Помоги проекту - поделись книгой:
– Да. Что такое?
– Людмила Ивановна? Телеграмма с фронта. Распишитесь, – каменный голос почтальона.
И почти сразу же ухает на улице: «Победа!»
– Победа! – отзывается в комнатах.
– Победа! – стучит в стену костылём дядя Лёша. – Так и эдак вашу мать!
– Серёжа, ты знал? Это правда? – спрашивает женщина и всхлипывает судорожно, и тут же смеётся.
– Папа! Папа, ты слышал! Победа! – кричит Тоня и срывается из-за стола, вылетает в коридор, где уже кричит Зоя:
– Мама, победа! Это Ирочка, Ирочка пишет? Она знала, знала?! – и выскакивают вместе с Тоней из квартиры, несутся вниз по лестнице, оглашая дом:
– Победа! Победа!
Мать ничего не отвечает. Соляным изваянием стоит, прижавшись к косяку. Уже стихли в квартире крики, только с улицы и из подъезда доносятся ещё голоса. И только потом Артём слышит её глубокий, тяжелый, полный отчаяния вздох.
5
Похоже, проспал полдня.
Похоже, скоро вечер.
Солнце пылает опять в пыльных окнах. Во рту сухо, губы спеклись. Желудок подвело. Жарко. Воздух, как занавеска.
Всё как вчера. Если это было вчера.
Он уснул на подоконнике ничком, прикрывшись пиджаком. Ноги поджаты, голова на локте. Так и проснулся, не поменял позы. Плечо затекло. От этого и проснулся, что затекло.
Пошевелился и встал, чувствуя себя избитым и больным. Нет, надо с этим что-то делать. Принялся рьяно крутить плечами. Головой. Руками. Как пропеллерами, сильнее, сильнее. Кровь заходила, но бодрости от этого не прибавилось. Наоборот, какое-то отупение во всём теле и ощущение обречённости.
Опять. Опять то же. Ничего, третьи сутки пошли. Ещё потерпеть. Немного совсем.
Самовнушение не помогало. Хотелось одного – уйти отсюда. Нет, сперва пить, а потом уйти. Просто уйти. Вдохнуть воздуха. Увидеть закатное солнце. Увидеть людей в конце концов. Все эти толпы в метро. На улицах. В пробках. Злых, тупых, раздражённых. Равнодушных. Главное – живых. Настоящих. А это забыть. Просто забыть. Как-то он жил же без этого раньше. Ну вот, проживёт и теперь. И не надо мне уже ничего. Вообще ничего не надо.
Решено. Вон, вон отсюда.
Но сначала пить.
Он вышел в коридор и отправился было к двери, как в голове вдруг щёлкнуло: спички. Дядя Лёша, безногий после войны. А что, если правда? И тогда всё, всё…
Он не додумал. Это было неприятно и даже как-то болезненно – думать. Вместо этого он вернулся в комнату. Взял стул. Пошёл на кухню. Поставил стул под воздуховод. Сунул пальцы за решётку.
Вот они.
Один. Второй. Третий. Палец скользнул – коробок отодвинулся в грязную черноту. Ладно, хватит трёх. Вполне.
«Наркомплекс СССР Главспичпром», – прочёл на этикетке.
– Главспичпром. Главспичпром. Глав. Спич. Пром.
Чиркнул. Вспыхнуло не сразу, с треском. Старое дерево, старые спички. Но сухие. Запахло знакомо, вкусно. Запах детства. Общего детства, на все времена.
Ну всё, теперь вперёд.
Ворох пыли вырвался из-под оторванного куска обоев. Отвернулся, задышал в рукав. Прочихался. Кусок оторвался хороший, крупный. Свернул рулькой. Сгорит мигом, конечно, но хоть что-то можно будет увидеть.
Двинул в подвал, но стоило сделать шаг в подъезд – отпрыгнул обратно, в квартиру.
Потому что показалось: внизу хлопнула входная дверь.
Сердце заколотилось, и успокоиться удалось не сразу.
Так, а чего ты хотел, собственно? Что будешь тут вечно один? С чего бы! А бомжи? Если есть заброшка, будут и бомжи, закон природы. Так, всё, идём, не ссы.
Он снова высунулся в подъезд.
Глухая, ватная тишина. Даже снаружи ни звука не долетает.
Показалось? Он пожал плечами и даже хмыкнул, чтобы успокоить себя, чтобы услышать собственный голос. Не успокоило. Заглянул в колодец лестницы. Вроде, невысоко, но не дай бог выпасть. Или прыгнуть. Плохая смерть будет, совсем плохая. Хотя, как вариант…
Он разозлился на себя и стал спускаться вниз, сжимая рулон с обоями, как дубинку. Дошёл до подъездной двери. Открыл первую, как вчера. Потянулся к второй. И снова замер.
Было тихо. Совершено, непроницаемо тихо. Покинутое пространство. Безлюдное и безвоздушное. Причём везде. Вокруг. На секунду показалось, что он вообще один, во всём мире один. Вот так вдруг случилось. Почему-то. И что ему делать теперь?
Да бред всё, бред!
Ладно, я только посмотрю. Гляну, что там, как погода, где я вообще – и назад. Посмотрю – и назад.
Он толкнул дверь.
Она не поддалась.
Чего? Он не поверил. Да ладно?
Толкнул сильнее. Безрезультатно.
Эй, мы так не договаривались!
Навалился на дверь всем телом, плечом, руками. Без толку. Как будто бы из камня. Мрамора. Гранита. Монолит. Заколотил по ней кулаками, развернулся и пнул. Эхо пролетело по коридору. Дверь даже не треснула.
Не, ну нормально!
– Эй! Алло! Вы совсем там, да?!
Голос улетел наверх по колодцу подъезда и ушёл в этажи, впитался квартирами – пустыми, безлюдными, мёртвыми.
Тишина глядела на него сверху вниз – глухая, равнодушная.
– Ааа!
Разбежавшись, он шарахнулся в дверь всем телом. Болью отозвалось в плече, прошибло руку. Обняв себя за плечо, отошёл от двери и сел на ступеньку.
Ну, и что теперь? Ладно, главное, успокоиться. Ты куда шёл? Пить? Вот иди и пей.
Он потянулся к обрывку обоев, оставленному у лестницы – и вдруг новая мысль вспыхнула в мозгу.
Обои рвались легко, с противным звуком пересохшей бумаги. От него по телу бежали мурашки. От него и от пыли, от запаха штукатурки, от ощущения шероховатой бумаги в руках.
Хватило ободрать один угол, чтобы сложить под дверью приличную кучу.
Так, а если совсем всё к чертям вспыхнет? А, да ладно. Затопчу. Успею. Или вон – вода же есть.
Как носить воду из подвала, не имея для этого ничего, решил пока не думать.
Спичка чиркнула, и бумага занялась моментально. Огонь побежал, поедая старые обои, как будто их и не существовало вовсе. Артём стал подвигать кучу ближе, ближе к двери. Мало, конечно, бумаги, лучше бы что-то увесистое, так не загорится никогда.
Стул!
Он сгонял в комнату, подхватил его в комнате, перепрыгивая через ступеньки, понёсся назад, готовясь размозжить его о мраморный пол подъезда, скормить огню, запалить тут всё к чертям, – но, слетев с последней ступеньки, остановися.
Огонь потух. От обоев осталась горстка пепла. Чёрная, сухая. Уже остывшая.
Он поставил стул и сел на него, подперев голову кулаками.
Стоило о чём-то подумать, но не думалось. В голове не было ни одной мысли.
Ладно. Может, ты этого как раз и хотела. Кто знает, может, именно этого. Да.
Он поднялся и поплёлся назад. Со стулом.
Поставил его посреди комнаты.
Сел и стал ждать.
Не думая ни о чём. Не закрывая глаза. Ровно, как статуя. Просто сидел и ждал.
Времени всё равно нет. Времени не существует. Слышно только звук швейной машинки. Монотонное, равномерное: т-т-т-т-т-т-т-т-т.
Закончилась строчка. Перевернула ткань. Поправила. И опять.
Т-т-т-т-т-т-т-т-т-т.
Крутится ножное колесо. Входит иголка в ткань. Слегка подёргиваясь, крутится катушка, тянется нитка.
Т-т-т-т-т-т.
Стук в дверь.
– Зоя? – голос Тони из-за двери. Нерешительный. Просящий.
Приоткрыла. Вошла.
– Зоя, ты одна? Можно к тебе?
– Мама на дежурстве. А тебе ко мне разве можно?
Не отвечает. Прикрывает за собой дверь. Слышно, как скрипнула кровать – садится на самый краешек.
– Взрослых нет никого. Дядя Володя поехал тётю Свету из роддома забирать. Ты знаешь?
– Знаю. А твои родители где?
– В театре. Папе дали контрамарку.
Передёрнула ткань. Т-т-т-т-т-т-т, – тянется строчка.
– Чего ты боишься, Тонь?
– Зоя, а ты ничего не слышишь?
– Нет, что я должна слышать?
– Там как будто кошка мяукает, – говорит шепотом.
– Где?
– Там. В коридоре.
– И что?
– Ну как. Ты разве не знаешь? Чёрная кошка, банда такая. Они людей грабят и убивают. А на стене кошку рисуют. Вроде как, это их знак.
– Тоня, ты же взрослая девушка, а всё в какие-то сказки веришь.
– Это не сказки. – Надулась. – Папа говорит, он как раз ими сейчас занимается. И чтобы я дверь не открывала никому, это очень, очень опасно. Ну, не совсем он, но товарищи. А тут… все ушли… я одна… Мы одни.
Стрекотанье машинки стихает. Тишина, напряжённая, настоящая. Артём смотрит перед собой в пустоту, не закрывая глаз.
Слышно, как где-то далеко мяукает кошка.
Двигается стул, открывается дверь.
– Зоя, ты куда?! Зоя, не ходи, они тебя убьют!
Она не слушает. Проходит коридор. Выходит в подъезд.
Поделиться книгой: