Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну, вот видишь. Я же говорю, так нельзя. – Он поднял голову и произнёс это куда-то наверх, в потолок.
Ну да, конечно. Электричества нет. Воды тоже. Всё отключают перед сносом. Или не всё…
Мысли буксовали, но он уже двигался, действовал. Снова вышел из квартиры и спустился в подъезд. Завернул за лестницу. Да, так и есть – дверь в подвал. Замок. Старый, навесной. Просто из интереса повертел в руках – душка выскочила сама: не заперт.
Хм, хорошо же…
Открыл дверь – и оказался перед пахнущей сыростью и плесенью темнотой. Темнота была как стена, плотная и влажная. Казалось, рукой можно ощупать. Соваться туда не хотелось. Свет бы, фонарь или что. В голове шумело всё настойчивей, соображал всё туже. Свет бы, фонарь хоть какой. А мобильник? Стал хлопать себя по карманам. Брюки. Пиджак. Телефона не было.
Чувство потери оказалось притуплено головной болью. Может, всё-таки, ну его к лешему, этот дом? Взять да уйти – что случится-то? Да ничего!
А что не случится…
Гонял в голове, как газетные обрывки, которые валялись в пустых комнатах. И тем временем медленно продвигался вперёд, на ощупь, выставив руки. То и дело спотыкался обо что-то. То и дело ударялся обо что-то.
Трубу нашёл головой.
– Блин! Ну, блин! – Он присел, согнулся, схватившись за лоб. Под ладонью вспухала шишка. Гудело знатно.
Осторожно, чтобы не шарахнуться снова, выпрямился и стал ощупывать трубу. Она была запотевшей. От ощущения холодной влаги на пальцах горло свело. Только так и понимаешь, как же хочется пить.
Кран оказался под рукой, и он даже замер. Потом медленно ощупал его: кран как кран, вот вентиль, вот носик. Ну, и чего ты такой обалдевший? Всё ждёшь чего-то, какой-то подставы. А он вот – кран как кран. Крутанул вентиль и отскочил: шарахнуло под напором со всей силы, он не ожидал.
В темноте било в бетон под ногами, разлеталось во все стороны, шумело. Брюки и ботинки уже промокли.
– Так вот, да? Ну, что, по ходу, живём. Ладно. Уговорила. Остаюсь.
Он долго пил, шлёпая вслепую губами, как лошадь. Потом умывался. Сунул голову под струю, чтобы смыть пыль. Прошёлся мокрыми ладонями по брюкам и пиджаку, ничего не видя. Потом снова мыл руки и пил.
И, выбравшись в подъезд, почувствовал себя бодрее, чем раньше. Голова почти не болела.
– Ну что, у нас есть целый день, чем займёмся? Можно, например, добыть огонь. Что для этого надо? Спички или зажигалку? Кремень и огниво? Линзу и солнечный свет?
Он поднимался наверх, с каждым словом отсчитывая степени. Окна подъездных окон пылали. Было душно, пахло пылью. Свернул на третий, в первую квартиру. «Свою», как он её уже называл.
– Надо было курить, тогда не было бы проблем. Сейчас были бы и спички, и зажигалка. А вот дядя Лёша, безногий после войны, курил, и спички прятал в воздуховоде…
Он стоял на кухне, оглядываясь. На полу были светлые следы в том месте, где некогда стояла мебель. Вдоль всей стены – столы, шкафы, что у них тут было? Большая печь, три стола, два шкафа – вот там и там. Верёвка для белья через всю кухню. Простыни пропитывались запахами пищи, вытяжка работала плохо. В воздуховоде дядя Лёша, безногий после войны, прятал ворованные у всей квартиры спички…
Он так ясно всё это увидел – печь, столы, супы в больших кастрюлях, бельё кипит в тазу, тряпки висят на верёвке от стены к стене, – как будто проступило, нахлынуло – и откатило. Зажмурился. Но нет, ещё рано, ещё не началось. Вон он, воздуховод, высоко же, и как дядя Лёша туда долезал?
В очередной раз пошёл обходить квартиру. Коробку бы или доску. Лучше, конечно, стул, но откуда тут взяться стулу? Всё давно вынесли, сломали, сожгли. Сожгли, сломали, вынесли, – твердил про себя со странным злорадством и почти расстроился, когда нашёл стул.
Тот стоял в соседней квартире, в маленькой-маленькой комнате, не комнате даже – кладовке без окон, у входа. В темноте не сразу заметил. Уже уходил – вдруг блеснул блик на лакированной ножке. Как будто ждал его. Как будто специально подбросили.
– Так, да? Ну, ладно. Ладно.
С находкой Артём вернулся в кухню. По дороге рассмотрел – хороший, прочный стул, изогнутые ножки, изящная спинка. Обивка порвалась, ну да не проблема. Мне вообще не до обивки.
Он впечатал стул в пыль под воздуховодом и взлетел под потолок. Пальцы нащупали бетонную пустоту за решёткой. Тут же стали чёрными и заблестели от жирной копоти. Дядя Лёша, а дядя Лёша, как жестоко ты нас обманул. Или тут есть другая вытяжка? Или другая кухня?
Хотя стоп. Стоп-стоп-стоп-стоп. А какой сейчас год? Нет, в смысле, не сейчас – там, у них, какой? Тридцатые. Всего же ничего – только тридцатые. Тридцать пятый, тридцать седьмой – типа того. Дядя Лёша ещё не безногий. И спичек он в воздуховод ещё не положил.
Артём спрыгнул и сел на стул верхом. Положив голову на спинку, уставился перед собой. Очень интересно. Оказывается, тут есть логика. Как ни странно, но кажется, кажется, логика есть…
Его вдруг подкинуло. Спрыгнул со стула, выскочил в коридор. Двери глядели равнодушно, все одинаковые, грязно-белые. За которой из них спал прошлой ночью? Открыл одну. Не та. Другую. Не та.
Нужной оказалась третья комната.
Так, вот здесь они жили – Толли с семьей. Бедный Толли. Ну, ладно. Напротив – две сестрицы. От их двери отсчитать три шага. Налево, направо? Она сказала: на восток. Где здесь восток? Закрыл глаза, попытался представить дом, солнце над ним. С какой стороны утром будет солнце? Ну, ладно. Предположим, там запад. Три шага сюда.
Раз, два, три.
Другая дверь. Нет, что-то не так. А, да! Конечно! Три шага маленькой девочки. Пятилетней? Какого она роста? Ладно, попробуем снова. Раз… Два… Три… Присел, костяшками пальцев постучал по плинтусу. Ого, вот оно – щель возле косяка. Явная такая щель. Подцепил пальцем – плинтус отошёл, как будто только этого и ждал.
Стекляшка. Маленький, плоский, зеленоватого оттенка осколок бутылки. Обтёртый, без острых углов, но не потерявший прозрачности. Под ним – фантики от конфет.
«Конфект, – написано на первом, – “Красный флот”. Государ. кондит. фабрика “Красный октябрь”, Москва». Синий ледоход «Истребитель» бороздит зелёное море, синие рыбы в зелёных волнах на обрезе фантика.
«Карамель “Руслан”», – прочёл на втором. Той же фабрики «Красный октябрь». Башка витязя торчит из земли. Руслана пока не видать, Руслан ещё не появился. Башка ждёт-пождёт, а витязя всё нет.
До сих пор нет.
«А.С. Пушкин и няня Арина Родионовна», – значилось на третьей обёртке. Сложивший руки на груди поэт с портрета Кипренского с отсутствующим видом внимает довольно криво нарисованной в профиль старушке с вязанием. Полнотелая, с мужским лицом, нос с горбинкой и усики под ним. Серые букли из-под зелёного платка. Кажется, она рассказывает поэту не сказки, а о страданиях пролетариата – с такими же лицами изображались в те времена подпольные собрания ранних революционеров. «1837 год, – значилось слева над портретом, – юбилей А.С.Пушкина 1937 год», – уточнялось в правом углу.
Нормальный такой юбилей.
Под фантиками обнаружилась плоская галька, – и всё. Камешек, три фантика и кусочек полированного стекла. Детский клад. Целое состояние.
Он положил его в карман пиджака. Притащил стул, поставил в центре комнаты и сел лицом к двери. Вгляделся в пространство, как будто ожидая увидеть собеседника. За окном темнело. Закатный свет наполнял комнату. Перед ним лежала косая, удлинённая собственная тень.
– Стёклышко, камешек, фантик, – сказал Артём тени. Фраза отозвалась где-то в груди поэтическим совершенством. – Стёклышко, камешек, фантик, – повторил ещё раз. – Все сокровища мира. Ладно. Хочешь пугать – пугай. А что ты будешь делать, если я сегодня не усну? Как ты тогда меня напугаешь? Вот возьму – и не…
Он не договорил – что-то завыло с противным звуком, невыносимо громким, как будто где-то снаружи, но в то же время вокруг, над головой. Сердце заколотилось. Инстинктивно, не думая, сорвался с места, выскочил из комнаты – и сразу попал в поток, громкокипящую, орущую, топающую, хлопающую дверями пустоту.
– Подушку! Лёня, подушку бери!
– Мама, я не хочу! Мама, я с тобой! Ма-ма!
– Граждане, воздушная тревога. Граждане, воздушная тревога. Немедленно пройдите в бомбоубежище. Граждане, воздушная тревога…
Выскакивают из квартиры, топают по лестнице – вниз, вниз. Слышно, как ухает дверь подъезда.
– Мама!
Он узнал этот голос. Девочка Зоя, три фантика и стекляшка. Врывается в комнату, и он вкатывается за ней следом, прячась от кипящего людьми коридора.
– Мама! Тревога! Идём быстрее! Где Ира?
– Тише, Зоя. Не кричи. Ириша на дежурстве. Сегодня её смена.
– Мама, тревога!
– Я слышу. Ты считаешь, это можно не слышать?
– Мама, так бомбоубежище…
– Нет-нет, я не пойду. Я никуда не пойду. Мы уже ходили, только клопов принесли.
– Мам, но как… мам…
Слышно, как гудят самолёты.
– Зой, мы остаёмся. Сиди. Просто сиди. Всё, спокойно. Здесь наш дом. Только наш, понимаешь? Они все уходят, потому что они здесь случайно. А для нас – это дом.
– Мама, мы погибнем!
– Ну, значит, погибнем дома.
Артём закрывает глаза. Ужас накатывает вместе с гулом самолётов. Хочется бежать, прятаться. Хочется втянуть голову в плечи. Сжаться. Исчезнуть. Окна! Они хоть зашторили окна? Зачем они остались, зачем?!
Взрыв, далеко, но прокатывает по городу, по стенам, звенят стёкла. Низкий гул, страшный. Он прижимается спиной к двери и чувствует, как гудит дом, содрогаются стены. Он стекает по стене, прикрывает голову руками. Спрятаться, укрыться, исчезнуть. Господи, что же это, что происходит?! А?!
Ноги сами выпрямляются, подбрасывают его, выталкивают вон из комнаты.
А в коридоре суета, толкотня. Нет, гула уже не слышно. Ни самолётов, ни бомбёжек, но что-то другое бродит, будоражит людей. Хлопают двери. Суетливо ходят по коридору, резко переговариваются, передвигают мебель. Достают из шкафов вещи. Набивают ими чемоданы.
– Тёплое, тёплое главное взять, – слышен голос какой-то дамочки через всю квартиру. Волоком протаскивает по коридору, к двери, огромный чемодан. – Лёнька! Ты обалдел совсем? Я кому сказала: никаких игрушек! Брось немедленно!
– Но ма-ма-а-а! – ревёт гадким голосом ребёнок.
– Отцепись сейчас же, паршивец, – шипит дамочка сквозь зубы, вырывая игрушку у сына. Слышно, как трещит и рвётся ткань. Лёнька заходится пронзительным, звенящим криком.
– Что же будет, что будет, – слышится рядом. Идут к кухне. На скандалящую пару не обращают внимание.
– Говорят, они уже в Химках. – Удальцова на кухне. Шурует кастрюлей, собирает посуду с полок.
– Нет, не может быть. Нет, говорят, не допустят…
– Мама, что ты сделала! Отдай! Ты плохая, плохая! – заходится низким, хриплым голосом Лёнька.
– Метро будут взрывать, говорят. Приказ вышел.
– Да не взрывать, а затопют, затопют его. Там же вода, шлюзы – всё затопют.
– У Курского вокзала машину остановили в толпе. Там такое, говорят, творилось: давка, ужас! Кто с чем! И с машины сбросили – нет, ты представь! – целую бочку сметаны! Бочку! Нет, ты можешь представить!
– Бат-тюшки…
– Вдребезги!
– А-ба!
– В окно! В окно гляньте! – истошно кричит Удальцова. – Что это?! Пожар!
– Это книги горят. – Он узнает голос: Зоина мать, входит в квартиру. Слышно, как звенит ключами, обходит сваленные посреди коридора вещи дамочки и её саму, одевающую хнычущего ребёнка. Другой сын, постарше, пинает стену, ему жарко и тошно.
– Петя, прекрати немедленно! – огрызается дамочка. Удары стихают.
– Я сейчас шла: книги там палят, – продолжает Зоина мама.
– Какие книги?
– Сталина. Ленина. «Капитал», – говорит усталым равнодушным голосом.
– Бат-тюшки… Да кто ж это?!
– Эвакуанты. Из большого дома.
– Так зачем жечь-то? Оставили бы…
– Сталина Иосифа Виссарионовича врагу оставить?! – гремит дамочка. – Вы думаете вообще?! Лёнька! Лёнька, шапку надень! Надел быстро! Петя, держи его. Дети, за мной, не отставать.
– Бегите, бегите! – кричит им вслед Удальцова. – Нам хоть комната ваша достанется. Тьфу! – плюёт она.
Зоина мать уходит к себе. Зоя встречает её у двери.
– Мама, а мы когда поедем?
– Наши войска будут отступать, мы с тобой соберёмся и с ними пойдём.
– А Ирочка?
– А Ирочка со своим училищем.
– Она придёт сегодня ночевать?
– Не знаю, Зоя, она не говорила. Может, опять задержат.
Он не входит. Стоит на пороге. С закрытыми глазами оборачивается и идёт, ничего не видя, по коридору. Голоса, голоса. За каждой дверью. Кипит вокруг, в полной темноте, ушедшая жизнь. Хрустит песок под ногами.
А потом всё стихает. Комнаты становятся пустые. Дом становится пустой и холодный. Гремит за стенами, но уже далеко, так далеко, что здесь и не слышно.
Он открывает глаза. Оказывается, дошёл до двери из квартиры. Толкает её, выходит в подъезд.
– Девочка, тебя как зовут?
Поделиться книгой: