Помоги проекту - поделись книгой:
– Но она нас спасла, эта машинка! Все эти годы! Как мы без неё, Гера!
Голоса скатываются с лестницы. Снаружи – суета, крики. Плачет младенец.
Огонь уже лижет дверь, вырывается в коридор.
Уходить. Уходить. И нет сил. Совсем нет сил.
Он ползёт, пригибаясь как можно ниже к полу, чувствуя жар, чувствуя, что волосы уже трещат. Добраться бы до лестницы. Там будет легче, там спасение.
Но он увидел. Он её увидел.
Теряет сознание.
6
Сначала появилось чувство – тупая боль в голове. Потом он понял, что жив. Открыл глаза.
Темнота. Лестница. Он пошевелился и чуть не загремел вниз. Подогнул ноги и сел.
Голова болела. От волос пахло дымом.
Он обхватил голову руками и сжал. Отнял руки, осмотрел и обнюхал. Весь в копоти. Волосы, одежда. Весь.
Как же это? Вот как?
Он ничего не соображал.
Встал и облокотился о перила. Провал лестницы закачался в глазах.
Выпусти меня отсюда. Только выпусти. С меня хватит. Это всё, я всё понял. Хватит.
Медленно, цепляясь за перила, начал спускаться вниз.
– Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идёт война народная, священная война.
Вдруг шарахнуло, как будто со всех сторон, загремело по подъезду. Он схватился за голову, пытался закрыть уши.
Музыка прекратилась, пошли позывные «Маяка».
– Только глянет над Москвою утре вешнее, золотятся помаленьку облака…
– …этот город наш с тобою, стали мы его судьбою, ты вглядись в его лицо…
– Улочки московские, вешне вешняковские, я люблю вас, улочки, улочки-шкатулочки…
Музыка сменялась, она окружала, она лилась как будто сверху. Он закрывал глаза, тряс головой, закрывал уши. Она не прекращалась. Она текла по подъезду, и он чувствовал, что сходит с ума. Дом не хотел его отпускать. Каждый шаг давался с трудом. В конце концов, он взревел, развернулся и, прыгая через ступеньки, полетел наверх.
– Да где это? Где?!
Распахивал двери. Метался по комнатам. Гремел оркестр, сменялись песни, как будто кто-то переключал их на проигрывателе.
Но вдруг всё стихло, и он услышал голос.
Это был её голос, он не мог не узнать. Хоть он и изменился – голос старухи, совсем старой женщины, но не одряхлевший, не потерявший внутреннего стержня. С ясной головой. Твёрдый голос:
– Мы жили на Чистых прудах, – медленно говорит она. – Там кольцо бульварное, конечно, это центр Москвы. Дом стоял рядом с теперешними театром «Современник». Это где Кировские ворота, на левой стороне от Чистых прудов. Я там родилась и жила до 35 лет. Там был доходный дом большой на углу Чистопрудного этого бульвара и Лобковского переулка. А мы жили во дворе вот этого большого дома, который был доходным домом, но жили в так называемом особняке. Считалось, что это был дом хозяина этого доходного дома. Дом был старинный очень, двухэтажный, с деревянной пристройкой – третий этаж. Мы жили на этом, третьем. Отопления не было центрального, газа не было, потом только баллоны поставили, в пятьдесят втором где-то. Воды горячей, естественно, тоже не было, ванной не было, и квартира была коммунальная. На кухне была голландская печь, значит, надо было топить дровами, сидеть у камелька можно было… мама у меня в это время читала обычно Пушкина… Помню, под «Вещего Олега» я плакала от того, что он погиб.
Он пошёл на голос. Как слепой, шел на звук, приближая себя к его источнику. Источник был, должен быть, он чувствовал это.
Артём вышел из квартиры. Эхо носилось по лестничной клетке, голос шёл откуда-то сверху.
– На Чистых прудах всегда заливали каток зимой, и играл настоящий духовой оркестр. До сих пор духовой оркестр нежно люблю, а больше того… Из-за того люблю, что мы… Вот дальше тут идет бульвар Покровский, и на этот Покровский бульвар смотрело огромное здание, там была то ли какая-то военная академия, я не знаю даже, что там было, но они ежедневно выходили оттуда и шли по бульварному кольцу, около метро поворачивали в другую сторону и возвращались к себе. А когда этот духовой оркестр шел впереди и дудел во все свои трубы, то все, кто тут жил в окрестностях, ребятишки, да, и я в том числе, мы бежали впереди этого оркестра и с ним вместе маршировали, но мама не разрешала забегать далеко, только до метро и возвращаться обратно. Ну, вот, такой, вот… такое детское, какое-то очень яркое впечатление.
Он вышел на чердак. Здесь голос звучал совсем близко. Он огляделся. В пустоте, пыли, к которой он уже привык, в тупике под стропилами – там. Голос шёл оттуда.
– Ну, конечно, до войны все жили во дворе, по сути дела. С утра до вечера мы были во дворе, играли, конечно, и в шта́ндерт, и в дочки-матери, там, где-то в уголочке, с куклами ходили, и на велосипеде ездили, и прятки, конечно, прыгалка, безусловно. Как только снег таял, сразу, в том числе, рядом с театром «Современник», там же асфальт был уже, поэтому там прыгали через верёвочку, прямо рядом с театром. А шта́ндерт – это было любимое. Это когда подбрасывали мяч высоко вверх надо было разбежаться, что ли, или наоборот поймать его, почему-то говорили шта́ндерт, не знаю почему. Да, кто-то один ловил, потом этим мячом надо было в кого-то попасть… а, все разбегались, когда говорили «шта́ндерт». Надо было попасть, быстренько попасть мячом в кого-то. А у нас в этом большом доме, о котором речь шла. Там внизу был подвал, в который мы потом ходили во время бомбардировок. А раньше там хранились овощи. Овощи привозили на лошадях, на подводах, вот они приезжали мимо нашего домика, и открывались окна в асфальте. А такие были окна, чугунные, выложенные толстыми стёклами, квадратными, да. Это открывалось, туда сваливалось то, что привозили на лошадях, на подводе с лошадкой, поэтому я слышала такой мат с детства… не знаю, десятизначный какой-то, длиннющий. А наши мальчишки, у нас был такой заводила, даже не помню его фамилии, а звали его Крюк, прозвище. Этот Крюк умел открывать окно и вытаскивать оттуда картошку там, капусту, что-то такое, а дети стояли на шухере. Если что, дворник появлялся, или еще какие-то тревоги. Вот, воровали дети, конечно. Есть надо было что-то. Это всё ещё было до войны.
Чёрный, старый, под стропилами стоял граммофон. С трубой и ручкой. И крутилась пластинка. Но голос звучал из трубы так ясно, как будто живой. Никакого хрипа, никакого лишнего шороха. Живой голос, как будто она сидит рядом. Сидит и рассказывает.
– К войне мне было уже одиннадцать лет. Ну, как мы восприняли войну. Когда началась война, то начались бомбардировки, буквально с первых же дней войны. И был этот граммофон чёрный, радио, по которому передавали: «Граждане, воздушная тревога!» – и начинался гудок такой хороший, сильный. «Граждане», – так повторялось несколько раз, потом песня, вот, врезалась на всю жизнь: «Идёт война огромная, священная война», – это было уже позднее, по-моему. Бомбоубежище открыто было в большом доме и в первый, один единственный раз, мы в это бомбоубежище спустились со своей подушкой, со своим одеялом. Народу было очень много. Значит, довольно глубокий был подвал там… я не помню, были ли там кровати… наверное, какие-то кровати стояли или лавки, вот почему-то не запомнилось мне. Ну, когда тревога закончилась, мы вернулись домой, и, значит, мы принесли оттуда клопов в большом количестве. Мама сказала: «Знаешь, давай не ходить ни в какое бомбоубежище, умирать так вместе, вот здесь у нас дом». Ну, вот так мы и перестали ходить…
Он стоял и смотрел. Стоял и смотрел, как она крутится. Чёрная пластинка, круг за кругом. Круг за кругом.
– Собственно, никто не рассчитывал, что немцы так быстренько дотопают до Москвы. Раз, два и готово, они уже рядом где-то. Перед этим, незадолго до… наступления декабрьского, первый раз, когда мы, как следует, их отогнали, ну, не то, чтобы, как следует, но, во всяком случае, не пустили! Им не удалось пройти, а они уже в бинокль видели Москву. Они были в Химках теперешних. Там, буквально что-то пятнадцать-двадцать километров… Вот, тогда упала бомба, большая, говорят пятитонка, рядом с нами, где-то недалеко от театра. Бомба упала, но она не разорвалась. Если бы она разорвалась, нас бы снесло всех. То ли это были немцы, которые сочувствовали нам и немножко помогали таким образом, потому что всякие разговоры шли. Ну, выбило стекла и выбило двери в комнаты. Была очень холодная зима, было тридцать градусов мороза. В общем, завесили окно ватным одеялом, забили гвоздями, но, в общем, как-то выжили. Ну, вот, известия о том, что мы первый раз дали такой отпор немцам, тоже мы в этом доме узнали, когда уже будучи… и я услышала рано очень, в 6 часов утра передали, и когда я это услышала, я решила, что мы уже победили. Так закричала от радости, что: «Мы отбились! Мы погнали!» – в общем, ну, уже всё ура! Да здравствует! Ну, оказалось, что до победы еще очень далеко…
– Хватит. Хватит.
Он шептал и не слышал сам себя. Его трясло.
– Потом мы с мамой начали ходить в театры. Есть нечего, света нет, а в театрах светло и, более менее какие-то люди, какой-то спектакль. Театр работал тогда, Малый и театр… как его, господи… Станиславского. И, конечно, оперный театр. Ну, вот, в оперном театре, я помню, я первый раз услышала «Евгения Онегина», а в Малом театре мы посмотрели, собственно, почти весь репертуар. А с театра Станиславского нам пришлось со спектакля, сейчас уже даже не помню с какого, уйти, потому что объявили тревогу, и спектакль прекратился, и тогда мы пошли в метро отсиживаться от бомбардировки.
– Хватит!
Он схватил пластинку, стянул с проигрывателя и шарахнул об пол. Прыгал по чёрным, блестящим обломкам. Он скрипел зубами и выл. Не чувствовал, что плачет.
– Я ходила в Дом пионеров, в переулок Стопа́ни. Там разные были кружки, я занималась декламацией… Ну, там можно было и танцевать, и петь, и в хор я ходила какое-то время. Я помню, что туда завезли ёлки, уже во время войны, и сказали: «Ребята, берите, если кому-то надо», – а там украшали ёлку, ставили во дворе большую, а какие-то поменьше, вот сказали: «Берите», – но я так никогда ничего не хватала, поэтому, когда я сообразила, что можно домой взять ёлку, остались только очень большие, и я помню, как я её волокла волоком оттуда, но не так это было далеко. Рядом почти. Волоком притащила в дом, потом просила топор у соседей отбить, отрубить кусок от неё. Ну, в общем, ничего, жизнь всегда жизнь. А какие у нас были красивые узоры на окнах, морозные… Вспоминаешь – все хорошее. Ничего не вспоминается, что было плохо. Не было плохо, все было нормально. Понимаете?
И шорох пустой пластинки. Доиграла…
Он пнул граммофон со всей злости. Больно ударил палец. Аппарат отъехал в сторону, и из-под него показались старые, пожелтевшие листы. Артём упал на колени, стал вытягивать их, быстро просматривать, отбрасывать, брал другой, следующий.
«Сухов Анатолий Михайлович, 1919 г. р., Китай, пос. при ст. Хайлар, КВЖД; русский; образование среднее; б/п; лаборант-химик. Проживал: Московская обл., г. Ефремов, ул. Ломоносова, д. 36. Арестован 1 сентября 1937 г. Приговорен Комиссией НКВД СССР и прокурора СССР 28 ноября 1937 г., обвинен в связях с японо-китайской полицией, которой дал справку о местонахождении своего брата в СССР, работающего на военном заводе № 3, связях с «харбинцами». Расстрелян 4 декабря 1937 г. Место захоронения – Московская обл., Бутово. Реабилитирован 11 июня 1957 г.».
«Сухов Михаил Афанасьевич, 1875 г.р., место рождения: Рязанская обл., Сараевский р-н, с. Борец. Пол: мужчина. Дата расстрела: 2 января 1938 г.».
«Сухова Мария Герасимовна, 1891 г.р., место рождения: Московская обл., Сараевский р-н, с. Борец. Пол: женщина. Национальность: русская. Социальное происхождение: из мещан. Образование: низшее. Профессия / место работы: домохозяйка. Партийность: б/п. Дата ареста: 1 сентября 1937 г. Обвинение в шпионской деятельности. Осуждение: 28 ноября 1937 г. Осудивший орган: Комиссией НКВД СССР и прокурора СССР. Приговор: ВМН. Дата расстрела: 11 декабря 1937 г. Место смерти: Московская обл., Бутово. Дата реабилитации: 11 июня 1957 г.».
«Извещение: Ваша дочь, лейтенант Шустова Ирина Ивановна, уроженка г. Москвы, в бою за Социалистическую Родину, верная воинской присяге, проявив геройство и мужество, убита в бою 2 мая 1945 г. Похоронена: место не установлено. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии (приказ НКО СССР)».
«Томильский Сергей Владимирович (1897–1974). Член ВКП(б) с 1916 г. Член ВЧК по г. Харьков, военный разведчик. Сотрудник ГПУ НКВД с 1923 г. Репрессирован. Дата ареста: 1938 г. Реабилитирован: 1939 г. Инженер, сотрудник Министерства сельского хозяйства РСФСР. Похоронен: г. Москва, Новодевичий монастырь. Причина смерти: инфаркт».
Он опустился на пол совсем без сил. Откинулся к стене, руки безвольно упали. Рядом в пыли оказалась детская игрушка, дурацкая красная неваляшка с младенческим лицом, в чепчике. Он взял её – центр тяжести со звоном сместился. Игрушка посмотрела на него одним глазом, второй был стёрт.
Он вытянул ноги и поставил игрушку рядом. Она закачалась, звеня. Он толкнул её. Она закачалась сильнее, с тем же меланхоличным, равномерным звоном. Он толкнул её со всей силы. Игрушка зазвенела отчаянно, отлетела на метра и там продолжала качаться, восстанавливая равновесие.
Он закрыл глаза.
Это ли то, что ты хотела мне сказать? Вот это?
Он поднялся и дошёл до игрушки. В гулкой тишине чердака она все ещё качалась, тихонько позвякивая.
Глянув на неё, он как-то сразу понял, что сейчас надо делать. Спустился с чердака и пошёл по лестнице вниз. Шаги его гулко отдавались по лестнице.
– Я понял. Слышишь? Я всё понял, – шептал, спускаясь всё ниже и ниже. Он чувствовал себя стариком. Дряхлым, его еле держали ноги. – Я всё понял. Всё. Теперь отпусти меня, – сказал, уже стоя у двери, и посмотрел наверх, в перспективу лестницы.
Дом был тих, пуст и мёртв.
Артём почти упал на дверь, навалился на неё всем телом.
И не ожидал, как легко она поддалась.
Вылетел и чуть не загремел на асфальт. Зажмурился, потому что солнечный свет саданул по глазам, проскочил несколько шагов, заваливаясь всем телом вперёд, прежде, чем смог погасить инерцию и остановиться.
Стоял и моргал, стараясь открыть глаза без боли. Наконец, ему это удалось. Поднял голову и осмотрелся.
Было раннее, ещё влажное, самое нежное утро. Воздух стоял прозрачный, и деревья, только выпустившие почки, тянулись к свету всеми своими ветками. Он видел эти деревья, видел уже озеленившиеся кусты, видел траву, ухнувшую от долгожданного тепла всей своей силой. В ней деловито копошились воробьи. Он видел дома вокруг, обычные многоэтажные дома, яркие кубики детской площадки. Всё дышало, чирикало, шелестело, жило, и он вдруг понял, что сейчас задохнётся от счастья.
Чуть поодаль ритмично шоркала метла.
Большая дебелая баба в рыжей безрукавке, дворничиха, мела дорогу от дома, дорогу, на которой он и стоял.
– О, смотри-ка, ранний какой, – проворчала она деловито, не поднимая, однако, глаз. Приближалась она быстро и уже мела у него под самыми ногами. – Со свиданки, а?
Он хотел что-то ответить, но только расхохотался. Он был так счастлив, так пела и парила душа, что он готов был обнять всё, и эту дворничиху с метлой, и каждое дерево, и весь город.
Обернулся и поднял глаза. Вместо двухэтажного особняка за спиной стоял высотный одноподъездный дом. Голова закружилась – этажи убегали в самое небо.
Смех всё ещё разбирал. Довольно пофыркивая, он сунул руку в карман – там что-то перетекало – достал: на ладони лежали они,
– Ну, и чего тебе надо-то? Говори уж теперь.
Он обернулся. Дворничиха стояла, уперев одну руку в бок, во второй держала метлу. Смотрела исподлобья.
А ведь это тот самый вопрос, которого я всё это время ждал. Ради которого всё это и было. Тот самый.
Но вместо тревоги, вместо тяжести осуществлённой мечты, он вдруг ощутил себя таким свободным, ещё чуть-чуть – и взлетит.
– Ничего, мамаша. Ни-че-го.
Сжал ладонь с кладом – и пошёл, пошёл через двор, чувствуя лёгкость, как пьяный.
Но не дошёл до выхода, обернулся.
– Мамаша!
Метла уже снова шоркала. Остановилась.
– А?
– Я хоть где?
– Где, где. В Москве.
Он расхохотался снова, легко и весело, и пошагал к метро.
– Понаехали, – проворчала дворничиха и продолжила шоркать.
Поделиться книгой: