Говорит Москва

– Мам, у меня…

– И что, проводила? Довольна?

– Нет. Я туда не попала.

– Не попала? Как же так? Что вам помешало, скажи на милость?

Голос матери – злой, ядовитый. Зоя вздыхает. Зоя не хочет спорить. Она снимает пальто, вешает в шкаф.

– Люди, мама. Слишком много народу.

– Вы с Галей твоей дуры, что вообще потащились. Если честно, я от тебя не ожидала.

Двигает стул. Садится за машинку. Т-т-т-т-т-т-т, – строчит на бешеной скорости.

Вдруг звенит лопнувшая нитка, машинка сбивается. Мать щёлкает зажимами механизмов, металлическими лапками и пружинками. Раздражённо, резко. Зоя садится на кровати поодаль, но мать на неё не глядит.

– Мама. Мам.

– Что?

– Зря ты так. Ты ведь даже не спросила, для чего мы туда ходили.

– Знаешь, мне не интересно. И давай не будем…

– Мы убедиться ходили. Что он умер. Своими глазами увидеть.

Стул скрипит.

– Подойди сюда, – зовёт мать. – Помоги мне, – стеклянным, неестественным голосом.

Зоя подходит.

– Нитку в шпульку вставь, будь добра, что-то не вижу, – продолжает мать так же громко, ненатурально. И только Зоя наклоняется, шепчет в самое ухо. – Никому не говори больше, поняла? Никому никогда.

– Но почему? Он же у…

– Ты была там? Ты убедилась? – тем же сдавленным шёпотом.

– Нет, но я…

– Ну вот и не говори.

Щёлкает вставленная в паз шпулька. Машинка строчит опять.

– Мама, но ведь всё кончилось, – говорит Зоя странно, не то вопрос в голосе, не то надежда. – Теперь будет новая жизнь.

– Не знаю. Я ничего не знаю, Зой.

И опять наваливается тишина.

Артём понимает, что не дышит. Когда становится вот так тихо, он не дышит и слушает. Где они? Почему молчат? Что случилось? Комната застыла в неясном свете. Идёт время или не идёт – не понятно. Идёт или не идёт.

Т-т-т-т-т, – выплывает из тишины стрекочущий звук машинки.

– Да погоди же ты, Зоя. – Шёпот. Звенящий, игривый. Странный. Но Артём узнаёт голос – Володя.

– Мне надо доделать. А то Света твоя не поверит…

– Она ещё нескоро приедет. Зоя, Зайчик, ну, посмотри же на меня, я же здесь, ну…

– Володя, я сто раз говорила, не дома…

– Зайчик мой, Зайчик, да ну их всех к чёрту, дома, не дома, кто они все такие, да они нужны были только, чтобы мы с тобой встретились, ну, Зайчик, ну…

Шорохи, шорохи. Машинка стыдливо смолкает. Что-то падает на пол. Артём стоит посреди комнаты, оцепенев. Сердце колотится.

Дверь. Открылась. Закрылась. Очень тихо.

Резко, поспешно – они отскакивают друг от друга. Скрипит стул – Зоя садится рывком. Владимир – где он?

– Людмила Ивановна? Добрый вечер!

Голос неестественно бодрый. И больше сказать нечего. Молчит. Наверное, смотрит то на Зою, то на её мать. Кашляет.

– Ну, я, собственно, на минуточку заскочил. Вот. Завтра тогда, да? – к Зое. – Людмила Ивановна, всего хорошего.

Дверь открывается и закрывается снова. Мать как стояла у входа, так и стоит.

– Он рубашку приносил починить, мам. Пока Света… Пока Светлана Александровна с Олежеком у бабушки, некому, вот он ко мне… мне…

Сбивается. Молчит. Потом слышно – оборачивается снова к машинке, поправляет что-то, перещёлкивает лапку и – т-т-т-т-т-т-т-т-т, – как пулемёт.

Вдруг – обрывает, стучит по ней руками, бьёт по педали. Скрипит стул.

– Ну чего ты молчишь?! Я дрянь, да?! Дрянь? А я его люблю, ты слышишь?! Я могу кого-нибудь любить?! С первого дня, как они заехали, понимаешь, с первого дня! И я не могу так больше! Понимаешь ты, нет – не могу! Без будущего, без перспектив, без всего! Ябольшенемогу-у-у…

Срывается и ревёт. Глухо, горько, кусая себе кулак.

Мать подходит. Молчит. Ждёт, пока она проревётся. Потом говорит негромко:

– Тише. Чего ты разнервничалась? У нас соседи, сама знаешь. Вот, посмотри: у тебя строчка поехала. Придётся распарывать. Ну, не реви. Умойся давай иди. Всё. Всё. Дай, я сама.

И голоса снова стихают, будто бы уплывают в пыльную пустоту дома, растворяются в его неживой тишине – и только монотонный механический звук швейной машинки висит в комнате. Он уже привык, он ему уже почти нравится, этот холодный, трезвый, такой понятный звук.

Артём чувствует, как нервы потихоньку начинает отпускать. Вот, он уже может вздохнуть. Вот, он уже может моргать. Закрыть глаза. Открыть глаза. Пошевелить затекшей шеей.

Хлопает входная дверь в квартиру.

– А, вот здесь вы, значит, и живёте? – незнакомый мужской голос в коридоре.

– Да. – Зоя. Артём хочет выйти, но слышит, как она уже сама нажимает на ручку с той стороны. – Спасибо, что проводили.

– Значит, завтра я за вами зайду?

– Как вам будет удобно. Я могу просто отнести в библиотеку. Они никому другому не отдадут, раз вы записаны.

– Конечно, но я бы всё-таки лучше сам…

Голос какой-то неуверенный, смятый. А Зоя отвечает с лёгким раздражением, будто не знает, как избавиться от навязчивого провожатого.

Слышно, как открывается противоположная дверь.

– Зоя Игоревна, здравствуйте. Я услышал, что вы уже вернулись, тут дело одно… – Но подчёркнуто строгий голос Владимира вдруг сбивается на искреннюю радость: – Гера? Герка! Ты?! Какими судьбами!

– Вовка!

Слышно, как обнимают друг друга, терзая за плечи.

– Зайчик, это же Герка, мы же вместе служили! – кричит сосед на весь коридор. – Да ты где сейчас? Как?

– Да вот, как-то… – Гера говорит смущённо, зажато. – Сам-то где?

– Погоди, да чего ж мы в коридоре? Идём ко мне! Зой, зайдёшь? – Владимир гостеприимно распахивает дверь своей комнаты.

– Так вы? Так это?.. – теряется гость.

– Это Владимир, мой сосед, – подчёркнуто отстранённо представляет Зоя. – А это Георгий. Хотя я вижу, что вы знакомы.

– Знакомы-знакомы, сколько лет, сколько зим. Зайчик, зайдёшь? По такому поводу.

– Нет, спасибо. Светлана Александровна скоро вернётся, мне бы не хотелось вам мешать. А кроме того у меня вот, есть чем заняться.

Она как будто что-то показывает, что держит в руках, а потом тянет на себя дверь, чтобы закрыть.

– Зоя! Ну, так я завтра…

– Да, заходите, – отвечает и прикрывает дверь за собой.

Машинка так и строчит.

– Что это было? – спрашивает мать, не отрываясь от работы. – Сцена из семейного театра?

– Ты всё слышала?

– Да вся квартира, я думаю, слышала.

– Ах, мама, это всё так глупо, – вдыхает Зоя. Потом проходит по комнате. – Я тут «Новый мир» принесла почитать. До завтра дали в библиотеке. Вот здесь: Александр Солженицын, «Один день Ивана Денисовича». Говорят, это прямо очень нужно.

– Ну что ж, дали так дали. Значит, будем читать. – Слышно, как мать берёт в руки журнал, листает страницы. – Ты мне лучше скажи, кто этот был.

– Георгий. Познакомились в библиотеке. Он следующий в очереди. А Володя его, оказывается, знает.

– Ну что ж, может, оно и к лучшему, – говорит мать. – Что он в этой очереди следующий.

И снова всё стихает. Квартира полнится бледным, неживым светом. Артём понимает, что его пугают эти провалы, эти обмороки, когда пространство вдруг становится самим собой – пустым, неживым, вымороченным. Никогда не знаешь, чего в следующий раз от него ожидать.

– Бывает всё на свете хорошо, в чём дело, сразу не поймёшь, – вдруг запевает кто-то молодым, полным жизни весёлым голосом. – А это просто дождь прошёл, нормальный… Ребята, потихоньку, потихоньку! Так, вот, так…

– Олег, Олег! Нельзя поосторожней?! Олег, они же всё сейчас вдребезги!

– Ничего, мам, нормально. Мы с ребятами нежно… Эй, старик, угол, не видишь!

Смеются, перекрикиваются – молодые, здоровые голоса. Звук передвигаемой мебели. Поднапрячься – и можно вытащить вдвоём стол или целый шкаф. Большой платяной шкафище. Застрять с ним в коридоре. Со смехом торчать в дверном проёме, изводя мать. Петь или насвистывать, как будто тебе всё нипочём.

– Угол! Олег, вы угол отобьёте!

– Да поворачивай же, ну!

– Застряла махина.

– Чувак, без портяги не обойдёмся.

Дружный смех.

– Володя! Володя, ну помоги же им, смотри, что делают!

Его голос слышен глухо – он стоит на лестничной клетке, командует оттуда, чихвостит молодых.

Наконец, сдвинули. Вытащили. Поволокли вниз по лестнице.

– Смотри: все уезжают, все! Всем нормальные квартиры дают уже. Светка вон тоже увозит своего благоверного, от Зойки подальше. – За соседней дверью Удальцова пилит мужа. Даже, кажется, лупит его чем-то по пьяной харе, вроде мокрой тряпки – звук смачный, чавкающий. Дядя Коля только мычит, вяло отмахивается. – Связалась я с тобой на свою голову! Всю жизнь в этой дыре! Так и сдохнем здесь… с этими!

– Не бойся, Катерина, всех расселят. Прав… Правительство обещало – расселят всех, – бормочет нетвёрдыми губами.

Дверь квартиры открыта. Внизу ещё перекликаются грузчики. Гуляет сквозняк, и мерещатся запахи еды с кухни, запахи нагретого асфальта и июньских тополей с улицы.

Она поднимается по лестнице, она проходит по коридору. Он узнаёт её шаги. В них уже нет прежней лёгкости, но он всё равно узнаёт: это она. Точно – она.

Входит к себе, но не запирает дверь. Она кого-то ждёт.

Да вот – шаги по лестнице. Мужские, уверенные, быстрые. Зашёл в квартиру. Заглянул в свою комнату, окинул взглядом пустые углы, покрутился.

Вышел.

Постоял у её двери. Тихонько открыл.

– Зоя? Ты дома?