Помоги проекту - поделись книгой:
Лучшее за год
Мистика, магический реализм, фэнтези
(2003)
Брайан Ходж
Осиное гнездо
Пер. Е. Коротнян
Брайан Ходж — автор восьми романов, а также примерно восьмидесяти рассказов и новелл, многие из которых он после долгих уговоров включил в три сборника: «Фабрика конвульсий», «Падающие идолы» и «Ложь и уродство». Писатель обрел уединенное убежище на ранчо в Колорадо, где время от времени запирается от всех в студии, среди нагромождения клавишных, синтезаторов и другой производящей шум техники, и работает над вторым своим детищем — альбомом, который он окрестил «Axis Mundi» («Земная ось»).
«Осиное гнездо», пожалуй, самое необычное произведение данной антологии. Написанное в жанре «хоррор», оно в то же время обладает совершенно не присущими этому виду литературы особенностями, позволяющими считать его одним из самых интригующих рассказов года. Впервые опубликован в сборнике Ходжа «Ложь и уродство».
День выдался ничем не примечательный, завтра и вспомнить-то будет нечего — ни плохого, ни хорошего. И вообще, в последнее время он начал тяготиться этой самой непримечательностью, мысленно представляя ее в виде этакого гигантского бежевого мусорного ведра, куда рано или поздно сметается едва ли не все. Непримечательность становится эталоном для сравнения с чем-то выдающимся, а потому выходит, что как бы ты ни старался в течение дня, вся эта суета абсолютно бессмысленна. Клеишь на стену километры обоев для того, чтобы потом глядеть только на одну-единственную фотографию в рамочке или картину.
За четыре квартала до своего дома Майк делится этим умозаключением с Чарис, выбрав, возможно, не лучший момент для серьезного разговора, если учесть скорость, на которой она предпочитает гонять, — просто у него невольно сорвалось с языка.
— Ты, наверное, прав, — бросает Чарис довольно равнодушно. — Но так уж заведено на свете, и ничего тут не попишешь. Нет, правда, он вовсе не пытается испортить ей настроение, ему лишь хочется кое в чем разобраться. У него ведь нет родителей, которые могли бы подсказать что-то дельное; впрочем, если бы они и имелись, все равно пришлось бы притворяться, будто он не нуждается в их поучениях. Разумеется, у него есть Лидия, но даже если она согласится, что выслушивать подобные рассуждения входит в круг ее домашних обязанностей — а так скорее всего и будет, — она и сама, судя по всему, еще до конца не разобралась. А как раз сейчас ему хотелось бы считать беспросветную обыденность везением, а не скучной нормой.
— Знаешь, что бы нам не помешало? — говорит Майк. — Какая-нибудь добротная неизлечимая болезнь. Или основательная катастрофа. Люди после них не терзаются никакими вопросами. Испытания хорошо прочищают мозги.
— Если не гробят совсем. — Она рассмеялась, а когда Чарис смеется, он всякий раз невольно присоединяется. Да, можно подумать, он не рискует смертельно, позволяя себя подвозить по крайней мере раз в день. — Ты определенно больной, — говорит ему Чарис.
— Наверное. И не в хорошем смысле этого слова.
Еще один перекресток, и через полквартала она подкатывает к обочине перед его домом. Одноэтажная постройка с пологой крышей, на лужайке — два чахлых деревца. Сколько ни старайся, трудно представить себе что-то более непримечательное. Он часто мысленно перебирает варианты жилищ, где бы ему хотелось обосноваться, — лишь бы не видеть перед глазами одну и ту же унылую картину — иногда это дворец, куда он возвращается после школы, в другой раз — тростниковая хижина на Таити или станция нью-йоркского метро, и он спускается глубоко под землю, чтобы стать одним из тамошних обитателей. Потом вдруг, хоть ему и ненавистно в этом признаваться, непримечательность перестает его отталкивать — по крайней мере, она предсказуема, она есть и всегда будет.
— Я могла бы зайти. Хочешь? — произносит Чарис. — У меня есть немного времени до начала работы.
Он качает головой, отчего становится больно. Физически больно.
— Дома Эван. — Правда, он не видит сквозь закрытые гаражные ворота, но входная дверь за москитной сеткой распахнута настежь — значит, дома кто-то есть. И не Лидия: она не возвращается так рано.
— Когда-нибудь мне все равно придется с ним познакомиться, если они с Лидией останутся вместе.
Но на самом деле она хочет сказать, пусть даже сама этого не сознает, «если мы с тобой останемся вместе». Вот такой ужас она подразумевает.
— Но только не сегодня, ладно? Пусть это произойдет в присутствии Лидии. Без нее Эван покажется тебе уж совсем странным.
— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? Ты только потому все время увиливаешь, что он никак не становится таким, каким ты его описываешь.
Она по-своему бесстрашна, эта Чарис. Можно подумать, что-то сошло с небес и не оставляющим сомнения голосом заявило, что отныне ей всегда будет сопутствовать везение. Что она будет нравиться, что волосы ее всегда будут без усилий виться, обрамляя личико веселыми кудряшками, что она всегда, в любом тесте будет набирать девяносто очков, а то и выше, что на светофорах зеленый будет гореть чуть дольше специально для нее. Трудно представить, каково это — идти по жизни с такой уверенностью.
Хотя, конечно, Эван не поддается
Они целуются, после чего он берет свой рюкзак с книгами, перекладывает на колени и нажимает дверную ручку.
— Ты красавчик, — говорит она ему. Эти слова она обычно произносит вместо «я люблю тебя». Поначалу они его раздражали, он считал, что так она от него отделывается, тонко намекая на свою независимость, — по ее мнению, выходило, будто он по-прежнему будет красив, независимо от того, перестанет она его любить или нет. «Я уезжаю с другим парнем на Таити, буду жить там в тростниковой хижине на пляже… и не забывай, что ты красавчик». В последнее время, однако, ему кажется, что в этой фразе скрыто больше смысла, чем он поначалу думал: все-таки он ни разу не слышал, чтобы она говорила это кому-то другому. Возможно, на самом деле она имеет в виду, что никогда не полюбит то, что считает уродливым, или не откажется от противоположности уродству.
Он выходит из машины, и Чарис уезжает, с ревом несется по улице, пока он смотрит ей вслед. Заворачивая за угол, она высовывает руку из окна и машет ему. Чарис. Некоторые парни в школе уже разобрались, на что они западают. Для одних важны ноги. Для других — попки. Третьи смотрят только на грудь. «Чарис», — в стотысячный раз со вкусом произносит Майк, и у него закрадывается подозрение, не извращенец ли он какой-то, раз запал на имя. Еще не видя девушки, он прошел бы тысячу миль, лишь бы познакомиться с той, которую зовут Чарис.
Подойдя к дому, он замечает несколько колючих темных тварей, лениво жужжащих под свесом крыши. Он задерживается на секунду у двери, чтобы понаблюдать за ними, еще несколько насекомых ползают по серому странному комку, прилепленному к стене под самой крышей: осы и их гнездо. Почему они всегда устраивают себе жилище на самом видном месте, в нескольких футах от дверей, где и не хочешь, а все равно их заметишь? Нет, чтобы выбрать укромный уголок, например, прилепили бы свое гнездо на стене, выходящей к соседям, и все жили бы себе преспокойненько — и кто ходит, и кто жужжит. Так ведь нет, обязательно нужно гнездиться там, где весь рой обречен.
Теперь ему придется идти покупать какой-нибудь баллончик, плюющийся химической гадостью, и поливать их этим ядом. Вся крошечная цивилизация ос будет истреблена только потому, что они понятия не имеют о компромиссе. Такая работенка скорее подошла бы Эвану, другой на его месте счел бы ее просто своим
Майк заходит в дом, нарочно громко хлопнув москитной дверной рамой, чтобы Эван наверняка его услышал. Самый большой кошмар для Майка — вернуться однажды домой и застать Эвана за тем, как он играет сам с собой. Лучше быть осой в гнезде в день уничтожения, чем пережить подобное потрясение. Нет, правда, после такого шока ничего другого не останется, как уйти из дома, а если в чем Майк и уверен, то в том, что других домов у него нет.
Он даже не уверен, делают ли такое парни в возрасте Эвана, но безопаснее предположить, что вероятность все-таки существует. Эвану сорок или сорок один, где-то так. Поэтому, с одной стороны, ха-ха, зачем бы им это делать, если у них есть женщины — у Эвана, к примеру, есть Лидия. Но с другой — трудно вообразить, что однажды проснешься и поймешь: к прежним привычкам возврата нет.
Бросив рюкзак на кухне и вынув из холодильника бутылку с соком гуавы, Майк не спеша отправляется в общую комнату, хотя ему всегда казалось, что ее следует называть как-то иначе, придумать запасное имя для тех домов, где ничего «общего» нет. Он идет на звук музыки — это Эван слушает музыкальный центр, как делает всегда во время простоя. Джаз, вечный джаз. Если бы этот тип задумал убить Майка, все, что ему бы потребовалось, — врубить рэп или металл, когда Майк возвращается из школы. Раз — и готово, мгновенный разрыв сердца.
Но на это рассчитывать не приходится, Эван должен погрузиться в джаз, словно пакетик с чаем в стакан кипятка, прежде чем отправляться на окраину города, в какой-то клуб, где он играет почти все вечера. При чем тут разрывание бумаги, Майк понятия не имеет, но Эван просто сидит на краешке кресла и рвет бумагу: рекламные брошюры, каталоги, старые газеты — все, что ему под руку попадется.
— Как в школе? — спрашивает он.
— Клево, — отвечает Майк просто для того, чтобы внести ноту разнообразия. Каждый день он говорит «нормально», нужно же когда-то становиться менее предсказуемым.
Эван, видимо, не замечает отступления от заведенного порядка, целиком погруженный в свое дело. Он не рвет бумагу в мелкие клочки. Он действует методично и тщательно — лишь тонкие длинные полоски, отрываемые медленно, чтобы производить побольше шума. Только после того, как полоска полностью оторвана, она планирует на пол, засыпанный целым ворохом бумаги. Эта новая грань проявилась в цельной натуре Эвана две или три недели тому назад. Видимо, он проснулся однажды днем и решил, что с этой минуты он заменит собой типографскую гильотину.
Майк едва выдерживает всю эту возню с бумагой, тут любому впору свихнуться, впрочем, если хорошенько подумать, нормальный человек вряд ли пристрастится к такому занятию. Насколько ему известно, Лидия не подозревает, чем занимается днем ее дружок.
Возможно, это какое-то таинственное упражнение для ловкости пальцев, известное только джазовым музыкантам. До встречи с Эваном Майк ни разу не видел того, чтобы все тело было подчинено рукам. Все остальное в Эване — и худые ноги, и узкие плечики, и остриженные чуть ли не до корней волосы, и маленькие круглые очочки — служило лишь подспорьем для его рук. При знакомстве с ним, даже без обмена рукопожатиями, все равно через минуту-другую люди начинали глазеть на его руки — удивительно большие для такого тщедушного тельца, но не толстые и напрочь лишенные неуклюжести. Сравнивать руки Эвана с другими руками — все равно что сравнивать лебедей с утками.
Если мужчины западают кто на ножки, кто на попки, то наверняка должны быть женщины, которые западают на руки, и Лидия, наверное, одна из них.
— Давно хочу тебя спросить, но все как-то не получалось, — подняв глаза, говорит Эван. — Ты не против? — Он словно делает паузу в ожидании, что Майк ответит «против», уйдет из комнаты, заткнет себе уши или выкинет какой-нибудь другой номер. — До того как я к вам переехал, Лидия поинтересовалась твоим мнением?
— Да я теперь и не помню точно. — Как давно они встречаются в общей комнате? Пять-шесть месяцев, наверное. Сейчас жара и духота, а когда Эван переехал, был холод и дождь. — Скорее всего, она просто поставила меня в известность, и все дела. — Через несколько секунд он почувствовал потребность добавить: — Хотя она не стервозничала или другое чего.
На лице Эвана появляется нечто вроде улыбки, но он дарит ее ровненькой полоске бумаги, над которой сейчас трудится.
— Да, конечно… в чем-чем, а в стервозности ее не обвинишь. Нужно иметь доброе сердце, чтобы, как она, принимать участие во всех бродягах.
Майк не собирается с этим спорить и заранее предвидит следующий вопрос: Эвана интересует, каков был бы приговор, если бы Лидия предоставила Майку шанс сказать: «Нет, оставь этого парня, где нашла, пусть себе играет в своем джаз-клубе». Майку хотелось бы честно ответить на его вопрос: «Валяй, Лидия, приведи в дом еще двоих или троих. Кто знает, вдруг они составят бригаду по разрыванию бумаги». Но нельзя так говорить, когда знаешь, что жить под этой крышей у тебя не больше прав, чем у Эвана.
Если честно, отношения Майка с последним парнем Лидии с самого начала отличались беззлобной терпимостью, словно в доме поселился не Эван, а малосимпатичная дворняга. Приласкать такую не хочется, а она в свою очередь не стремится тебя укусить, поэтому большую часть времени они друг друга просто не замечают.
Сейчас он кайфует от музыки, и для большинства обычных людей это приятные минуты, но то, как это делает Эван, дает основания для беспокойства: его восхищение на четверть состоит из неугасаемого негодования, которое то и дело прорывается наружу. Труба выводит сложнейшие пассажи, которые выливаются в одну-единственную ноту, и она тянется невероятно долго, а Эван тащится от нее, и сразу видно, как ему хотелось бы играть в ту далекую, прокуренную, пьяную и рисковую эпоху, вместо того чтобы отправляться каждый вечер в клуб и наигрывать что-то для фона, который едва слышен из-за позвякивания бокалов. Майк как-то раз случайно услышал, что Эван жаловался по этому поводу Лидии.
Эван кивает на музыкальный центр.
— Иной раз послушаешь игру Майлза[1] и понимаешь, что хотя он и находится с публикой в одном зале, на самом деле они в совсем разных местах. Ничего удивительного, что иногда он поворачивался спиной к зрителям и играя, вот как сейчас. — Эван хмуро улыбается и отрывает очередную полоску. — Пианисту такого роскошного фокуса не проделать.
— Пожалуй, тебе следовало бы поменять инструмент на аккордеон.
С виду может показаться, что Эван не понял шутки; больше того, что он всерьез подумал над этим предложением несколько секунд, а затем отверг его, но только из-за хлопотности.
— А тебе следовало бы уйти из школы, — говорит ему Эван. — Брось учебу и узнай, что такое настоящие приключения, пока не поздно.
— На какие шиши?
— С этого и начинаются приключения, я так думаю.
Еще бы он так не думал. Легко ему предлагать такое, не труднее, чем Майку мечтать о том, как он и Чарис отправятся бродить по свету, но это только мечты, не больше. А если Майк такой тупой, что не видит разницы между мечтами и реальностью, что ж, тогда Эвану повезет: он получит и Лидию, и ее дом в полное распоряжение.
Надо отдать Эвану должное, он умеет быть дружелюбным, когда захочет.
— Хотя с другой стороны, — говорит Майк больше для того, чтобы позлить Эвана, заставить его задуматься над перспективой пользоваться гелем для душа из одной бутылки еще долгие годы, — кто сказал, что уже не слишком поздно?
Он предоставляет в распоряжение Эвана и Майлза комнату, где продолжается издевательство над обработанной древесной массой, а сам относит рюкзак в свою спальню — пусть книги там акклиматизируются немного, прежде чем он найдет в себе силы хотя бы подумать о том, что нужно еще позаниматься в этот день. Зайдя к себе, он понимает, что забыл сок гуавы, поставил его на стол на несколько секунд и забыл.
Майк возвращается, но как только подходит к порогу общей комнаты, сразу решает оставить бутылку сладкого нектара на своем месте. Эван его не замечает, Эван думает, что он один в комнате, подносит ко рту полоску бумаги и начинает жевать. Потом еще одну. И еще.
Странное дело, он провел с Лидией больше времени, чем с родной матерью, но ни разу за все эти годы не назвал ее как-то иначе, только по имени. Вероятно, она заслужила большего, но здесь тот же случай, что с «общей комнатой» — никто пока не придумал лучшей альтернативы.
— Ты скучаешь по ней? — Когда-то она часто задавала ему этот вопрос о его матери, и вовсе не потому, что не знала ответа, просто она таким образом поддерживала беседу, когда чувствовала, что нужно преодолеть барьер молчания. Всякий раз она ласково убирала челку с его лба и не торопила, ждала сколько нужно, пока он вновь не обретал голос.
Он сердито кивает, уткнувшись Лидии в мокрое от его слез плечо.
Наконец наступает день:
Странно слышать, как эти слова произносит твой собственный голос. Все равно что войти в комнату, где живет горе, а его там больше нет. Начинаешь лихорадочно искать, но ничего не находишь ни в углу, ни под кроватью, ни в шкафу; извлекаешь на свет лишь несколько фотографий, которые почему-то кажутся блеклыми и размытыми. Собери вместе сопроводительные надписи на снимках, и, может быть, тебе удастся сляпать короткую биографию. Она вышла замуж за отца, у них родился сын, которого они по какой-то непостижимой причине назвали Майком. Она готовила великолепные спагетти и фрикадельки и раз в месяц учиняла скандал. А однажды она споткнулась о ведро с мыльной водой и полетела кубарем с лестницы, после чего прожила в больнице несколько дней, но так и не пришла в сознание, не оправилась от перелома основания черепа. Ужасная история, если подумать, но это была ее история.
После того как Лидия за несколько лет вытянула из него все это, она словно точно знала, когда нужно прекратить расспросы. Она ни разу не попросила называть ее мамой, наоборот, пресекла поползновения, когда спустя год или два (ему было лет восемь-девять) он начал проявлять готовность к этому. Но, видимо, она не сочла это хорошей идеей.
Он смог найти только одно объяснение: для нее было достаточно сознавать, что она ему нужна.
— Я хочу попросить тебя об одном одолжении, — говорит она в конце недели. — Если выйдешь сегодня в город, купи что-нибудь побрызгать на ос у входной двери, и вообще, займись ими.
— Ладно, — отвечает он, будто впервые слышит о каких-то осах, хотя сам ожидал этой просьбы уже несколько дней. Ожидал со страхом: не хотелось становиться массовым убийцей. Муравейники, разрушенные в детстве, не считаются. Сейчас он достаточно взрослый, чтобы предстать перед судом. — Хочешь, чтобы они помучались?
Лидия прикидывается, будто обдумывает ответ, затем трясет головой.
— Сделай, пожалуйста, все как можно быстрее и гуманнее. Ага, зальем целые семьи нейротоксинами. Это будет очень гуманно.
— И прошу тебя, не вздумай выбрать короткий путь и действовать против них огнем. — Она начинает смеяться. — Помню, однажды у твоего отца был клиент, который выставил на продажу дом. Так вот он решил, что сможет быстро избавиться от осиного гнезда, пока мы не привели покупателей. И за два дня до встречи он спалил всю стену. А потом… Потом у него хватило наглости сбросить сорок тысяч с первоначальной цены, и все, мол, будет в порядке.
Они вместе смеются. Лидия хорошо рассказывает свою историю, очень оживленно. Теперь она только так упоминает о его отце: в качестве затравки для какой-то истории.
Майку легко представить, что именно отец разглядел в этой женщине десять лет назад. Она ведь ему не родная мать, поэтому это нетрудно сделать. Светлые волосы цвета заходящего солнца, овальное лицо, и хотя за последние несколько лет она немного прибавила в весе, это ее не портит. Она работала в том же агентстве недвижимости, что и отец. Вполне понятно, что после смерти жены на отца отовсюду лились потоки сочувствия, но в конце концов они иссякли, как иссякает неглубокий источник во время засухи. Конечно речь не о Лидии. Насколько Майк себе представлял, Лидия оказалась последним плечом, на которое отец смог опереться. Ему понадобилось четыре года, чтобы в конце концов решить, что опора ему больше не нужна, однако в качестве утешительного приза он оставил ей своего малыша.
— Эван рассказал, что вы на днях хорошо поговорили, — произносит затем Лидия.
Майк пытается припомнить хоть одно примечательное слово или ерундовую деталь, связанную с этим разговором, но ничего не получается. Возможно, именно такие разговоры считаются хорошими среди парней, которые сидят день-деньской, рвут бумагу и пожирают ее как картофельные чипсы. Но у Майка, наверное, более высокие стандарты. Когда лежишь на одеяле, расстеленном поверх густой травы, глазеешь на звезды, попивая с Чарис запретное винцо, и говоришь о будущем или о жизни на других планетах — вот это и есть
— Да, как будто, — лжет он. По крайней мере, Лидии приятно это слышать.
— Я очень рада. Надеюсь, ты начал потихоньку проникаться к нему теплыми чувствами, — произносит она с такой искренней надеждой, что у него разбивается сердце. — Для меня очень важно, чтобы мои парни ладили между собой.
— Ты его любишь? — Господи, неужели он в самом деле произнес это вслух? — Ой, прости, наверное, это очень личный вопрос?
Судя по ее виду, не очень, но она все равно уклоняется от ответа по давнишней привычке, приобретенной за годы демонстраций пустых домов, когда всех клиентов интересует одно — сухо ли в подвале.
— Ему нужен кто-то рядом, — говорит она. — Эвану нелегко пришлось в жизни.
Лидия, видимо, догадывается, о чем он думает после таких слов.
— И тебе тоже было нелегко, я знаю. Как и мне. Так или иначе, нам всем пришлось нелегко, договорились?
Он кивает. Раз уж об этом зашла речь, труднее всех придется глупым осам, что прилепились под крышей.
— Трудные, ужасные судьбы, и просто чудо, что мы до сих пор не повесились. — Она начинает улыбаться, как бы показывая, что шутит, хотя он еще много лет тому назад раскусил ее, поняв, что она любит прибегать к преувеличению в неловких ситуациях. Затем Лидия становится серьезной. — Такова жизнь, Майк. Жить всегда трудно. Мне самой неприятно, что приходится быть резкой, но такова горькая правда. Единственный способ не ожесточиться — это бескорыстие.
Он уже отдал обоих родителей — разве этого не достаточно? Наверное, нет, раз взамен даже не получил квитанции.
— Отдавай все, пока не станет больно.
Он не сомневается, что она знает, о чем говорит. Но так ли важны эти ее наставления, если жизнь не успела закалить тебя, даже еще не начала закалять?
И хотя Лидия не ответила на его вопрос, все равно он понял: нет, она не любит Эвана, просто его пустоты и нужды заполняют ее собственные пустоты.
На следующий день Майк решает, что дальше откладывать нечего, одалживает у Лидии машину и берет несколько долларов из продуктовых денег для покупки смертельного аэрозоля в ближайшем магазине. Этикетка на баллончике предупреждает, что с содержимым шутки плохи — особенно для шершней, ос и шмелей.
Но искусство не заходит так далеко, чтобы показать их мертвыми, лежащими на спинах, лапки кверху. Нет, насекомые нарисованы в виде этаких омерзительных, злобных пришельцев — видимо, художник стремился, чтобы покупатель ринулся расхватывать баллончики, бросив на них лишь один взгляд — такие твари
Майк стоит у цоколя, потряхивает баллончиком и примеряется к цели, а сам думает, что бы они сказали, если бы умели говорить. Что, если вся их безумная осиная ярость оказалась бы одной игрой, и они начали бы молить о пощаде, или гордость помешала бы им это сделать, и они сказали: «Давай валяй». Или совершили бы что-нибудь совсем неожиданное: например, выслали бы своих лучших дипломатов, из тех, что не жалят сначала, а задают вопросы, — вдруг им удалось бы договориться?
Но вместо этого осы только гудят на жаре. Ничего не подозревают, надо полагать. Из гнезда доносится глухое жужжание, и Майк воображает, что, наверное, это осиная колыбельная следующему поколению.
— Знаю, — говорит Майк. — Я все знаю, что бы вы со мной сделали.
Он снимает колпачок, поднимает баллончик и после нескольких фальстартов выдает залп. Ничего личного, просто исполняет приказ. Из баллончика вырывается тонкая струйка и окатывает гнездо, ос и часть стены. Несколько отрядов он перехватывает в воздухе, и они входят в смертельный штопор, пытаясь держаться вместе, но теряют контроль и врезаются в дом по пути к земле. Часть обитателей гнезда выползает из своего жилища и кувырком летит вниз, присоединяясь к более ранним потерям, замусорившим землю, — полудохлым тельцам с дергающимися лапками, трепещущими крылышками и пульсирующими брюшками; гул тем временем нарастает. Майк не говорит на их языке, но разве и так не понятно? Вероятно, они просто задыхаются и кашляют, а может быть, даже кричат ему что-то вроде: «Ты спятил, урод? Не понимаешь, что здесь личинки?»
Интересно, думает он, которые среди них отцы — так удрали бы они, если бы заранее знали?
— Ты скучаешь по нему? — Когда-то она часто задавала ему этот вопрос, и вовсе не потому, что не знала ответа, просто она таким образом поддерживала беседу, когда чувствовала, что нужно преодолеть барьер молчания. Всякий раз она пыталась убрать ему челку со лба, как делала, когда он был младше, во время их разговоров о его матери, но теперь он повзрослел, ему исполнилось двенадцать, и он не желал, чтобы она разрушала то, чего он с таким трудом добился с помощью щетки.
Отрицательно качает головой, сердито уставившись в пол.
Поделиться книгой: