Французская экспедиция в Египет 1798-1801 гг.: взаимное восприятие двух цивилизаций

Савари довольно подробно пишет о климате Египта. Он рассказывает о высоких температурах Верхнего Египта, объясняя их тем, что вокруг этой области находятся горы, которые удерживают сухой воздух{257}. В то же время климат Нижнего Египта кажется Савари мягче за счет близости моря и наличия озер, что создает «чудесную температуру»{258}. Савари выделяет и «нездоровый» сезон в Египте - с февраля по май, когда дуют жаркие песчаные ветры. Что касается природы и плодородия Египта, то Савари не перестает восхищаться ими, отмечая постоянно, что Египет - это богатый регион. Говоря о Дельте, Савари сообщает, что «земля представляет собой черную почву, плодородие которой кажется неиссякаемым»{259}. Красочно, в свойственном ему романтическом стиле, Савари пишет о природе Египта: «Незаметно я забрел в заросли тамаринда, апельсинов и сикомор, и наслаждался приятной свежестью в их плотной тени. Иногда несколько лучиков солнца пробивались сквозь эту тень светлой бороздкой и золотили небольшой участок листвы. Растения и цветы наполняли воздух ароматом, многочисленные горлицы перелетали с дерева на дерево, не пугаясь моего приближения»{260}. Путешественник много пишет о главном источнике этого плодородия и разнообразия - о Ниле, «самой знаменитой реке в мире»{261}. Он отмечает, что местные жители прекрасно понимают всю значимость Нила для Египта и потому пышно отмечают праздник Нила, воздавая хвалу великой реке: «Эта всеобщая радость неудивительна, ведь судьба страны зависит от разлива, и, когда вода прибывает, каждый надеется на урожай, достаток и заранее предвкушает наслаждение, которое обещает разлив»{262}.

Вольней также уделяет внимание климату Египта. Он отмечает, что обычно погода там чрезвычайно жаркая, и дожди практически отсутствуют. Выделяя только два сезона - прохладный (весна) и жаркий (лето - с марта по ноябрь), Вольней подчеркивает, что с конца февраля «солнце невыносимо для европейца уже в 9 часов утра», и жара в Египте «изнуряющая для всех непривыкших»{263}. Что касается природы, то Вольней, в отличие от Савари, пишет о преимущественно однообразных и скудных египетских пейзажах: «Ничто так не напоминает его [Египта] облик, как болота нижней Луары и равнины Фландрии; однако, вместо множества сельских домов и деревьев последней, мы должны вообразить несколько жиденьких рощиц пальм и сикомор и несколько глинобитных деревень на искусственных возвышениях»{264}; «что касается сельских пейзажей, то они однообразны; всюду пальмы, либо одинокие, либо в рощицах, и их становится все меньше по мере движения [вниз по Нилу], дома, построенные из глины и похожие на руины, бескрайние равнины, которые, в зависимости от сезона, становятся то морями, наполненными пресной водой, то грязными болотами, то зелеными полями, то пустынями; и со всех сторон далекий и туманный горизонт»{265}. Природа Дельты произвела на Вольнея более радостное впечатление: после прибытия в Рашид (Розетту) из Александрии, окрестности которой Вольней отнес к «Африканским пескам»{266}, путешественник видит «очаровательные» пейзажи этой местности - «отличительную особенность Египта» - с плодородными землями, богатой растительностью и знаменитым Нилом{267}. Вольней отмечает, что египетская почва намного плодородней французской, однако для европейских сельскохозяйственных культур она не подходит{268}.

В целом же, рисуя общую картину Египта, Вольней сообщает: «Чтобы описать Египет в двух словах, надо представить себе, с одной стороны, узкое море и горы; с другой - огромные песчаные долины, а посредине - реку, протекающую по долине в 150 лиг длиной и 3- 4 шириной»{269}. Вольней подчеркивает огромную роль Нила в жизни Египта: от этой реки «зависит все существование Египта, и политическое, и физическое»{270}.

Таким образом, оба автора отмечают исключительное плодородие египетской земли и непривычную для европейцев жару. И Савари, и Вольней изначально предполагали, что сухая и знойная погода должна провоцировать множество болезней среди египтян, однако признают, что в целом местные жители здоровы, и климат Египта вполне пригоден для жизни и даже, по мнению Савари, положительно влияет на здоровье египтян.

Этноконфессиональные характеристики населения

Оба путешественника подробно охарактеризовали этноконфессиональный состав населения Египта.

Савари выделяет несколько категорий арабов. Описывая землевладельцев и бедуинов, он разделяет первых на две группы, в зависимости от существующего у них порядка управления. Феллахи, которыми, по словам Савари, правят «тираны», «утратили добросовестность и порядочность, присущие их нации»{271}. По словам путешественника, они нападают на лодки, убивают людей и «участвуют во всех формах разбоя»{272}. Другие же арабы-землевладельцы, общинами которых управляют старшины-шейхи, отличаются совсем другими качествами: гостеприимством, благородством, честностью и великодушием{273}. Владения шейхов Савари называет «княжествами» (principauté), но подчеркивает, что шейхи «правят скорее как отцы семейств, чем как монархи»{274}. Примечательно, как Савари описывает общественное устройство у этой выделяемой им категории арабов: «При этом патриархальном правлении человек обладает всей полнотой свободы, будучи привязан к своему правителю (Prince) только чувством уважения и признательности»{275}. Более того, по мнению Савари, именно эта категория египетского населения могла бы оказать реальное сопротивление османам: «Если бы эти шейхи могли собрать и сформировать лигу против турок, они бы без труда изгнали их из Египта и стали бы его правителями. Однако политика мамлюкских беев мешает этому объединению: они сеют раздоры между шейхами, поддерживают слабых против сильных, признают главенство только тех, кого считают полезными для своих замыслов»{276}.

Третьей категорией арабов Савари называет бедуинов. По его мнению, они представляют главную угрозу для караванов. Однако Савари пишет о бедуинах как о людях честных, верных своему слову, гордых, гостеприимных и свободолюбивых: «Путешественник, принявший их покровительство, может не опасаться ни за свою жизнь, ни за свои богатства, поскольку их слово священно»{277}. Именно в их независимости Савари видит причину приверженности бедуинов кочевому образу жизни: «Не один раз правительство предлагало им земли, и они всегда отказывались, потому что тогда бы они должны были подчиниться тиранам»{278}.

Давая общую характеристику арабам и их человеческим качествам, которые Савари оценивает очень высоко, путешественник напоминает об их былом могуществе и обширных завоеваниях. По его словам, они «сохранили свой характер, религию и нравы. Если бы нашелся на Востоке еще один Магомет, способный собрать под тем же знаменем их разрозненные племена, он смог бы снова установить их господство над Азией и Африкой»{279}.

Другую этническую группу («расу») - коптов - Савари называет коренными жителями Египта: «Они - единственные потомки древних египтян; подчиненные на протяжении двух тысяч лет иностранным правителям, они потеряли гений и науку своих предков, но сохранили множество их обычаев и древний разговорный язык»{280}. По мнению Савари, именно коптский язык может стать ключом к разгадке иероглифов. Коптов путешественник характеризует как людей «добрых, гуманных и гостеприимных»{281}. По его словам, они подвергаются эксплуатации и притеснениям со стороны беев, которые «грабят их без сожаления, и они [копты] рады, если могут сохранить свою жизнь ценой потери имущества»{282}. Однако такая ситуация, по словам Савари, не вызывает бунтов со стороны коптов, поскольку «недостаток энергии оставляет их в униженном положении и бедности, которые они переносят без ропота»{283}.

Еще одним народом, проживающим в Египте, Савари называет магрибинцев, отмечая, что те из них, кто живет в Каире, зачастую занимаются разбоем. Савари пишет о магрибинцах совсем немного, однако отмечает, что они занимаются либо торговлей, либо военным делом.

Турки-османы изображены в сочинении Савари тиранами и разрушителями благополучия Египта. Именно с их приходом, по мнению Савари, началось запустение в этой стране{284}.

Рассказывая о жителях Египта, Савари также упоминает о сирийцах-христианах, греках и евреях и отмечает, что они занимаются торговлей и ремеслами, а также служат на таможнях. Не особо подробно останавливаясь на описании этих народов и объединяя их в одну группу, Савари пишет, что они часто используют свое положение на таможне для притеснения европейских купцов.

Подводя итоги описанию жителей Египта, Савари сообщает, что ими правят мамлюки, и это, по его мнению, не удивительно: у египтян, считает он, совершенно отсутствует воинственный дух, к тому же они уже долго находятся в рабстве: «Любая нация, которая нападет на Египет, без труда его подчинит; с такой же легкостью она подчинит Эфиопию, а, завладев золотом этих земель и став хозяйкой вод Нила, она будет по своему усмотрению направлять их в Египет, обеспечив неиссякаемое изобилие»{285}.

Вольней, размышляя о «нациях», отмечает, что Египет повидал множество завоевателей за всю свою историю и относится к тем регионам, где всегда проживало множество «рас», однако, в силу их религиозных или политических различий, они так и не стали единой, гомогенной общностью{286}. Тем не менее, по словам Вольнея, этнические группы смешивались друг с другом, «что привело к путанице, в которой стало сложнее выявить характер каждой из них»{287}. Тем не менее Вольней выделяет четыре основные «расы», проживающие в Египте: арабы, копты, турки и мамлюки.

Первых он делит на три группы: арабы, прибывшие в Египет из Аравии для его покорения с войсками полководца Амра ибн аль-Аса в VII в., чьими потомками стали современные Вольнею египетские феллахи и ремесленники; африканские или западные арабы - потомки арабских завоевателей Мавритании, пришедшие в Египет в разные периоды; живущие в пустыне бедуины. Про последних Вольней пишет: «Невежественные и бедные, бедуины сохранили свой характер, отличающийся от остальных наций вокруг»{288}. По словам путешественника, бедуины многочисленны, но разъединены, а потому сами египтяне их больше воспринимают как воров и бродяг, нападающих на крестьян и караваны.

Второй «расой» Египта Вольней называет коптов - «потомков людей, которых завоевали арабы, так сказать, смеси египтян, персов, а также греков»{289}. Тем не менее Вольней отмечает, что по строению лица и тела они не похожи ни на греков, ни на арабов. Он считает, что причина такой конституции коптов состоит в том, что они являются прямыми потомками древних египтян, а те, по мнению Вольнея, были негроидами, но со временем за счет смешения с греками и римлянами стали светлее. Путешественник подчеркивает, что копты являются христианами, однако сектантами, поэтому Греческая церковь враждует с ними. В обществе копты, по словам Вольнея, в основном занимают должности писарей, чиновников и откупщиков, за что их не любят крестьяне.

Турок-османов, чье происхождение и историю завоеваний он описывает, Вольней выделяет в третью «расу», отмечая, что они являются «правителями Египта, или, по крайней мере, имеют этот титул»{290}. По его словам, в Египте они живут только в Каире, где «занимаются ремеслом, а также занимают военные и религиозные должности»{291}.

Последнюю «расу», которую выделяет Вольней, составляют мамлюки. О них будет сказано отдельно ниже.

Из повествования обоих авторов складывается образ многоэтничной страны, жители которой разрозненны, при этом оба путешественника отмечают, что все жители Египта равно не любят пришлых - османов и мамлюков. Более того, Савари на протяжении всего своего рассказа о народах, населяющих Египет, стремится показать, что эта провинция Османской империи, являясь исключительно богатой, может быть легко подчинена. Поскольку сами «Письма о Египте» были адресованы брату короля, то, очевидно, такую миссию автор возлагал именно на французов.

Савари и Вольней об исламе

Оба автора уделяют внимание исламу как религии мало знакомой европейцам. Вольней рассказывает о нем не в той части своего повествования, которая посвящена Египту, а в разделе о Сирии{292}. По мнению Вольнея, ислам как нельзя лучше отвечает духу деспотизма. Философ критически отзывается о Коране и пророке Мухаммаде («Магомете» в его сочинении), считая, что эта религия создана для подчинения человека. Он отмечает, что хотя мусульмане видят в Коране источник всех административных, юридических и политических законов, тем не менее в его тексте нет ни сведений о том, как формировать государственные учреждения, ни принципов «искусства управлять»{293}. Вольней понимает буквально слова мусульман, не зная ничего о мусульманском праве - фикхе. По его мнению, единственными правовыми аспектами, освещенными в Коране, являются «четыре или пять предписаний о полигамии, разводе, рабстве и наследовании ближайшим родственникам»{294}, которые к тому же противоречивы, из-за чего «ученые до сих пор спорят, как их согласовать»{295}.

Таким образом, философ подходит к священной книге мусульман с чисто прагматической точки зрения, упрощая ее содержание и считая, что она не несет знаний, а лишь способствует порабощению человека, поскольку провозглашает подчинение Богу: «Это и есть цель Магомета - он хочет не просвещать, но править. Он ищет не учеников, а подданных. Их он не призывает к рассуждениям, но хочет подчинения. И чтобы легче добиться этого, он все возводит к Богу»{296}.

Савари не высказывает столь резко негативных оценок. Он называет Мухаммада «великим политиком, который хотел, чтобы каждая вещь служила его религии»{297}. Коран, пишет Савари, является «кодексом их [мамлюков] религиозных догм и законов»{298}, из него проистекают все «общественные, военные и духовные обязанности»{299}. Тем не менее при описании Каира, которое Савари начинает с того, что само имя франка там служит оскорблением{300}, путешественник довольно критически высказывается об исламе: «Там [в Каире] торжествует фанатизм религии ислама, и мусульмане, погрязшие в невежестве, считают себя самыми великими во вселенной»{301}. Также путешественник отмечает, что «мусульмане неохотно разговаривают с неверными о своем культе»{302}. Однако, в отличие от Вольнея, обобщающего негативного мнения об исламе Савари не высказывает.

В целом образ ислама в сочинениях обоих авторов скорее отрицательный, что было характерно для той эпохи и брало начало еще в средневековых представлениях об исламе как о ереси. Однако в Век Просвещения ислам уже считался не заблуждением, а, по словам А. Лоранса, религией, «которая благоприятствует деспотизму и фанатизму и порождена честолюбием человека, желавшего властвовать»{303}. Подобный взгляд выражен и на страницах сочинений Савари и Вольнея. Оба автора не сомневались в «изобретении» ислама и Корана Мухаммадом в политических целях, демонстрируя тем самым поверхностное и упрощенное знание основ ислама и разделяя суждение их времени о том, что ислам - религия фанатизма.

В то же время рассуждения обоих путешественников об исламе вполне отражают противоречивые взгляды, распространенные в отношении этой религии в эпоху Просвещения. Как показал бельгийский историк Дирк ван дер Крюйс, образ пророка Мухаммада изменился в эпоху Разума, и он уже не воспринимался в качестве лжепророка, как было ранее, но взгляды на «магометанство» и его провозвестника стали куда разнообразнее, вплоть до восхищения Пророком как философом{304}. Египетский исследователь французский литературы Садек Неаими также анализировал отношение французских просветителей XVIII в. к исламу и исламской цивилизации в целом{305}. По его мнению, в их среде преобладало два подхода: один, представленный Монтескье, был ближе к негативному взгляду на ислам средневековых авторов, второй, олицетворявшийся Вольтером, Дидро и Руссо, признавал и положительные стороны в исламской цивилизации, а не только дух деспотизма. Так, пророк Мухаммад зачастую в XVIII в. описывался как законодатель и великий человек, что прослеживается в сочинении Савари. Вольней описывал Мухаммада в негативном свете - и это тоже соответствовало духу времени. Как показывал Неаими, подробно проанализировавший дискуссию о деспотизме того времени и ее связи с религией, отношение к деспотизму было неоднозначным у философов Просвещения, и именно в концепции Монтескье деспотизм приобретал политическое наполнение, соотносился с исламом и жарким климатом восточных стран. Однако другие философы (Вольтер, Анкетиль-Дюперрон и др.) подвергали критике эту теорию. Как отмечает Неаими, многие философы Века Просвещения пытались выйти за рамки средневековой парадигмы в отношении арабо-мусульманского мира, чтобы критиковать нравы европейского общества того времени посредством его сравнения с исламской культурой. Таким образом, ислам в сочинениях философов XVIII в. служил прежде всего отражением тех проблем, которые волновали европейцев, то есть, скорее, происходило создание образа религии, чем осмысление ее основ, что иллюстрируют сочинения Савари и Вольнея.

Мамлюки и управление Египтом

Савари довольно подробно рассказывает о происхождении мамлюков и об истории их правления до и после османского завоевания.

Характеризуя их самих, путешественник пишет, что постоянные тренировки с ранних лет делают мамлюков сильными и отважными воинами, однако у них отсутствуют европейские дисциплина и тактика, «искусство артиллерии», а их действия в бою носят беспорядочный характер. Форму правления мамлюков Савари называет «республикой», показывая, что, хотя формально они находятся под юрисдикцией османского султана, фактически они независимы от него. Путешественник даже приводит документ, подписанный Селимом I после подчинения Египта, согласно которому у мамлюков остаются большие привилегии, что фактически сохраняет их власть{306}. Административное управление Египта Савари называет «монархическим и аристократическим»{307}. Первое лицо в стране - османский паша - является «фантомом», поскольку полностью зависит от мамлюков, которые могут сместить в любой момент неугодного пашу. Реальная власть принадлежит мамлюкским беям, которых Савари называет «деспотами», злоупотребляющими своим могуществом.

Путешественник подробно рассказывает о прибытии нового паши в Александрию, встрече с мамлюками и его торжественном следовании в Каир. Савари был очень впечатлен богатством одежд мамлюков, пышностью и торжественностью самой церемонии: «Это прибытие [паши] мне дало представление о восточной помпезности, роскоши, которая окружала древних монархов Азии, когда они появлялись на публике»{308}.

В целом же государственный строй в Египте Савари описывает как «тиранию» и «деспотизм», поскольку, по его мнению, такой богатой и плодородной провинцией управляют невежественные мамлюки и османы: «Анархия чудовищного правительства - врагов порядка и законов, уничтожает гений и, подобно чумному ветру, опустошает города и уничтожает поселения и их обитателей»{309}. Такая ситуация, считает путешественник, сложилась с османским завоеванием, поскольку ранее, в древние времена и во времена арабского правления, науки и искусства в Египте процветали, а ныне царит разруха, вызванная «варварством турок»{310}.

Мамлюков Савари также постоянно называет «тиранами» и, описывая их бесчинства и жестокости, выражает сочувствие местному населению. Лейтмотивом сочинения является мысль, что вернуть утраченную славу и процветание Египта и преодолеть нынешнее «варварское» состояние можно лишь в том случае, если страной будут управлять люди просвещенные. Миссию эту Савари, очевидно, возлагает на Европу - в одном пассаже, посвященном древнему лабиринту в Фаюме, он пишет: «Возможно однажды, когда Европа передаст Египту знания, которые она от него получила, будут расчищены песок и мусор, скрывающие внутреннюю часть лабиринта»{311}.

Более того, Савари подчеркивает, что не только мамлюки, но и воинские корпуса османов - янычары, азабы и другие формирования - не выполняют свою функцию защитников, а попросту занимаются грабежом египтян. Он отмечает, что у них нет ни артиллерии, ни понятия о дисциплине, а потому, «они бы не смогли оказать сопротивление европейской тактике»{312}.

Вольней также очень подробно пишет про мамлюков, в том числе повествуя об их правлении в Египте до османского завоевания. Путешественник предполагает, что Селиму I следовало бы уничтожить мамлюков и перестать покупать новых рабов, однако этого сделано не было, и поэтому мамлюки смогли оттеснить османов от власти. Вольней пишет, что Селим I поставил во главе Египта пашу, создал диван, куда входили паша и главнокомандующие семи османских военных корпусов в Египте. Из числа же мамлюков должны были выбираться двадцать четыре бея - губернаторы провинций Египта. Кроме того, султан установил налоги. Тем не менее, по словам Вольнея, эта система изменилась за два века, и теперь власть османов практически сведена на нет{313}. Зато власть мамлюков, отмечает он, только укрепилась. Вольней подробно описывает историю мамлюкского эмира Али-бея, взбунтовавшегося против османского султана{314}, пишет и о недавнем противостоянии эмиров Мурад-бея и Ибрагим-бея.

Что касается современного Вольнею состояния Египта, то путешественник пишет, что паша до сих пор назначается в Египет из Стамбула, однако является скорее «заложником мамлюков»{315}. Сами же мамлюкские беи всесильны: они зачастую не высылают дань Порте или же уменьшают ее размеры, не выполняют распоряжения султана, однако независимость объявить не решаются. Османы же, отмечает путешественник, провоцируют разногласия между враждующими партиями, чтобы ни одна из них не взяла верх.

По словам Вольнея, придя к власти, мамлюки постарались ограничить власть османских военных корпусов, в результате чего те стали «сборищем ремесленников, слуг и бродяг»{316}.

Таким образом, «мамлюки составляют главную военную силу в Египте»{317}. Однако их подготовку и военные качества Вольней считает недостаточными. Во-первых, у них отсутствует пехота, поскольку «предубеждение древних персов и татар до сих пор сохраняется в этой стране: война является искусством отступления и преследования, и только конник, который лучше всего служит для обеих целей, считается воином»{318}. Во-вторых, костюм мамлюков неудобен, так как состоит из четырех одежд и «имеет вид длинного мешка, из которого торчит голая шея и голова без волос, покрытая тюрбаном»{319}. Эта объемная одежда является громоздкой и делает мамлюков неповоротливыми, однако они не отказываются от нее, поддерживая традицию. В-третьих, лошади мамлюков перегружены тяжелым и неудобным снаряжением. По словам Вольнея, мамлюки в данном отношении являются заложниками традиций, в отличие от европейцев, которые давно заметили, что, чем лошадь меньше нагружена, тем лучше она движется{320}. В-четвертых, вооружение мамлюков также устарело - его составляют английский карабин, пистолеты, булава и сабля несовершенной формы. Вообще, в описании экипировки мамлюков, Вольней всячески показывает, что они, как и другие «варвары», не знают европейских нововведений. Кроме того, путешественник подчеркивает, что «мамлюки ничего не знают о нашем военном искусстве: у них нет ни униформы, ни инструкций, ни строя, ни дисциплины, ни даже субординации. Их войска - это сборище, их маневры - толкотня, их бой - единоборство, их война - разбой»{321}. Кроме того, Вольней пишет о любви мамлюков к богатству и роскоши: деньги являются единственным стимулом для служения своему господину.

Что же касается нравов мамлюков, то Вольней отмечает, что сами мусульмане считают их людьми «без веры и религии»{322}. Он описывает их как жестоких, готовых к предательству, развращенных людей. Соответственно и государственное управление для них это не сложное искусство, а «просто способ получить побольше женщин, драгоценностей, лошадей, невольников и удовлетворить свои притязания»{323}. Поэтому, считает Вольней, египтяне бедны и темны: «Там, где крестьянин не наслаждается плодами своих трудов, он работает только по принуждению, и сельское хозяйство чахнет; там, где нет безопасности для собственности, нет и того усердия, которое могло бы ее создать; и ремесла будут оставаться в примитивном состоянии; там, где знания ни к чему не ведут, к ним не стремятся, и умы находятся в состоянии варварства»{324}. Путешественник противопоставляет тираническое правление мамлюков «разумному» европейскому устройству государства и общества. Тем не менее, по его мнению, восстание бедных крестьян против мамлюков невозможно не только из-за тщательного контроля мамлюков над ними, но и из-за отсутствия сплоченности феллахов. Несмотря на это, Вольней полагает, что в египтянах есть «скрытый огонь, который ждет только... чтобы произошел взрыв»{325}, - потенциальная энергия, которую только нужно направить в правильное русло.

Таким образом, оба автора подчеркивали слабость мамлюков и шаткость государственного управления Египтом, доказывая, что потенциальные завоеватели смогут без труда овладеть им, и даже, возможно, найдут сочувствие среди угнетаемых местных жителей. Завоеватели же, очевидно, должны быть просвещенными европейцами, которые смогут, разумно управляя, вернуть Египту величие.

Экономика Египта: торговля и сельское хозяйство

Савари делает подробный обзор торговли в Египте от эпохи фараонов до современных ему дней. По его мнению, Египет не может конкурировать с европейскими державами, так как находится под гнетом беев, в стране нет морского флота и достаточного опыта мореплавания{326}. Описывая торговлю в Дамиетте (араб. Думьят), путешественник сокрушается, что правительством ничего не сделано для купцов, бухта города неудобна, а сама торговля представляет собой «вид грабежа»{327}. Но все же, на его взгляд, страна имеет большой потенциал для развития торговли: «Несмотря на упадок, Египет может снова с блеском встать в один ряд с сильными державами, поскольку содержит в себе источники настоящего богатства»{328}. И произойти это может, если Египтом станут управлять «просвещенные правители»{329}. Савари рисует заманчивую картину того, как можно с выгодой использовать внутренние ресурсы Египта для торговли и развития производства. Восстановить все эти отрасли, столь процветавшие в древности можно, по его словам, только если Египет будет находиться под «мудрым управлением»{330}.

Савари много пишет и о сельском хозяйстве Египта. Отмечая, что земля там исключительно плодородная, и в древние времена сельское хозяйство процветало, путешественник снова подчеркивает, что варварство нынешнего правительства погубило то, что было создано ранее{331}. По его словам, более ⅓ ранее плодородных земель теперь превратились в пустыни, «пугающие путешественника»{332}. Сокращение населения также, по мнению Савари, напрямую связано с деспотичным правлением иноземцев. Отсутствие частной собственности, передающейся по наследству, произвольно собираемые налоги и постоянные стычки между беями, в которых вынужденно приходится участвовать и простым крестьянам, разрушают сельское хозяйство и не позволяют реализовать все возможности этой плодородной земли.

Говоря о торговле в Египте, Вольней отмечает, что Каир является главным торговым центром Египта, благодаря своему выгодному географическому расположению на пересечении различных караванных путей, и что торговля в нем процветает. Тем не менее, по словам путешественника, это совсем не обогащает Египет и его народ, поскольку торговцы закупают, в основном, предметы роскоши для мамлюков. Путешественник уделяет особое внимание положению европейских, в частности французских, купцов в Каире. По его словам, их жизнь полна опасностей с тех пор, как их консул был выслан из Каира: они живут обособленной коммуной, поскольку люди вокруг «ненавидят само имя франков»{333}, мамлюки притесняют их, из-за чего торговые дела французов идут не очень хорошо. Так что Каир как торговый центр, по мнению Вольнея, «самый ненадежный и неприятный пункт во всем Леванте»{334}.

Сельскому хозяйству Вольней не уделяет особого внимания, однако из его повествования, как было сказано выше, следует, что крестьяне бедны и притесняемы мамлюками.

Итак, оба автора рисуют образ богатой страны с большим потенциалом, который не используется ее правителями.

Обычаи и образ жизни египтян

Много внимания Савари уделяет обычаям и образу жизни египтян. Он с одобрением отзывается об их уважительном отношении к старшим, о прочных семейных узах и гостеприимстве, отмечая, что многое из этих обычаев утрачено европейцами. Однако в повествовании Савари явно сквозит убеждение, что для него египтяне стоят на более низкой ступени развития, чем европейцы, и именно потому они еще сохранили древние традиции. Путешественник даже сравнивает обычаи современных ему египтян с обычаями древних греков, описанными Гомером в его эпосах. По мнению Н. Ле Коат, подобное сравнение открывает путь созданию культурных стереотипов: «Попытки Савари облагородить современных ему египтян, сравнивая их с греками Гомера и библейскими людьми, в конечном счете мифологизируют их, консервируя в далеком и статичном прошлом»{335}.

Савари отмечает, что египтяне из-за постоянной жары ведут жизнь скорее пассивную, чем активную{336}, что они сохранили «простоту древних нравов»{337} и находятся ближе к природе, чем европейцы. В целом же образ жизни египтян Савари характеризует следующим образом: «Наши спектакли, наши шумные удовольствия им незнакомы. Эта монотонность, которая для европейца стала бы мучением, им кажется прелестной. Они проводят свои дни, делая одни и те же вещи, следуя установленным обычаям, ничего другого не желая, ни о чем другом не думая. Не имея ни живых вкусов, ни горячих желаний, они не знают и скуки»{338}.

Общество Египта Савари описывает как патриархальное, подробно рассказывая об авторитете отца в семье. Тем не менее много внимания он уделяет и египтянкам. Отмечая, что европейцам вряд ли понравится подход жителей Египта к женщинам, путешественник пишет о том, что в основе этих отношений лежит «восточная ревность»{339}. Женщины, полагает Савари, «отягчены оковами рабства»{340} и, в отличие от европеек, не играют никакой роли в общественной жизни. Если для западных стран, пишет Савари, такое положение женщин считается варварством, то здесь оно абсолютно естественно, поскольку никому и в голову не приходит, что может быть по-другому{341}. Он, однако, отмечает, что, несмотря на приниженное положение женщин, у них есть много развлечений, которые он сравнивает с развлечениями гречанок в эпосах Гомера, а «их роскошь, хотя и спрятана от глаз публики... превосходит роскошь европеек»{342}. По мнению Савари, турки, держа женщин в подчиненном положении, сами провоцируют зарождение в них страстей. Так, если восточная женщина влюбляется, то никакие запреты ее не могут остановить: «Обычно скромные и мягкие, они становятся смелыми и пылкими, если неистовая страсть овладевает их душой»{343}. Это утверждение Савари иллюстрирует историей о том, как европеец, несмотря на опасность, был склонен местной замужней женщиной к любовной связи{344}.

Что касается Вольнея, то с первых строк своего рассказа о Египте он подчеркивает, что все в этих краях необычно и удивительно для европейца: «Множество незнакомых объектов завладевают его чувствами - это варварские звуки, резкие и гортанные интонации языка режут его ухо; это странные одежды и лица диковинного вида»{345}. Особенно подробно Вольней описывает резко отличающиеся от европейских смуглые лица, обрамленные бородой и усами, а также - длинные одежды египтян. Местных женщин Вольней называет «блуждающими призраками, которые, будучи закутаны в цельный кусок ткани, походят на людей только глазами»{346}. Османская империя, как следует из рассказа Вольнея, разительно отличается от Европы, и, приглядевшись, путешественник увидит в окружающем пейзаже и людях отпечаток «жадности сильных и недоверчивости рабов»{347}. В отличие от Европы, в этих краях опасно путешествовать: «Для нас путешествия - приятные поездки, здесь же - трудная и опасная работа»{348}, в частности, из-за местного населения, которое считает европейцев «чародеями, прибывшими похитить с помощью магии сокровища, спрятанные джином под руинами»{349}.

Вольней не описывает обычаи египтян и не останавливается подробно на их образе жизни, тем не менее из его повествования следует, что жители Египта пребывают в невежестве и бедности из-за бездарного управления деспотов, а дух рабства пронизывает все общество.

Итак, оба автора считают жителей Египта отставшими в развитии от европейцев, а их рабское положение, как следует из сочинений Савари, только усиливает их суеверия и предрассудки. Таким образом, из сочинений путешественников видно, что деспотизм пронизывает все восточное общество и мешает его развитию. По мнению А. Лоранса, «у авторов XVIII столетия деспотизм - это не просто политическая надстройка, но та основа, которая формирует и структурирует общество и политику»{350}. Концепция восточного деспотизма и связанного с ним невежества и духа рабства была распространена в то время, хотя не все с ней соглашались. Более того, суть дискуссий XVIII в. среди французских философов о восточном деспотизме, как показала американская исследовательница Ина Багдианц МакКейб, сводилась либо к критике французской монархии (Монтескье) путем описания восточной тирании, либо к ее защите (Анкетиль-Дюперрон) путем отрицания существования азиатского деспотизма{351}. То есть, восточный «Другой» служил, прежде всего, инструментом познания самих себя.

Наследие Древнего Египта в оценках Вольнея и Савари

Савари подробнейшим образом описывает памятники старины и рассказывает о Древнем Египте, отводя ему важную роль в мировой истории: «В этой знаменитой долине [Нила] человек впервые зажег светоч знаний, отблеск которого распространился на Грецию и ярко осветил весь мир»{352}. Однако, как не раз отмечает путешественник, тираническое правление мамлюков и османов не способствует возрождению этих знаний. Савари разрабатывает подробный маршрут путешествия, которое может предпринять европеец в Египте по тем еще неизведанным местам, где восемнадцать веков не было никого из Европы{353}. Хотя, по словам Савари, такое путешествие будет опасным, оно принесет совершившему его человеку славу и бессмертие{354}, а сделанные им исторические и археологические открытия будут бесценны.

Вольней же практически ничего не рассказывает про Древний Египет, отсылая читателя к многочисленным авторам, до него писавшим на эту тему, и уделяет внимание только пирамидам. Склоняясь к версии, что это - огромные гробницы царей, и описывая монументальность сих сооружений, поражающих воображение человека и свидетельствующих о его возможностях, Вольней, однако, отмечает, что его охватывает сожаление при мысли, что «для возведения бесполезной гробницы нужно было изводить двадцать лет целую нацию»{355}. Таким образом, Вольней снова возвращается к идее восточной тирании, которую он находит не только в современном, но и в древнем Египте: «Возмущает причуда деспотов, которые приказали произвести эти варварские работы; это чувство не раз возвращается при посещении монументов Египта»{356}. Впрочем, несмотря на такое отношение, Вольней считает, что сохранить эти памятники необходимо «как наследие для будущего поколения»{357}, хотя власти Египта этим не озабочены. Если бы Египтом управляли люди, знакомые с изящными искусствами, то можно было бы совершить много открытий для лучшего понимания древности. И, путешественник выражает надежду на возможное осуществление этого.

* * *

Какой же образ Египта мог сложиться у читателя после прочтения книг наших авторов?

Несомненно, это образ богатой страны, причем богатой во всех отношениях: благодатным климатом, неиссякаемым плодородием, удачным географическим положением на пересечении торговых путей и сулящей потенциальные исторические открытия. Тем не менее, по мнению Вольнея и Савари, этот уникальный край столь бездарно управляется чужеземцами, которые не использует данные природой возможности, что, в результате, Египет находится в запустении и упадке. Очевидно, что многочисленные пассажи обоих авторов о необходимом Египту «мудром управлении» и «просвещенных правителях» рано или поздно должны были найти своего читателя в лице этих самых потенциальных правителей. Оба автора настойчиво убеждали читателя в слабости военной защиты Египта, и обещали возможную поддержку со стороны местного населения. Кроме того, они подчеркивали, что в Египте бедствуют не только местные жители, но и европейцы, притесняемые мамлюками. И едва ли у читателей книг Савари и Вольнея могли остаться сомнения в том, что именно Европа и европейцы с их уровнем развития и знаний должны вернуть Египту былое величие и утраченную славу.

Как отмечает А. Лоранс, сочинения путешественников, посетивших Египет, вольно или невольно подготовили экспедицию Бонапарта на Восток{358}. В случае Вольнея это было скорее невольно - ведь, несмотря на описание Египта, показавшее шаткое положение османских властей и слабость мамлюков, он, тем не менее, был против завоевания французами Египта. В «Размышлениях о войне между турками и Россией» Вольней и вовсе открыто предостерегал французов от вторжения, объясняя, что это приведет к трем войнам сразу: с османами, с англичанами и с местным населением. Причем, последнюю войну Вольней считал наиболее опасной: «Если франки, враги Бога и Пророка осмелятся высадиться там, то турки, арабы, крестьяне - все вооружатся против них... фанатизм - всегда опасный враг»{359}. Вольней достаточно реалистично представлял себе перспективу вторжения французов в Египет: «Нужно управлять этими людьми, но мы не знаем ни их языка, ни их нравов, ни обычаев... характер двух наций, полностью противоположный, станет взаимно антипатичным: наши солдаты будут шокировать население своим пьянством, возмущать его своей наглостью по отношению к женщинам... все это будет вести к ссорам и к вновь и вновь повторяющимся мятежам»{360}. Однако Египет был слишком притягателен, а потому предостережения Вольнея не остановили Бонапарта. Наоборот, он постарался учесть их, взяв в Египет печатный пресс с арабским шрифтом, требуя, чтобы солдаты уважительно относились к местному населению, и сохранив в Египте существующие административные и религиозные институты.

Бонапарт в своей политике по отношению к местному населению использовал все те знания, которые получил из произведений путешественников на Восток. Именно поэтому, с момента прибытия в Египетский пашалык, французы стали распространять среди местного населения прокламации на арабском языке, с заверениями французов в своей благожелательности к мусульманам, в дружбе с турка- ми-османами, во враждебности к одним только мамлюкам и в желании улучшить жизнь египтян. Очевидно, что генерал рассчитывал на поддержку местного населения, ведь и Вольней, и Савари писали о готовности разных социальных групп выступить против мамлюков. Большое внимание Бонапарт уделял организации различных торжеств, в том числе праздника разлива Нила, ведь Савари и Вольней показали значимость реки и ее почитания для египтян. Большой научный корпус экспедиции должен был исследовать те самые богатые и неизведанные места, о которых рассказывали путешественники, и французы должны были стать теми самыми мудрыми правителями, что приведут Египет к процветанию...

Таким образом, сочинения Вольнея и Савари стали своего рода идеологически обоснованным руководством к действию для Бонапарта и его войск. Конечно, немаловажна роль произведений и других путешественников, как французских, так и представителей других европейских стран{361}, которые в совокупности с произведениями Вольнея и Савари сформировали определенный образ Востока, заложив интеллектуальные предпосылки вторжения в Египет. Однако именно обстоятельные сочинения этих двух авторов получили наибольшую популярность и признание и оказали влияние на участников экспедиции, что находит подтверждение в многочисленных отсылках к ним ученых и других представителей армии Востока в их дневниках и письмах.

Глава 4 Французская пресса в Египте о мусульманском востоке

Французские издания в Египте

Среди новшеств, которые французский экспедиционный корпус принес в Египет, был печатный пресс. Именно франкоязычные издания стали первой периодикой, появившейся в этой стране. Выпускавшаяся в Египте пресса, предназначенная для участников экспедиции, в силу специфики своего выхода в свет в условиях чужой страны и чуждой культуры, а также морской блокады англичан, существенно сократившей поступление в Египет новостей из Европы, формировала определенный образ Востока.

Изначально в Египте было открыто две типографии: официальная - под руководством Жана-Жозефа Марселя, и частная - Марка Ореля. Однако со временем последний договорился с Бонапартом о продаже своего дела, и в Египте осталась только «Национальная типография» Марселя, объединившая обе первоначальные{362}. Именно поэтому на части выпусков французской периодики указано сначала издательство Марка Ореля, а затем - Национальная типография. Всего же в Египте выпускалось два издания на французском языке - газета Courrier de l'Égypte и журнал Décade Égyptienne.

Courrier de l'Égypte выходила с августа 1798 г. (до июля 1799 г. - в типографии Марка Ореля) по 9 июня 1801 г., всего увидело свет 116 выпусков. Инициатива создания газеты исходила от Бонапарта, и Courrier de l'Égypte изначально была поставлена под его личный контроль - вплоть до подбора редакторов{363}. Каждый выпуск газеты состоял из четырех страниц, по две колонки текста на каждой. Повидимому, предполагалось, что газета должна выходить раз в пять дней, однако периодичность ее выпуска постоянно менялась - первые шесть номеров газеты издавались раз в четыре дня, затем, в зависимости от обстоятельств, - от двух до пяти выпусков в месяц{364}. Содержание газеты было весьма разнообразным, и она не имела какой-либо четкой структуры: в ней публиковались ежедневные приказы (ordre du jour) командующего армией, новости о французских кампаниях в Египте и Сирии, международные новости (иногда целые выпуски были посвящены только им), официальная переписка с Директорией, обращения к членам дивана Каира, письма членов дивана, описания торжеств, объявления о заседаниях Института Египта, материалы Института об изучении страны, заметки об обычаях местных жителей, отрывки из европейских газет и сочинений европейских путешественников по Востоку и т. д. Как правило, авторство заметок и статей не указывалось.

Courrier de l'Égypte отражала официальную точку зрения высшего командования Восточной армии на различные события, а потому события в нем освещались тенденциозно. Газета служила таким же целям французских властей в Египте, какие преследовались до этого в Италии и на Мальте - объединение армии, оторванной от родной земли, и восхваление французского правления в оккупированной стране. Тем не менее, как отмечает египетский историк Сами Амин Вассеф, концепция издания менялась при разных главнокомандующих: «Если в период Бонапарта и Мену газета сообщала исключительно об их деятельности, и в большинстве статей описывались только благодеяния их администрации, то следует признать, что в период правления Клебера о жизни командующего практически никогда не упоминалось»{365}. Кроме того, при Клебере, который сменил главного редактора Ж. Б.Ж. Фурье{366} на P.-Н. Д. Деженетта{367}, газета, как отмечает Вассеф, стала разнообразнее - большое внимание уделялось описанию памятников Древнего Египта и обычаев египтян, сами статьи стали интереснее{368}. В период командования Мену эта тенденция продолжилась - в газете публиковалось множество описаний достопримечательностей Египта и нравов его жителей и, кроме того, стихотворения, сочиненные участниками экспедиции. Несмотря на все эти изменения в содержании газеты, на протяжении всего ее существования и при всех главнокомандующих Courrier de l’Égypte была нацелена на создание позитивного образа французского присутствия в Египте и на поддержание боевого духа солдат.

Пропагандистские материалы в Courrier de l’Égypte предназначались, прежде всего, для самих французов. Чтобы избежать деморализации армии, материалы газеты подбирались таким образом, чтобы показать оторванным от родины и привычных условий солдатам, что их деятельность высоко оценивается как самими египтянами, так и международным сообществом - в газете публиковались не только благодарственные письма от представителей арабской элиты, но и речь английского парламентария Дандаса о важности завоевания Египта французами и опасности, которой чревато это событие для англичан{369}, большое внимание уделялось новостям из Европы. В то же время о неудачах французов Courrier de l’Égypte не сообщала - ни о поражении от англичан при Абукире, ни о печальном исходе Сирийской кампании, хотя победы всегда подробно описывались и восхвалялись.

Другое периодическое издание французов, Décade Égyptienne, впервые увидело свет в октябре 1798 г. и должно было выходить раз в десять дней на четырех страницах іn-4°, как объявили сами издатели. Затем был выпущен сборник в трех томах, объединивший эти выпуски: первый - 15 сентября 1799 г., второй - 17 мая 1800 г., третий - 31 марта 1801 г., и именно в таком виде журнал дошел до нас. Как уже отмечалось, это было издание Института Египта, где публиковались результаты проведенных исследований. Изначально редакторами журнала были Бонапарт, Ж. Л. Тальен{370} и Деженетт, первый выпуск сборника посвящен Бонапарту, второй - Клеберу, третий - Мену. В предисловии к первому сборнику Тальен пишет о содержании и целях этого издания: «Журнал, который мы представляем, будет исключительно литературным. Никакие новости и политические дискуссии не найдут себе здесь места; но все, что относится к области науки, искусства, торговли и связанным с ними аспектам, общим и частным, к законодательству гражданскому и уголовному, институтам морали и религии, будет собрано с усердием. Цель, которую мы преследуем, - познакомить с Египтом не только французов, которые здесь находятся в данный момент, но и Францию, и Европу»{371}. Таким образом, Décade Égyptienne предназначался не только для французских экспедиционных сил, но и для более широкой читательской аудитории, в частности в Европе. Однако, несмотря на заявленное научное и литературное содержание журнала, в нем тоже прослеживается политическая ангажированность: по выражению Вассефа, Décade Égyptienne вел «закамуфлированную пропаганду»{372}: наряду с исследовательскими статьями, в журнале появляются стихи в честь убитого во время первого Каирского восстания адъютанта Бонапарта Ю. Сулковского, ода сирийца Никулы ат-Турка в честь французов (этот случай будет рассмотрен ниже) и другие примеры скрытой пропаганды.

Образ Востока во французской пропаганде

Образ Востока, который формировали французские издания в Египте, несомненно, нес на себе отпечаток пропаганды, направленной на участников экспедиции, и во многом являлся ее частью. Последнее относится, прежде всего, к Courrier de l’Égypte. Так, в первом выпуске газеты от 12 фрюктидора VI года (29 августа 1798 г.) опубликована заметка из Акки от 20 июля, написанная якобы от лица местного жителя: «Когда мы узнали о прибытии французов в Каир, то были очень взволнованы. Сообщали, что они убили всех мусульман, разрушили все мечети и увезли на Мальту в рабство остальное население. Однако с тех пор как мы прочитали их прокламации и узнали, что они не только защищают религию мусульман, но и любят ее, предпочитая ее догмам христианства, наши страхи рассеялись. Если они защищают религию и если они пришли только для того, чтобы сокрушить тиранов, пусть Бог поможет их войскам». Вероятно, именно такую реакцию местного населения, как в Египте, так и в Сирии, мечтал увидеть Бонапарт. Но, как утверждает российский историк Д. Р. Жантиев, «Бонапарт недооценил политическую ситуацию и настроения местного населения» в Сирии и, в результате, не получил там широкой поддержки, на которую рассчитывал, ни среди мусульман, ни среди христиан{373}. Потому очень сомнительно, чтобы население, а тем более наместник сирийской провинции Сайда Ахмад-паша аль-Джаззар, который менее чем через год успешно отразит атаку армии Бонапарта, могли проявлять подобную реакцию на вторжение французов в Египет. Очевидно, что этот пассаж из Courrier de l’Égypte отражает скорее желания Бонапарта, нежели действительность, и написан для воодушевления французских солдат.

Подобных примеров на страницах Courrier de l Égypte множество: очень часто публиковались обращения шейхов дивана к шерифу Мекки{374}, к главнокомандующему, к населению Египта и т. д. Все эти письма источают дружелюбность и благодарность со стороны шейхов к французам. Так, в первом подобном письме к шерифу Мекки, опубликованном в выпуске № 6 от 2 дополнительного дня VI года Республики (18 сентября 1798 г.) египетские шейхи сообщают шерифу о приходе французов и их победах над мамлюками, в одобрительном тоне отзываясь о политике французской администрации и, в частности, командующего армией по облагораживанию Каира, о его заботливом отношении к каравану паломников и подчеркивают, что «французы, в большинстве своем, преисполнены почтения к нашему Пророку и книге нашего священного закона и многие из них даже признают преимущество исламизма{375} среди других религий». В своих обращениях к египетскому населению, опубликованному в № 14 от 10 брюмера VII года (31 октября 1798 г.) члены дивана, призывая население не поддаваться на провокации со стороны зачинщиков восстания, называют Бонапарта «личным защитником бедных». В письмах дивана к Бонапарту и Мену шейхи также рассыпаются в комплиментах командующим и всячески выказывают одобрение их действий{376}. А в письме, опубликованном в № 91 от 15 фримера IX года (6 декабря 1800 г.), шейхи обращаются к первому консулу Бонапарту с пожеланиями дальнейших побед и с надеждой, что он когда-нибудь снова посетит Египет. Письмо исполнено восхищения и изобилует похвалами в адрес Бонапарта.

Все эти письма, несомненно, писались под контролем, а зачастую и под диктовку французов{377}. То, что эти обращения публиковались затем и в Courrier de l’Égypte, доказывает, что Бонапарт, а вслед за ним и Мену (при Клебере подобные письма не публиковались), старались, чтобы в миф о преданности египтян французам поверили не только жители арабского Востока, но и французские войска, сталкивавшиеся с сопротивлением и презрительным отношением со стороны местного населения и восстаниями.

Этой же цели служили и обращения командующих к дивану и прокламации, адресованные населению Египта, также публиковавшиеся на страницах Courrier de l’Égypte, в которых описывались благие дела французов, излагались заверения в дружбе и предостережения от непослушания, за которым последовало бы жесткое наказание{378}. По-видимому, эти документы должны были усилить уверенность французских войск в своей силе и лояльности к ним египтян.

Образ жителей Египта как благодарных друзей французов постоянно появляется на страницах Courrier de l’Égypte не только в вышеприведенных документах, но и в обычных статьях и заметках газеты. Особенно стоит отметить описания праздников{379}. В Courrier de l’Égypte излагается официальный взгляд французской администрации на эти праздники. Так, в № 1 от 12 фрюктидора VI года (29 августа 1798 г.) в описании праздника разлива Нила автор статьи отмечает, что египтяне «возносили хвалы Пророку и французской армии, проклиная своих беев и тиранов». В отчетах о праздновании дня Республики{380} всегда подчеркивается присутствие местного населения на этих торжествах и его участие в них вместе с французами. В № 8 от 6 вандемьера VI года (27 сентября 1798 г.), в описании первого празднования дня Республики в Каире, подробно описаны установленные французами декорации - триумфальная арка, гирлянды и обелиск, на котором были выгравированы на арабском языке надписи «Французской республике, год 7», «Изгнанию мамлюков, год 6», а в зале празднования, где был накрыт стол, французские флаги висели рядом с флагами Османской империи. Таким образом, французы хотели, чтобы этот праздник выглядел всеобщим, и на страницах Courrier de l’Égypte всячески подчеркивали дружелюбие и лояльность местного населения к иноземным войскам.

Мотив преданности местных жителей французам красной нитью проходит через все выпуски Courrier de l'Égypte. На страницах газеты французы предстают освободителями, принесшими блага цивилизации египтянам и стремящимися улучшить их жизнь, за что те им очень благодарны. В № 106 от 18 вантоза IX года (9 марта 1801 г.) утверждалось: когда английские войска стали высаживаться в Египте, местные жители заявили, что готовы разделить судьбу французов и даже предложили тем увеличить налоги (!). Очевидно, газета выдавала желания французов за действительность.

В подтверждение лояльности египтян на страницах газеты встречаются заметки о том, что жители Египта помогали французам в преследовании мамлюков, называя себя при этом «французскими бедуинами»{381}, восхищались достижениями французской армии{382}, а в № 91 приводится письмо дивана Бонапарту, где утверждается, что «народ Египта и французы - есть не что иное, как одна нация».

Этот образ преданных французам местных жителей присутствует в Courrier de l'Égypte даже при описании восстаний. Так, в отчете Директории, приведенном в № 14 и 18, Бонапарт сообщает, что бунтующая «чернь» не встретила широкой поддержки у населения. Главнокомандующий подчеркивает, что «все мусульмане, работающие у французов в администрации, в полиции и даже в качестве слуг, неоднократно выказывали непоколебимую преданность, несмотря на опасность для их жизни», а шейхи дивана, которые, по его словам, с началом восстания собрались у него, «были готовы к любым действиям, которые генерал счел бы необходимыми и предоставляли любые сведения, которые мы у них запрашивали относительно характера жителей Каира и манеры их поведения - эти знания, приобретенные ими за долгое время, очень важны». Бонапарт подчеркивает, что «вероятно, большинство из них было более расположено к французам, чем к повстанцам». Зачинщиками восстания командующий армией называет шейхов аль-Азхара невысокого положения, которые, по его мнению, завидовали шейхам, вошедшим в диван, а последовавшие за вожаками повстанцы были обуреваемы жаждой наживы, а не стремлением к какой-то конкретной цели. Образ преданных египтян, представленный в отчете Директории и затем воспроизведенный на страницах Courrier de l'Égypte, должен был подбодрить французских солдат, только что столкнувшихся с ожесточенным сопротивлением, и убедить Директорию в успехе авантюрного Египетского похода.

Еще одна тенденция, проявившаяся в газете, это изображение противников французов, в данном случае - османов и мамлюков, исключительно в уничижительном виде. После битвы у пирамид французская армия преследовала мамлюков как в Верхнем Египте, так и в Сирии, и поэтому те все время изображались в газете поверженными и несчастными, а французы, напротив, - воинами, которые одерживают постоянные победы над мамлюками. Примечательно, что изначально французы, пришедшие в Египет как «друзья Султана», не писали в Courrier de l’Égypte ничего плохого об османах. Однако как только османская армия двинулась в Египет, на страницах газеты появилась информация о слабости их армии, о разногласиях внутри нее{383}, о плохом обращении турок с пленниками{384} и о беспричинной жестокости по отношению к своим же подданным{385}. Так, в статье о продвижении османской армии под предводительством визиря Юсуф-паши по Сирии{386} говорится, что турки вырезали местное христианское население, и дается следующий комментарий: «Слепая ярость охватила визиря, в то время как наше поведение в отношении мусульман должно было бы побудить его к действиям более благоразумным и менее варварским». О том же, что ранее французы вырезали тысячи жителей в сирийском городе Яффа, в газете не сообщалось. В № 81 от 3-го дополнительного дня VIII года (20 сентября 1800 г.) появилась дезинформация о смерти великого визиря Юсуфа-паши, что подавалось как событие, несущее перемены арабскому миру: «Предполагается, что Великий шериф Мекки, так же как и некоторые другие арабские государи, воспользуются этим моментом, чтобы полностью сбросить османское иго». Эта заметка должна была ободрить французских солдат, знавших о приближении армии султана.

В негативном ключе подается и Джаззар-паша - противник Бонапарта в Сирии, причем это делается с целью показать в выгодном свете французов. Газета пишет о нем, как о бесчестном и жестоком тиране, который собирается напасть на Египет. Сообщается, что его солдаты дезертируют{387}, что население его не поддерживает{388} и что Джаззар распространяет слухи о жестокости французов, хотя сам жестоко и несправедливо обращается с паломниками, отказавшимися от его помощи{389}. На этом фоне французы, оказавшие почтение паломникам, на страницах Courrier de l’Égypte отличаются от Джаззара в лучшую сторону.

Как отмечает Сами Вассеф, во избежание деморализации армии Бонапарт побуждал редакторов Courrier de l’Égypte публиковать статьи, изображающие богатство и красоту покоренной французами страны{390}. Так, в № 20 от 18 фримера VII года (8 декабря 1798 г.) приводится письмо военачальника Амра ибн аль-Аса, покорившего Египет в период арабских завоеваний VII в., халифу Умару о Египте, прославляющее плодородие и пейзажи страны. Эта тенденция прослеживается и в других номерах газеты, так же, как и мотив, прозвучавший еще в «Путешествии» Вольнея, - что при разумном управлении Египет будет процветать, а его правители получат от этого большую выгоду. В № 17 от 30 брюмера VII года (20 ноября 1798 г.) редактор Courrier de l’Égypte в статье под заголовком «Каир 28 брюмера VII года» пишет: «Даже наши враги признают, что Египту суждено стать богатейшим центром торговли на земле, что надежная администрация, сменившая беззаконный и грабительский режим мамлюков, должна поднять страну на высший уровень благоденствия и что Франция, значительно повысив достаток жителей, обнаружит там неиссякаемые источники богатств».

Надо отметить, что идеи Вольнея звучали со страниц Courrier de l’Égypte не только в интерпретации издателей газеты, но в двух ее выпусках были опубликованы и его собственные размышления на тему завоевания французами Египта, ставшие логическим продолжением его «Путешествия»{391}. Как отмечает редактор газеты, предваряя публикацию этих размышлений, французы «смогли убедиться в правоте и прозорливости Вольнея». Сами же эти тексты содержат славословия Бонапарту и хвалу успехам французской армии, которые «вернули арабам славу их предков», позволили навести порядок в Египте и стали предметом зависти ведущих держав. Вольней рисует утопическую картину предстоящих побед этой армии, которую будут приветствовать восточные народы и которой покорится вся Азия и Африка.

* * *

В отличие от Courrier de l'Égypte в Décade Égyptienne пропаганда носила не столь откровенный характер. Тем не менее, несмотря на сугубо научные цели журнала, в нем также прослеживается определенная тенденциозность - в некоторых публикациях и в общем настроении издания.

Самым ярким примером подобной тенденциозности, пожалуй, можно назвать публикацию «Арабской оды завоеванию Египта, переведенной гражданином Ж.-Ж. Марселем», уже упоминавшимся типографом{392}. О ее авторе, Никуле ат-Турке, Марсель не сообщает ничего, кроме следующего: «Автор этой оды именует себя Niqoula el-Tourq, ebn Yousef Esttanbouly, он родом из Бейрута, и, как мне кажется, имеет литературные познания бесконечные и более обширные, чем я встречал здесь у кого-либо из местных»{393}. Перед публикацией перевода оды Марсель отмечает важность литературы и поэзии для арабского общества и высоко оценивает литературные достоинства этого произведения{394}. Он не сообщает, каким образом текст оды попал к французам.

В хронику «Воспоминания о господстве французов в Египте и странах Шама»{395}, опубликованной Дегранжем в 1839 г. вместе с французским переводом, также вошли написанные ат-Турком оды Бонапарту и Клеберу, причем первая очень похожа, хотя и не идентична оде, приведенной Марселем на страницах Décade Égyptienne. По-видимому, это две редакции одного стихотворения.

В тексте стихотворения, напечатанного в журнале, действительно, восхваляется приход французов и отвага Бонапарта в боях. Марсель переводит ее в стихотворной форме, вдохновенно и красочно. Несомненно, включение ее в Décade Égyptienne должно было произвести благоприятное впечатление на читателей, показать им, что население Востока с радостью встретило французов. Однако произведение не отражало реального отношения к французам большинства жителей Египта: как уже упоминалось выше, Никула ат-Турк христианин из Ливана, не воспринимал прибытие французов столь трагично, как, например, египетский хронист мусульманин аль-Джабарти{396}. Кроме того, важно помнить, что профессией ат-Турка была поэзия, и себе на жизнь он зарабатывал панегириками в честь правителей, поэтому хвалебная ода в адрес французов ничуть не удивительна.

Таким образом, французская пропаганда на страницах обоих изданий формировала определенный образ покоренных земель - радушное и приветливое отношение жителей Египта и Сирии, их бесконечную благодарность французам, жестокость и тиранию мамлюков и османов с одной стороны, их военную слабость - с другой. Все это отвечало цели сплочения и воодушевления французских войск, находящихся вдали от дома, в чужом обществе.

Этнографические характеристики населения Египта

И в Courrier de l'Égypte и, в особенности, в Décade Égyptienne подробно описывается география Египта и его отдельных местностей, их природа и климат. Зачастую это - детальные научные описания, не имеющие прямого отношения к нашей теме.

Гораздо больший интерес для нас представляют этнографические характеристики населения Египта, его этнического и религиозного состава. Ни в том, ни в другом изданиях нет отдельной статьи, посвященной общей характеристике народов этой провинции Османской империи. Тем не менее то здесь, то там встречаются статьи и заметки об отдельных группах местного населения. Как правило, такие статьи были посвящены какому-либо региону, и речь шла именно о его обитателях. Зачастую подобные тексты публиковались в сокращенном виде в Courrier de l'Égypte, а в полном объеме - в Décade Égyptienne.

Поскольку в изданиях не давалось изображение общей этнической картины Египта, то не было и четкого разграничения и определения понятий «египтянин», «араб» и «бедуин». В обоих изданиях публиковались подробные описания жизни отдельных кочевых племен, помимо них, упоминалось также о коптах, нубийцах и магрибинцах. Остановимся подробнее на описании французами некоторых из них.

Бедуины в статье Сулковского{397} в Décade Égyptienne описываются как «преобладающая каста этой страны»{398}, которая живет на окраинах деревень и предпочитает пустыни. Однако автор говорит именно о тех племенах, что живут в восточной части Дельты. По мнению Сулковского, «эти арабы» производят впечатление наиболее богатых из всех, что он видел в Египте, поскольку, помимо того, что они занимаются сопровождением караванов, они еще и промышляют грабежом. Достаток этих бедуинов, по мнению Сулковского, влияет на их мораль: «Они поддерживают отношения с мамлюками и заботятся о жителях, прибегают к насилию, только когда коварства оказывается недостаточно, и не считают зазорным спасаться от опасности бегством»{399}. Эта трусость, как он пишет, поразила французов, ведь бедуины Рашида проявляли смелость в боях с французами.

В № 21 Courrier de l'Égypte от 25 фримера VII года (15 декабря 1798 г.) также упоминается о бедуинах провинции Бухейра на западе Дельты как о грабителях и людях вероломных, поскольку они нарушили мир, недавно заключенный с французами. В № 8 от 6 вандемьера VII года (27 сентября 1798 г.) сообщается, что одной из задач, стоящих перед французами, является избавление земледельцев Египта от постоянной угрозы ограбления арабами-кочевниками.

В Décade Égyptienne генерал А. Ф. Андреосси{400}, описывая племена, обитающие в Вади-Натрун - впадине на западе Дельты, проводит различие между арабами кочевыми и оседлыми. Первых, пишет он, называют «арабами шатров» (Arabes des tentes), вторых - «арабами стен» (Arabes des murailles). Последние, по его мнению, «являются бывшими кочевыми арабами, которые, придя в земледельческие области, сначала поселились в шатрах и понемногу стали учиться строить такие же жилища, какими пользуются феллахи в Египте»{401}. Не только племена кочевых арабов отличались между собой, но и земледельческие тоже. Так, Сулковский отмечает, что живущие в провинции Шаркия феллахи не так угнетены, как те, что живут по берегам Нила, поскольку первые находятся вдалеке от своих тиранов - мамлюков, и потому их хозяйство процветает{402}.

Мамлюки в обоих изданиях характеризуются как деспоты и тираны, которые любят лишь роскошь и мешают развитию Египта. В № 3 Courrier de l'Égypte от 20 фрюктидора VI года (6 сентября 1798 г.) говорится, что мамлюкам Ибрагим-бея, привыкшим жить, ни в чем не нуждаясь, а теперь скрывающимся от французов, трудно вести тот образ жизни, что ведут арабы. В № 9 от 10 вандемьера VII года (11 октября 1798 г.) упоминается о том, что мамлюки распускают слухи, будто бы французы едят людей, чтобы настроить население против иноземцев. Через все материалы газеты красной нитью проходит мысль, что при мамлюках местному населению жилось очень плохо, а французы обеспечили ему безопасность и стремятся к процветанию Египта. Образ мамлюков носил исключительно негативный характер и также использовался в целях пропаганды.

Еще одной группой населения, которая довольно часто упоминается в обоих изданиях, являются копты. Они изображаются как люди невежественные и угнетаемые. Так, в заметке Г. Ле Пера{403} (№ 40 от 20 вандемьера VIII года - 12 октября 1799 г. и № 41от 30 вандемьера VIII года - 22 октября 1799 г.) о монастыре Св. Макария, расположенного в Вади-Натрун, сообщалось, что там живут в основном слепые и хромые монахи, которые показались ему «нечистоплотными и очень невежественными». Ле Пер явно не одобряет их образ жизни: «Это ужасное место, которое изначально служило убежищем для первых христиан во время гонений на церковь, теперь стало жилищем холостяков, чье усердное тупоумие держит их там взаперти». Андреосси в Décade Égyptienne также сообщает об этом монастыре и столь же скептически описывает монахов как «людей пылких или робких, которые хотели отдалиться от остальных, но по необходимости имея с ними дело, вынуждены были использовать в своих интересах их сострадание и доверчивость»{404}. Андреосси также подчеркивает бедность монахов и то, что все в монастыре содержится в беспорядке и нечистоплотности. Он отмечает, что монахи очень боятся арабов, поэтому, когда те приходят, они не открывают им ворот монастыря. Однако, поскольку монахи обязаны кормить арабов и их лошадей, то они спускают им со стены на веревке корзины с провизией и фуражом. По словам Андреосси, угнетенные и постоянно живущие в страхе копты этого монастыря спрашивали французов: «Когда же вы убьете мусульман?»{405} Вообще, религиозное напряжение между христианами и мусульманами не раз подчеркивается на страницах Décade Égyptienne, хотя религиозные конфликты того времени в Египте были спровоцированы именно французским присутствием{406}. Тем не менее сами французы старались подчеркнуть это напряжение.

В другой статье{407} - П. С. Жирара{408} - упоминается о занятиях коптов. Автор отмечает, что арабы после завоевания Египта поручили им вести кадастры и те, осознав, что это единственный род деятельности, которым они могут заниматься, преуспели в деле межевания земель и раскладки налогов, а потому при каждом бее имеется свой копт-чиновник (sous-intendant). Более того, по свидетельству Жирара, копты зачастую злоупотребляют своим положением с целью увеличения собственных доходов: «Используя невежество феллахов, привлекая к соучастию в незаконных делах большинство старост деревень и часто обеспечивая себе безнаказанность посредством подарков, они нашли возможность поднять свой доход до четвертой части от взимаемых ими налогов»{409}. Также он отмечает, что в городах Гирга, Фаршут и Кена копты занимаются ткачеством и работают с драгоценными металлами, подчеркивая, что «здесь так же, как и в Европе, усердие тоже является уделом тех, кто гоним властями за свои религиозные убеждения»{410}.

Таким образом, на страницах прессы подчеркивалось напряжение между различными этноконфессиональными группами населения Египта. Примечательно, что хотя французы делали в своей политике в Египте ставку, в том числе на коптское население, коптские монахи описывались в крайне негативном свете, что можно считать следствием тех изменений, которые претерпело отношение к христианству во Франции XVIII в.

Французская пресса об исламе