Константинопольского патриархата Сербию, а тем священников, кто пытался что-либо возразить, их просто изгнали куда подальше… ну или поближе к тому самому Стамбулу. Стало очень неспокойно в болгарских землях, где уже открыто ждали появления новых крестоносцев, да и валахи не сильно отличались в своих ожиданиях, особенно в Трансильвании, где действительно ещё жила память о Владе, сыне Дракона, великом Колосажателе. В такой обстановке мало кто желал слушать ставленников Константинопольского патриарха, вещавших о смирении, покорности и необходимости удовлетворять все требования османов. Все, включая налог девширме, требующий отдавать собственных сыновей как в янычары, так и в качестве евнухов для гаремов и для содомитских утех завоевателей, что были распространены воистину повсеместно.

Османской империи стало…. плохо. Очень плохо, в том числе и касаемо резкого обнищания обычных турок. Ни новых рабов, ни добычи, ни возможности посильнее выжать сок с имеющихся земель. Сербии не стало, островов по сути тоже. Болгары и валахи если и не бежали с земель, то порой сбивались в отряды и начинали пощипывать своих хозяев. В общем, жаждущие поживы взгляды правоверных поневоле устремлялись в сторону тех, кто раньше находился в этаком полупривилегированном положении. Ну да, на неверных из числа греков и армян. А наиболее зажиточными эти самые неверные являлись в Стамбуле, в тех самых Фанаре и Галате. Требовалось лишь спустить алчущих псов с цепи, уже истончившейся.

И их спустили. О нет, не сам Баязид, понимавший, что если разорить Фанар, Галату и иные места проживания христиан, то совсем скоро придёт в упадок вся столица, а за ней и остальные города империи. Но одно дело понимать и совсем другое — решиться остановить жаждущих крови и добычи подданных, к тому же науськанных муллами, имамами и иными значимыми духовными персонами. Да и положение самого Баязида было чрезвычайно печальным. Война против Мамлюкского султаната, по умолчанию обязанная принести новые земли, золото, рабов… принесла ещё и внутренний разлад сразу после того как Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури объявил неверным джихад, а себя провозгласил Защитником Веры и Хранителем Мекки и Медины. После такого… он просто не мог продолжать войну. Но и вернуть завоёванное не мог, равно как и развернуть свои войска на тех самых крестоносцев. Не мог, но его буквально вынуждали это делать, подталкивали со всех сторон, не понимая или же не желая понимать губительность такого поворота для всей Османской империи.

Вот потому султан и тянул время, молясь Аллаху и надеясь, что всё как-то разрешится, само собой вернувшись к первоначальному положению. И в это самое время ожидания стамбульская чернь, окончательно обезумевшая от фанатичных проповедей, двинулась на христианские кварталы. Зачем? Воплощать тот самый джихад, пусть даже сначала на улицах собственного города. Яростный огонь веры в Аллаха, замешанный на обещаниях богатой добычи и юных рабынь, он сотворил… привычное. Остановить эту толпу можно было лишь выведя на улицы войска и устроив кровавую баню. Однако Баязид II просто не мог быть уверенным, что его приказ будет выполнен. Немалая часть стамбульских войск сама бы с удовольствием присоединилась к погромщикам, а ещё примерно половина от оставшихся не стала бы мешать истинно верующим совершить достойное деяние.

Ему оставалось лишь сидеть, смотреть и ощущать, как власть над империей постепенно ускользает из рук. А еще осознавать, что кое-кто из сыновей замешан если и не прямо, но исподволь подталкивает толпу, заигрывает с ней, чтобы потом использовать уже совсем для другого, для получения настоящей власти.

Но сперва была Большая резня! Хорошо так была, обширно, кроваво. Пожалуй, не менее трети христианского населения Османской столицы была вырезана либо обращена в рабство. Про разграбление же домов и немалой части храмов и говорить нечего. Всё что смог султан — выставить охрану из пока ещё верных лично ему янычар у кафедры Константинопольского патриарха, то есть у церкви Богородицы Паммакаристы, в части армянского квартала Сулумонастыр и ещё в паре мест, куда по возможности и сбегались покорные власти христиане. Только сбегаться они и могли, потому как хранение и тем более ношение любого оружия им было запрещено. Да и вообще, много ли могут те, кто добровольно объявил себя мирными овечками и покорно блеял на радость завоевателям из поколения в поколение? То-то и оно!

А когда закончилась — точнее сказать, поутихла — резня, то начался печальный и скрытый исход. Тут даже до большинства самых глупых и наивных наконец дошло, что безопасности в Стамбуле неверным уже не видать. Их снова и снова будут грабить, резать, насиловать, обращать в рабство с целью последующей продажи где-то в другом месте. Столица империи освещалась не только то и дело возникающими ночными пожарами в христианских кварталах, но и заревом даже не упадка, а почти что объявленного падения. Становилось ясно, что это действительно начало конца. Если и не империи в целом, то уж Баязида II точно.

— Я знаю о Большой резне многое, — спокойно так, без тени чувств произнёс Мирко Гнедич. — И о том, сколько убито, и о количестве награбленного. Даже о примерном числе бегущих из Стамбула недавних верных слуг султана. Но вот рабы… Это уже тебе лучше знать, Исмаил.

— Сотни и сотни. Но лишь юные девицы, женщины, не успевшие потерять красоту, а также… юные мальчики, которые тоже очень дорого стоят. Правильные, то есть покорные.

— У покорных отцов вырастают покорные дети, — пренебрежительно скривился Мирко. — Их уже успели распродать?

— Только начали. А ты хочешь?..

— Кое-кто может быть полезен. Не они сами, а их старшие родичи. Хотят получить обратно деток? Пусть платят!

— И конечно не золотом.

Усмешка Черлеску превратила на пару мгновений лицо трансильванца в воистину демоническую харю, но Гнедича подобное не то что не пугало, даже не смущало. Он многого в этой жизни насмотрелся, а уж подобные мелочи и вовсе не стоили внимания. Да, Раду Черлеску не был ангелом во плоти, зато являлся нужным Ордену, полезным, а также находился в допустимых рамках, не выходя за оные. И не осмелится выйти, если хочет продолжать ощущать себя частью могучей силы, которая только и способна была дать ему желаемое — месть.

— Связи, Исмаил! У нас их уже немало, но кое-куда так и не удалось проникнуть. Греки, армяне — они как закрытый ларец в тёмной комнате. Взломать сложно, но даже если сумеешь, то определять приходится наощупь, ведь зажечь свет означает привлечь ненужное внимание. Понимаешь? Это дополнение к тем женщинам, которые уже наши, которые с нетерпением ждут своего часа.

— Хорошо. Я отдам приказ купить тех, кто может оказаться полезен. Но они останутся вдали от родных вплоть до тех пор, пока те не исполнят приказы.

— Часть придётся отдать. Как доказательство намерений и для успокоения.

— Приемлемо. Только почти все женщины уже порчены и не раз. Мальчики тем более, — тут Раду злобно расхохотался. — Вот ведь выродки! Даже если есть выбор, они предпочтут мальчишескую задницу теплому и влажному девичьему лону. И не противно им свой отросток в дерьмо тыкать?

— Монахи ничуть не лучше.

— Да, верно, — помрачнел трансильванец. — У нас тоже грязь, хотя и меньше. Но теперь её убирают. Да благословит бог тех, кто это делает и не собирается останавливаться.

— Возблагодарим же Аллаха милостивого и милосердного…

При этих словах Мирко Гнедич позволил себе осторожную такую ухмылку, показывающую истинное отношение что к Аллаху, что к пророку его, что ко всему, что с этим связано. Просто он слишком серьёзно подходил к достоверности носимой маски, а потому старался даже в окружении своих не расслабляться. Так ему было спокойнее.

Мысль касаемо выкупа обращённых в рабство при большой стамбульской резне пришла в голову Мирко Гнедичу довольно неожиданно. Однако польза её была бесспорна. Даже если задуманное удастся лишь частично, лишним это точно не окажется. Особенно учитывая то, что некоторые люди, ненавидящие все связанное с османами и их империей, уже ждали своего часа. И этими людьми были красивые женщины, то есть те, от кого правоверный мусульманин в принципе не ожидал чего-то действительно опасного. Гаремные игрушки, жёны или наложницы, но в любом случае, по их представлениям, если на что и способные, то исключительно нашёптывать на ухо и плести исключительно женские заговоры. Может и опасные, но не сами по себе. И это должно было стать очередной большой ошибкой.

Освобождение Сербии из-под власти Османской империи изменило многое и показало немало. В том числе и тем, кто раньше находился в гаремах против своей воли. Немалая, а точнее большая часть этих женщин была сломана, искалечена душевно. Большая, но не вся. И из той части, кто сохранил волю и желание жить как человек, а не кукла для постельных забав и возможной перепродажи другому «господину», люди короля Италии тщательно отбирали особых женщин. Каких именно? Не просто ненавидящих всех османов без исключения, но ещё и готовых вновь на некоторое время погрузиться в гаремный ад.

Зачем это могло понадобиться? О, Борджиа знали толк в интригах, причём наиболее опасных для своих врагов. Ведь если заблаговременно подвести к важным в Османской империи людям, ввести в их гаремы пусть даже как обычных наложниц ярких, красивых, привлекающих женщин, те в нужный момент выполнят то, что от них требуется. Что? А чем более прочего пугали Борджиа? Верно, способностью убивать тихо, незаметно, на расстоянии, да к тому же так, что далеко не всегда смерть казалась неестественной.

Да, именно яды! Редкие, порой и вовсе уникальные, доступ к которым имела только эта семья. А уж обучить человека пользоваться единственной разновидностью — это дело не такое сложное. И в нужный момент… Мирко Гнедич догадывался, как сильно ударит по османам почти единовременная смерть нескольких десятков видных военачальников, придворных, духовных персон и других значимых людей. Именно на десятки и шёл счёт.

Как удалось это устроить? Ну не зря же скрывающийся под личиной Исмаил Али Дустума трансильванец Раду Чернеску занялся именно работорговлей. Требовались связи, близкие к дружеским отношения, денежные интересы, сплетающиеся в сложную паутину, раскинувшуюся по многим османским городам. Что до самих девушек, пошедших на подобное… Их тоже обучили. Умение прикидываться не теми, кто они есть на самом деле. Способность улыбаться тем, кого ненавидишь и терпеть… зная, что это лишь до поры и пора эта настанет довольно скоро, что время исчисляется отнюдь не годами. Вдобавок обещание, данное лично семейством Борджиа. что их служба короне и Ордену Храма будет вознаграждена самым щедрым образом. И никто не уйдёт разочарованной… если, конечно, будет достаточно умелой, осторожной и сможет не выдать себя всё время тайного задания.

И ведь пока никто не показал истинную свою натуру! По крайней мере, Мирко Гнедич, будучи осведомлён о многом происходящем как в Стамбуле, так и за его пределами, ни о чём подобном не слышал. Зато знал пусть не обо всех, но о достаточном числе «Юдифей нового времени». И можно было не сомневаться, что они без колебаний прикончат своих «Олофернов», только используя не меч, а отраву. Безопасность, она многое значила.

— Сыновья Баязида II, — напомнил Мирко ещё об одном важном деле. — Мы знаем о роли, которую сыграл Шехзаде Ахмет в Большой резне. Он привязывает к себе самых фанатично верующих, готовых к джихаду. Но неужели не понимает, что крестоносцы его сомнут, разотрут в порошок?

— Ты же говорил с великим визирем, брат, — лениво отмахнулся Раду. — Или Херсекли Ахмет-паша вновь решил хитрить?

— О нет! Сейчас он жив только потому, что никто не знает о его связях с неверными. Одно наше слово и этот дважды предатель будет сипло орать, подвешенный на крюке, вонзённом под рёбра, в то время как султанские палачи станут драть с него кожу и натягивать её на барабан у него же на виду. Визирь уверяет, что Шехзаде Ахмет хочет сперва сбросить с трона отца, а потом отправить фанатиков на убой. Потом же расплатиться с Борджиа Болгарией и Валахией, удержав за собой оставшееся. И показать это как тяжкий итог благочестивой войны во имя мусульманских святынь.

Трансильванец лишь зевнуть на эти слова соизволил. Не неуважения к Гнедичу ради, но вследствие брезгливости к сынку Баязида, рассчитывающего на успех столь простой и понятной затеи. И сразу же перешёл к другим султанским отродьям мужеска полу, которых… хватало.

— Зато Шехзаде Коркут хочет сейчас не устроить подкоп под отцовский трон, а укрепиться от Трабзона до Синопа и прибавить к этому всё, что южнее. И не зря он шлёт уже своих верных людей к крымскому хану Менглы-Гирею.

— Страх отца уступил место иному? — полюбопытствовал Гнедич, хотя на самом деле не слишком этому и удивился. — Если так. он пока не важен. Пусть сидит, пускает злого духа в халат и обильно потеет, ожидая, как всё образуется с этим джихадом и очередным Крестовым походом. Зато остальные четверо. Вроде не должны сотворить ничего неожиданного, но мы предполагаем, а тот, кто над нами, располагает.

— Тот, который Шехзаде Шахиншах тихо сидит у себя в Конье и даже не думает показывать голову из устроенной норки. Он как степной суслик. Думает, что неучастие убережёт от беды. Его можно не считать за важную фигуру.

— Зато Шехзаде Алемшах пытается высовываться из Кастомана, смотря то в сторону отца то погладывая на находящегося к востоку Коркута. Я верно понимаю, что он не знает, держаться ли ему отца или брата?

— Наверно. Он слаб. Не сам по себе, а в военной силе. И поддержки при дворе у него почти нет. Но я постараюсь присмотреться и к нему.

Мирко удовлетворённо покивал, но оставалось ещё двое сыновей Баязида, Мехмет и Махмуд. Первый расположился в Салониках, а второй в Варне. И если Мехмет ещё мог чувствовать себя в безопасности из-за очень уж большой покорности греков, то вот сидящий на болгарских землях Махмуд — это уже совсем-совсем иное. Примерно так он и высказался, заставив Черлеску как следует призадуматься. Не о Мехмете, которому в Салониках до поры вряд ли что угрожало. Но вот Махмуд — это иное. Болгарские земли лихорадило, османы чувствовали себя там, словно восседая на пороховой бочке во время грозы. Может Аллах милует, а может и наоборот, рванёт в самый неожиданный момент.

— А ведь Шехзаде Махмуд родной брат Шехзаде Ахмета, — процедил Раду. — Первый решил использовать обезумевших после объявления джихада мулл, второй пока тихо сидит в Варне, но…

— Ты правильно произнёс «но», брат, — рука Мирко Гнедича до побелевших пальцев сжала рукоять висевшего на поясе кинжала. — Если один устроил ту Большую резню, то второй, если захочет прислониться к более сильному и влиятельному старшему брату, способен сделать нечто похожее. Только у себя.

— И этим подтолкнёт болгар в сторону Приштины. Плохо ли это?

Мирко хотел было напомнить про многочисленные жертвы, но воздержался. Понимал, что брат-рыцарь сейчас говорил как стратег, а не как простой человек. Следовательно, доводы против должны быть схожие. Идущие от разума, а не от сердца или души.

— Болгар легче запугать. Слишком давно они под гнетом осман, да и до них тоже много перенесли. Меньшее число готовых сражаться, большая готовность склониться и терпеть. Ещё одна резня может как разжечь огонь, так и совсем растоптать и так не сильно ярко тлеющие угли в их душах. Подумай, хотим ли мы так рисковать?

— Решать не нам, но… Я бы воздержался от такого риска.

— И я тоже. Тогда?

Вновь недолгое молчание, после которого Раду потянулся уже не к кувшину с салепом, а к закупоренной бутыли с вином, из которой извлек пробку, налил в серебряный кубок, а потом взглядом показал на второй такой же.

— Нет, благодарю.

— Вино хорошее. Выдержанное. Можешь разбавить водой, иногда так оно вкуснее.

— Напиток из перебродившего винограда, — вздохнул Гнедич. — Аллах не велит, а я сейчас не в том положении, чтобы нарушать подобный запрет.

— И пять раз в день молитвенный коврик расстилаешь?

— И поклоны в сторону Мекки, — поморщился серб, которому уже давно осточертело носить маску правоверного магометанина. — Я очень старательный.

— И осторожный!

— Да, Исмаил. И осторожный. Осторожность не грех, а великое благо для некоторых.

Двое непохожих друг на друга людей, но в то же время объединённые общей целью и принадлежностью к одному Ордену. Они обсуждали новые и новые ситуации, пытались заранее подготовить те или иные свои действия. Но ещё они ждали сигнала от вышестоящих в иерархии Ордена Храма. И вот тогда… Тогда Османская империя должна была не просто содрогнуться, а расколоться. Слишком опасную и готовую вот-вот взорваться бочку с порохом подложил под неё сперва султан Мехмет, по сути введя закон, даже не разрешающий, а настоятельно советующий восходящему на трон главе Дома Османа убивать всех своих братьев либо иных родичей. Потому эта помесь бутылки с пауками и запертого трюма со стаей голодных крыс внутри в любой момент готова была сожрать друг друга, испражниться переваренными останками родичей, а уцелевший счастливец понимал, что сможет примерить корону на голову и уютно расположить зад на троне. Но это всё в относительно спокойные времена. А что если времена как сейчас, смутные и угрожающие самому существованию империи? То-то и оно!

Именно поэтому скрывшиеся под масками глаза, уши и руки Великого магистра тамплиеров и оплетали клейкой паутиной весь механизм, который со скрежетом, но ещё помогал двигаться неповоротливой, уродливой империи. Хотя нет, не механизму даже, а несуразному, огромному голему из иудейских легенд. А это легендарное чудище, как известно, можно было уничтожить либо расколотив на куски, либо… уничтожив находящуюся внутри него табличку с истинным именем твари. И второе куда как выгоднее, если знать, куда бить. Если знать, как именно бить. Они… почти знали. Только ударов этих должно было быть несколько, с разных сторон. Клинки и яд, интриги и подкуп. Разное оружие, зато цель одна. Та, ради которой можно многим пожертвовать, дорого заплатить. И они были готовы это сделать.

Глава 2

Египет, Каир, июнь 1497 года

Долбаная жара! Воистину казнь египетская, пусть и не в формально библейском варианте. Так ведь и не жара единая приводила меня в состояние перманентной озлобленности на весь окружающий мир. Жара… ну а что жара? Погоду не переделать, а средств, позволяющих сглаживать её пакостные проявления, тут пока ещё нет или почти нет. Кондиционеры, вентиляторы, ледоделательные машины наконец — это всё на много даже не лет, а веков тому вперёд. Я же хоть и пинаю движение прогресса окованным сапогом под ленивую задницу, но даже эти пинки не в состоянии ускорить его настолько, чтоб ещё при жизни своей увидеть многое из привычного по родному времени/реальности.

Хочется вернуться обратно в Рим, благо Италия касаемо климата куда как более приятное место, но вот прямо сейчас никак не получится. Причина? Клятый Иерусалим, чтоб ему пусто было! Меня лично он не интересовал от слова вообще, но ведь символы, святыни, цель многих крестовых походов, которой даже удавалось достичь и удерживать довольно долгое время.

Теперь его вновь взяли. Было ли это как уж сильно сложно? Отнюдь! Султан Аль-Ашраф Кансух аль-Гаури оттянул лучшие свои войска ближе к главным мусульманским святыням, Мекке и Медине. А оттого в собственно Иерусалиме мало что оставалось из сколь-либо боеспособного. Вот фанатики, те да, присутствовали в изобилии! Но толку от тех толком не обученных мамлюков и близких по крови и духу? И сами по себе вояки не ахти, а уж лишённые грамотного руководства и возможности действительно качественной поддержки они были обречены стать смазкой для клинков и пушечным мясом одновременно. Собственно, так и произошло, но…

Вроде как я уже упоминал о крайней тупости тех, кто рассчитывал на какое-либо мирное сосуществование с ордой полубезумных, а то и без приставки «полу» созданий? Так вот этого добра хватало во многих местах, от Стамбула до того самого Иерусалима. И если в Стамбуле недавно случившееся назвали Большой резнёй, то в Иерусалиме обошлись без названия. Однако крови там пролилось тоже предостаточно. Чьей? Тут надо было посмотреть немного в прошлое, аж в те времена, когда по земле топала и оскверняла её своими лапками такая всем известная пакость как Франциск Асизский, основатель францисканского Ордена. Стоит заметить, что месил ногами песок по эту сторону Средиземного моря он в 1219 году, что весьма немаловажно для пущего понимания ситуации. Почему так? Дело все в том, что Иерусалим пал под натиском Саладдина аж в 1187 году, а значит немало крестоносцев и мирных жителей погибло, было пленено и вообще для европейцев настали очень тяжелые времена. Более того, аккурат в 1219 году султан Дамаска, некто Аль-Муаззам, и вовсе сравнял с землёй стены города. Зачем? А просто на всякий случай, чтобы лишить возможно появившихся тут в будущем крестоносцев возможности укрепиться.

Ну да сейчас не о Крестовых походах и их видении с разных сторон, а о собственно Франциске Асизском, который как раз в 1219 году околачивался по дворам магометанских правителей и в особенности султана Египта Малика аль-Камиля. Смысл? Всячески пресмыкаясь и показывая безобидность, покорность и полную ничтожность как свою, так и его собратьев по Ордену, он выпросил у султана возможность присутствия во многих занятых мусульманами городах. Естественно, на правах полной безвредности и подчинения. Знакомо, не правда ли? Подобные забавы были в ходу у разного рода монахов раньше и продолжались… да постоянно. Для них главным было иметь возможность пасти покорно блеющих овечек, а уж то. что при этом придётся целовать грязные сапоги иноверцев… Это они считали мелочью, недостойной своего просветлённого внимания. Воистину философия и психология рабов, больше и сказать то нечего.

Ну а уж потом, ближе к концу века, вползшее на Святой Престол очередное францисканское пресмыкающееся под именем Николай IV окончательно показало мамлюкскому султану и прочим магометанским правителям, что тогдашний Святой престол и сидящий на нём понтифик есть никто, звать его никак и место этому ничто аккурат у края выгребной ямы, наполненной самым смердящим дерьмом, которое только можно найти. Почему столь сурово? Всё просто и банально. У тебя, морда твоя в тройной тиаре, почти век назад жёстко отжали главную святыню, по сути выперли с завоеванных земель, покрытых своей и чужой кровью. И каков результат? Ты, падаль пресмыкающаяся, униженно молишь врага, чтоб он позволил проводить на твоей святой земле религиозные обряды. На полном серьёзе просишь, считая успех в подобных, с позволения сказать, переговорах, великим достижением. И как к подобному червю навозному относиться можно и нужно, кроме как с великой брезгливостью? То-то и оно, что никак, если ты сам человек с гордостью, честью и вообще чувством собственного достоинства.

Вот с той поры и пошло поехало. Николай IV по сути дал отмашку на полное, тотальное умиротворение, задабривания врагов всея Европы. И многие слабые духом на это пошли, поскольку теперь можно было не стыдиться подобного. Как же, сам викарий Христа подобное творит, а значит и нам, его верной пастве, то же самое делать не грешно. Тьфу! И пошло-поехало. Службы в Храме Гроба Господня и Пещере Рождества. Выкуп на Сионе участка, потом получившего название Францисканская Кустодия Святой земли. Базилика Рождества Христова в Вифлиеме и ещё несколько подобных, но уже менее значимых мест. И везде, вот прямо везде шныряли пронырливые, словно крысы, францисканцы, чувствовавшие себя чрезвычайно вольготно, получавшие немалые выгоды от богатых паломников, а заодно пытавшиеся распространить своё особое влияние на греков, коптов, эфиопов и прочие общины по эту сторону Средиземноморья.

Очень хорошо они себя чувствовали… до недавних времён. Аккурат до раскола, образования Авиньонского папства и буллы «О церковной реформе». Впрочем, к моменту оглашения буллы францисканцы уже поняли, что с Римом им ну ни разу не по пути, метнувшись под крылышко Папы Авиньонского Юлия II.

Метнулись, до поры затаились, решив как следует выждать, дабы потом вновь начать проводить привычную для их ордена политику и вдруг… Да-да, для них случившееся стало неожиданным, в то время как люди более сообразительные давно успели понять все риски пребывания на магометанских землях после крайне успешного первого и начавшегося второго Крестового походов, организованных нами, Борджиа. Что османы, что мамлюки, что прочие — народец крайне простой, незамысловатый, до боли предсказуемый. Получив как следует по мордам и утерев кровавые сопли, они… готовы были выместить поражение на тех, кто точно не сможет должным образом ответить. До поры их ещё что-то сдерживало, но объявленный джихад привел сначала к Большой резне в Стамбуле и не только в нём на территории Османской империи. Ну а тут, в Мамлюкском султанате… Правильно, Иерусалим. Верно, в основном под удар попали францисканцы. Ну а в качестве довеска особо дурные паломники, у которых, видимо, совсем не хватило мозгов.

Вырезали реально всех по своему милому обыкновению. Затейливо резали, с яростью и местами даже элементами фантазии. Кого-то распинали на крестах, простом и «косом»; других затравливали сворами псов; кое-кого, привязанного к стене или дереву, расстреливали из луков или просто оставляли на палящем солнышке. Про такие естественные у магометан забавы как сажание на кол, подвешивание крюком за рёбра и сдирание кожи заживо я и не говорю — это было в порядке вещей.

За что боролись францисканцы и сочувствующие, на то и напоролись. Они постоянно твердили, что самый тяжкий грех — это гордыня. Однако своими смертями доказали, что нет ничего греховнее глупости, ведь именно она и привела их братию к подобному печальному, но закономерному исходу. Жалко ли мне их было? Откровенно сказать, ни капельки. Тот ещё народец, гниловатый, трусоватый и воплощающий — не они одни, а в череде прочих — наиболее неприятные черты авараамизма. Конкретно, его христианской ветви, ну да это уже детали.

Были францисканцы на так называемой «святой земле», а потом по вышеупомянутым причинам разом сплыли. Стал ли чище воздух? Отнюдь. Ведь вся магометанская шатия-братия оставалась, Правда, недолго. Ну вот как сия сборная солянка, приправленная фанатизмом, могла устоять против отборных испанских войск Гонсало Фернандеса де Кордовы? Да и не они одни, высадившись в порту Газы, двинулись прямиком на Иерусалим. Имелись и части португальского короля, и прочие, представленные куда меньшим числом, но также жаждущие откусить куски славы. добычи, земель… Не зря же было дано обещание, что и Иерусалим окажется в совместном владении всех участников этого Крестового похода, и бывшие владения крестоносцев — и не только они — станут достойным воздаянием за хлопоты. Станут лишь тем, кто действительно приложит усилия, а не станет изображать оные, на деле отсиживаясь в сторонке, в ближайших кустах. А то знаю я некоторых… например, венецианцев. Ох уж это их вечное стремление усидеть задницей на всех стульях сразу, да ещё и выгоду немалую получить, желательно в полновесных золотых монетах. Не-ет, сейчас не выйдет. Им вообще о другом беспокоиться следовало. Сильно так беспокоиться!

Что Иерусалим? Да пал он в сжатые сроки, и недели не прошло с того самого момента, как войска подошли к городу. Учитывая же, что сведения о резне уже успели дойти до крестоносцев, а Гонсало Фернандес де Кордова был мужчиной воистину суровым… церемониться с защищающей город мамлюкской швалью он не собирался. И пленных брать у него также желания не возникло. Кто не успел сбежать из числа мужчин — был либо убит в бою, либо обезглавлен после взятия города. Женщины и дети? Их по опять же предварительным строгим договоренностям, никто не трогал, если, конечно, те не пытались кидаться с дубьём, пожами или камнями. Подобных просто… устраняли во время нападения. Самооборона, она оправдана в любых случаях подобного рода. Видели, знаем, насмотрелись в родном времени на то, как запрет реагировать должным образом на такие вот инциденты приводил к смертям военных и не только, а действия, необходимые по любой логике и здравому смыслу… вполне могли привести на скамью подсудимых одних и к бегству куда подальше других, более сообразительных и понимающих, что на поражённое толерастностью и прочими болезными государство в таких случаях надеяться нельзя. Ибо оно само тебя и схрумкает, тварина страшная!

— А ты опять на стене и вновь в раздумьях, король Италии и теперь, как я думаю, ещё и Египта. Или есть ещё один Борджиа, на голове которого окажется не Железная, не Серебряная, а иная корона?

Катарина Сфорца, ну кто ж ещё. Сказать, что Львица Романии подкралась незаметно, было бы неправильным. Я услышал её приближение задолго до того, как она заговорила. Охрана опять же бдила, а потому подойти ко мне мог лишь тот или та, кто был в очень коротком списке заслуживающих доверия. Остальные исключительно с предварительным докладом от охранников. Тут ведь даже не замок Святого Ангела, твердыня Борджиа внутри тоже ни разу не беззащитного Рима, этого Вечного Города.

— Я пока в раздумьях, — не стал скрывать от союзницы то. что не являлось сколько-нибудь значимой тайной. — Была Лукреция, которую пришлось подготовить, воспитать в меру сил, чтобы корона не была на её голове мёртвым и бесполезным грузом. Но то, что ты назвала Серебряной короной, иначе короной Сербии, уже красуется на её прекрасной голове. Египет же… Ну не юного же, пусть и старательного Джоффре поднимать до королевского уровня, право слово!

— Почему бы и нет? Он неглуп, старателен, верен тебе, — подойдя, Сфорца облокотилась о парапет, смотря на происходящее вне Каирской цитадели, столь отличное от того, что было там совсем недавно, когда город только-только был завоёван. — Я могу даже из сейчас правящих монархов назвать несколько… гораздо неприспособленнее, чем твой брат.

— Вот видишь, — поневоле улыбаюсь. — Ты и сама понимаешь, что Джоффре, несмотря на то, что Борджиа по крови, по духу не дотягивает до той ступени, что необходима для по настоящему достойного правления. А уж в составе империи или вне её…

Упс! Мало-мало проговорился. Хотя… Львица Романии, а ныне Паучиха из Милана, как её стали называть недруги, очень умна, чрезвычайно догадлива. Наверняка давно поняла, что Лукреция, моя действительно любимая сестрёнка, пусть и не кровная родня мне настоящему, киллеру Кардиналу из далёкого будущего и может иной реальности — она не стремится к полной независимости и без понукания, без уговоров сделает корону Сербюии частью общеимперской. Благо и говорили мы с ней, «отцом» и вообще близким кругом о далеко идущих планах. Джоффре же, тут иное. Член правящей семьи — это да. Наместник в регионе, где не ожидается чего-то форс-мажорного? Вполне. Да и то у меня в таком случае будет гораздо больше надежд на его женушку, не в меру блудливую и откровенно нимфоманистую Санчу из неаполитанской ветви Трастамара. Эта, несмотря на все свои недостатки, умом не обделена, равно как и коварством, и хитростью, и готовностью принимать и требовать исполнения любых, сколь угодно жёстких решений. У неё ведь в прямых предках тот самый король Неаполя, который так любил ужинать в компании своих врагов… точнее их чучел, выделанных опытными таксидермистами. Бр-р, даже мне не по себе становится, стоит вспомнить это безумие!

— Империи сложно создавать. И ещё сложнее укрепить так, чтобы наследники смогли их удержать. Вспоминается Александр Македонский…

— И передравшиеся сразу после смерти великого полководца его диадохи, которых только он сам и мог держать не то в руках, не то на цепи. Помню, как же иначе. Только у того не было наследников.