Самые странные существа (сборник)

Ясно, думаю я. Что ж, техническое оснащение у них – вполне… Во всяком случае, для их времени.

– А почему вы решили, что я – путешественник во времени? – осведомляюсь я вслух. – Начитались научной фантастики? Ну, хорошо, вы видели мои трансформации из мужчины в женщину и обратно. Но с тем же успехом вы могли бы предположить, что я обладаю даром внушения, гипноза… Или что я – инопланетянин, если уж вы так любите фантастические допущения…

– Во-первых, пока вы тут валялись без сознания, – резко говорит Арвин Павлович, – мы всесторонне вас обследовали с помощью специальной аппаратуры. Никакой вы не инопланетянин, вы самый обычный, здоровый человек. Но если бы вы были обычным человеком по имени Алексей Иванов, пусть даже обладающим гипнотическими, экстрасенсорными способностями, вы бы не проходили мимо тех безобразий, которые неоднократно творились на ваших глазах…

Он умолкает, садится за стол, закуривает и трет ладонью лицо. Только сейчас я понимаю, что передо мной – смертельно уставший человек, в течение многих лет недосыпавший ночей, затративший уйму времени и энергии на достижение своих целей.

– В конечном счете меня не интересует ваше настоящее имя, и я согласен для удобства называть вас Алексеем, – говорит мой собеседник. – В принципе, меня не интересует даже, из какого года вы к нам заявились, – какая, в сущности, разница?.. Мне, в общем-то, наплевать – хотя у нас есть определенная заинтересованность в подобной информации, – каким образом вы перемещаетесь: посредством пресловутой уэллсовской Машины Времени или через дыры-туннели, с использованием четвертого измерения или каких-нибудь альфа-бета-гамма-хронотронов… Интересует меня совсем другое, и чтобы понять это, вам придется набраться терпения и выслушать меня…

… Он женился, когда еще учился в аспирантуре на физмате. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Девушку звали Аней. Они как-то быстро поженились, словно знали, что для совместной жизни им остается совсем мало времени.

Через год у них родилась дочка, и назвали они ее Асей. Роды были тяжелыми – мать с девочкой чудом остались в живых. Последующие полтора года они прожили так счастливо, что соседи и знакомые даже слегка завидовали им. Никто и не подозревал, что этому семейному счастью скоро придет конец…

Катастрофа, о которой потом писали во всех газетах, произошла, когда они все вместе плыли на теплоходе по великой русской реке, собираясь погостить несколько дней у Аниной матери. Ничто не предвещало беды. Судно было исправно, видимость на реке была отличной, погода – хорошей, стоял тихий летний вечер. Тогда следствие так и не нашло ответа на вопрос, почему вдруг, приближаясь к железнодорожному мосту, теплоход устремился не в тот створ, который был предназначен для прохода судов, и на всей скорости врезался верхней частью в настил моста…

Надстройку, прогулочную палубу и два этажа пассажирских кают мгновенно срезало, как ножом, вместе с теми, кто там в этот момент находился – а там было много людей.

В момент столкновения Аня гуляла с дочкой по палубе, а Арвин отлучился в буфет за мороженым. Это и спасло ему жизнь – хотя потом он проклинал свое спасение… А после страшного удара он бросился наверх, и когда поднимался по трапу, в темноте ему навстречу побежали темные ручейки, так что вокруг сразу все стало мокрым и скользким. Сначала он подумал, что теплоход зачерпнул бортом воду, но, выбравшись наружу, понял, что это была не вода…

На прогулочной палубе, а вернее – на том, что от нее осталось, среди искореженного железа и обломков надстройки, лежали изувеченные, расплющенные, разрезанные людские тела. Большей частью это были уже трупы, но некоторые еще стонали и дергались в мучительных предсмертных судорогах… И всюду потоками лилась кровь…

Арвин и другие поднявшиеся снизу люди, скользя в крови, бросились искать своих родных и близких. Арвин долго не мог найти Аню и дочку, а когда нашел, то мгновенно поседел…

Коляска с ребенком была расплющена тяжелой двутавровой балкой, там колыхалось влажное, липкое месиво, а Аня… Аня еще была жива. Она лежала в луже крови: у нее были обрублены обе ноги. Когда Арвин осторожно поднял ее голову, она тихо прошептала: "Не горюй, милый, ведь я еще жива". И тут же умерла от болевого шока…

– И вот в этот момент я случайно поднял голову и увидел его, – говорит Арвин Павлович, не глядя на меня. Голос его становится еще более хриплым – видно, он вновь мысленно переживает те страшные минуты. – На одной из ферм моста находился человек, который пристально и, я бы сказал, бесстрастно разглядывал палубу теплохода. Когда наши взгляды встретились, он сделал неуловимое движение и скрылся в тени. А потом исчез совсем. Наверное, только под влиянием шока, в котором я тогда находился, лицо незнакомца навсегда запечатлелось в моей памяти.

Я никому о нем не сказал. Мне бы все равно не поверили. Любой бы счел, что человек на мосту был лишь галлюцинацией, вызванной потрясением от смерти близких людей. Да и, честно говоря, не до того мне тогда было… Не помню, как я похоронил Аню и Асю. И еще долго потом жил как будто в тумане…

Вспомнил я о том типе совершенно случайно. В то время крупные катастрофы сыпались одна за другой, и спустя полгода мир вновь содрогнулся, узнав о леденящем кровь крушении пассажирских поездов под Армавиром. По телевизору показывали случайно сделанную каким-то любителем видеозапись, как один из роковых поездов отходил от перрона армавирского вокзала, отправляясь в свой последний путь. И в окне одного из вагонов я увидел лицо того самого человека!..

Не буду сейчас тратить время на описание того колоссального труда, который мне пришлось проделать, чтобы убедиться: среди убитых, раненых и уцелевших в результате катастрофы людей этого загадочного незнакомца не оказалось. Он просто исчез! Как и тогда, на Волге…

А незадолго до армавирской трагедии один солидный физик – членкор, кстати говоря, – опубликовал сенсационную статью – да вы ее, наверное, знаете не хуже меня, – в которой доказывал теоретическую возможность перемещения во времени.

И у меня появилась идея: а что, если все мы, люди нашего времени, являемся объектами для наблюдения со стороны наших далеких потомков, создавших Машину Времени? Естественно, такие наблюдатели будут присутствовать при всех мало-мальски значительных исторических событиях, тем более – крупных катастрофах, потому что любая катастрофа представляет собой массу загадок для историков: как, почему она произошла и кто же в действительности виноват?..

Скажете, наивно? Да. Безумно? Безусловно! Но этой идее я посвятил всю свою жизнь. И знаете, почему? Потому что меня с самого начала мучил один вопрос: если они знают, что произошло в прошлом, то почему они не могут, не хотят предупредить нас о предстоящих бедствиях? Почему они никогда не вмешиваются? Почему?! Какой же нечеловеческой должна быть у них – у вас! – мораль, чтобы подглядывать, подслушивать, шпионить, в конце концов, и молчать, молчать, молчать!.. Да вы просто нелюди, преступники, вас судить бы надо! Вот почему я объявил вас врагами и повел на вас, непрошеных гостей в нашем мире, самую настоящую охоту!..

Он страшен. Глаза сверкают, галстук съехал набок, волосы растрепаны, а на щеках выступают нездоровые красные пятна. И в голосе его звучит такое искреннее- видимо, годами выношенное и выстраданное – негодование, что я тоже не выдерживаю.

– Все правильно, Арвин Павлович, – громко говорю я, стараясь выдержать его гневный взгляд. – Все верно. Вы гениально вычислили нас, Наблюдателей. Мы действительно наблюдаем, как творилась история человечества. И мы действительно не можем предупредить вас – наших предков – о грозящих вам опасностях, эпидемиях, катастрофах и стихийных бедствиях, не говоря уж о войнах, мятежах, преступлениях и прочих социальных пертурбациях. Мы не можем предупредить вас даже тогда, когда вы совершаете грандиозные исторические глупости и ошибки, за которые приходится потом расплачиваться многим последующим поколениям! Мы не можем, не имеем права вмешиваться во что бы то ни было: даже когда на наших глазах мучат, насилуют, пытают и убивают!.. Вы говорите – мораль… Да как вы не понимаете, что в нашем случае обычные, традиционные представления о том, что есть Добро, а что есть Зло, не годятся?! Извините, но, пытаясь подходить к нам с той же меркой, что и к самим себе, вы похожи на догматика, вбившего себе в голову, что резать людей -это преступление, и считающего в равной степени преступниками как пресловутого Джека-Потрошителя, так и врача-хирурга!.. И потом: мораль ведь всегда была и будет обусловлена законами материалистической диалектики, она всегда зависела и зависит от этих самых законов. А при Трансгрессии вступает в силу неумолимый Закон Времени, он же – Закон Исторического Развития: прошлое уже было, и не следует пытаться его изменить!

– Значит, по-вашему, – перебивает меня он, – пусть все идет так, как было? Значит, пусть творится зло, пусть одни люди убивают других, пусть от голода плачут и умирают дети и пусть снова и снова человечество страдает от чингисханов, гитлеров и им подобных? Что же, по-вашему, выходит, будто Зло – это историческая необходимость?

– В конечном итоге – да! – запальчиво отвечаю ему я. – Пусть это вам покажется нелепым, абсурдным и ошибочным, но это так… Человечество веками страдало, мучилось, гибли его лучшие представители, ошибки громоздились одна на другую, но все это было необходимо, чтобы достичь высот прогресса. Человечество закаляется в борьбе, и нельзя создавать для него тепличных условий! Простите, если я выражаюсь чересчур высокопарно, но как мне объяснить вам, чтобы вы поняли?!

– Не понять мне вас, Алексей, – непримиримо говорит Арвин Павлович, – не понять!.. Вот вы, наверно, бываете во всех эпохах и странах, вы вездесущи и всемогущи – как же, вы-то добрались уже до сияющих высот лучезарного прогресса! – но как при этом вы можете безучастно созерцать трагедии и драмы? Это же не какой-нибудь художественный фильм! Ведь в прошлом все происходит на самом деле: и ребенок, попавший под колеса поезда, гибнет взаправду, и взаправду травят псами женщин в фашистских концлагерях, и взаправду льется ручьем кровь по палубе теплохода!.. А вы… Как вы можете выносить все это и по-прежнему считать себя после этого людьми?!

– А вы думаете, мы не мучаемся? – срываюсь на крик я. – Думаете, к ЭТОМУ можно привыкнуть? А вы знаете, что лишь немногие Наблюдатели доживают до пятидесяти, хотя средняя продолжительность жизни в наше время давно достигла ста пятидесяти лет?! Бессонница, неврозы, психические травмы и расстройства, сумасшествие, наконец, – вот главные профессиональные недуги Наблюдателей. И вы не правы, мы, Наблюдатели, не все одинаковы. Не всем удается вытерпеть эту моральную Голгофу, и тогда они срываются и начинают совершать глупости. Они пытаются спасать людей, предупреждать их о бедах, но хорошего из этого все равно ничего не выходит, поймите!.. Есть множество примеров, когда наши люди творили в прошлом Добро – очевидное, настоящее Добро… Но проходило время, и это Добро порой оборачивалось таким злом, от которого страдали потом тысячи, миллионы людей!.. Поэтому мы и терпим. Сжимая зубы и наживая себе ночные кошмары и сердечную аритмию, мы сохраняем прошлое для будущих поколений, потому что каждый должен знать историю человечества, какой бы кровавой, жестокой и бесчеловечной она ни была!

– Не понимаю, – упрямо говорит мой оппонент. – Все равно не понимаю. Мы говорим с вами на разных языках. Видимо, нам с вами суждено быть по разные стороны баррикад. Просто лично вас еще не касалось горе. Но если бы погиб самый близкий вам человек, а кто-то мог спасти его, но не спас, – то вы бы поняли его доводы и оправдания, какими бы они ни были?

Он отворачивается и долго молчит. И я тоже молчу, и отчаяние охватывает меня. Мне нечего ему сказать. По-своему он прав, и не мне его судить. Но ведь и я тоже прав, так зачем же он пытается судить меня?

– Позвольте полюбопытствовать, Арвин Павлович, – наконец нарушаю тишину я, – зачем все-таки вы сцапали меня, будто какого-нибудь уголовника? Неужели только для того, чтобы выразить свое презрение и порицание Наблюдателям в моем лице?

Арвин Павлович закуривает и задумчиво потирает подбородок.

– Конечно, не для этого, – охотно соглашается он. Он уже, видимо, отошел и говорит теперь вполне деловым тоном. – Было бы глупо создавать огромную организацию на общественных началах, действующую в условиях полнейшей секретности и превосходящую по технической оснащенности КГБ и ЦРУ вместе взятые, только для того, чтобы побеседовать с пришельцем из будущего на темы морали и нравственности… Нет, у нас есть и другая, более практическая цель. Как человек, пришедший из будущего, вы должны обладать огромным запасом сведений и знаний о нашей эпохе. Понимаете, я и мои единомышленники не хотим, чтобы в истории человечества повторялись бхопалы, чернобыли и хиросимы. Мы не хотим, чтобы люди гибли из-за чьей-то преступной халатности, злого умысла или просто в результате слепого разгула стихийных сил.

– Вы думаете, вам удастся это сделать?

– Ну конечно, мы не сможем гарантировать безопасность каждому человеку. Прежде всего, нас интересуют крупномасштабные бедствия и катастрофы. Их-то мы сумеем предотвратить. Поверьте, у нас имеется достаточно сил и средств, чтобы влиять на ход событий…

– Но ведь будущее тогда кардинально изменится! – восклицаю я. – Оно будет совсем другим, и вы даже не сможете предугадать, каким именно!

Арвин Павлович внимательно смотрит на меня и усмехается.

– Вы просто боитесь, Алексей, – прищурившись, произносит он. – Вы боитесь, что тот привычный и наверняка весьма комфортабельный мир, из которого вы явились к нам, перестанет существовать… Могу вас успокоить: это не так. Я уже обращался к специалистам, и они просчитывали возможные варианты. Меняться будет только НАШЕ будущее, а ваш мир будет продолжать существовать без изменений. Просто в какой-то точке линии мирового развития произойдет раздвоение… Представьте себе дерево, у которого на определенной высоте от земли ствол расходится надвое, образуя две, отдельные друг от друга ветви…

– Но ведь с одной ветви на другую невозможно будет перебраться, – возражаю я.

– Правильно мыслите, молодой человек,- иронически улыбается мой собеседник. – В НАШЕМ будущем вам не будет места – не вам лично, а Наблюдателям вообще. Продолжайте изучать свою ветку, а до нашей пусть вам не дотянуться… А насчет того, какой будет новый мир… Мне почему-то верится в то, что он будет не хуже вашего. Что же касается лично вас, то можете не опасаться. Мы не будем поднимать шума в печати и демонстрировать. вас разным ученым комиссиям и падким до сенсаций журналистам. Мы дадим вам возможность тихо и незаметно покинуть наш мир и вернуться в свой благополучный век до того, как произойдут какие-либо изменения в мировых линиях. Но при одном условии: вы добровольно согласитесь передать нам информацию, которой располагаете. И даже не всю, а лишь ту ее часть, которая нас сейчас интересует…

"И тогда мне больше не быть Наблюдателем, – мысленно подытоживаю я. – Провал мне в Центре простить еще смогут, они поймут, а вот нарушение Закона Наблюдателей – никогда".

– Ну, а если – нет? – осведомляюсь я. – Будете пытать? Загонять иголки под ногти и подсоединять к моим гениталиям провода от телефонного аппарата?

Арвин Павлович опять усмехается.

– В гестапо мы играть не будем, юноша, – медленно говорит он. – Хотя к определенному насилию над вашей личностью нам прибегнуть в этом случае придется. Кое-каких успехов в этом деле мы уже достигли. Есть, например, метод принудительного гипносканирования мозга. На худой конец, существуют различные препараты, заставляющие человека выкладывать всю правду-матку. В любом случае мы не отпустим вас, пока не получим интересующую нас информацию… Но выбор остается за вами. Вы можете еще подумать. До завтрашнего утра. Утро, как говорится, мудренее вечера. Не буду вам мешать.

Он резко поворачивается и выходит из "бункера". Через несколько минут в поле моего зрения возникает все тот же врач, который достает из чемоданчика какие-то принадлежности… Собирается продлевать мою иммобилизацию, догадываюсь я, и бессильная ярость охватывает меня. Но все, на что я способен, это поскрипеть зубами да погримасничать. Правда, есть еще одно средство… Вызываю Оракула, и мгновением позже перед врачом на кушетке лежит его абсолютный двойник. Но на медика этот эффект не производит никакого впечатления. С бесстрастным лицом он делает мне инъекции во все конечности, собирает инструменты и исчезает за дверью.

Я остаюсь один в бетонном карцере, освещаемом люминесцентными лампами. Словно догадываясь, что мне не нравится яркий свет, невидимый контролер за стеной или за потолком уменьшает яркость ламп до уровня "ночника". Я один в этой слабо освещенной бетонной тишине…

Хотя – почему один? Прикрываю глаза, и из мрака начинают выплывать лица. Лица моих друзей и коллег-Наблюдателей.

Вот Денис Лумбер. Мы учились с ним вместе, но он пошел на Выход раньше меня. Помню, вернулся он тогда весь не в себе, мрачный, с остановившимся взглядом и трясущимися руками. Раскрылся он мне лишь спустя месяц… Горел дом, пятиэтажный жилой дом. В него угодила зажигательная бомба, сброшенная с немецкого самолета. В дом входить было опасно, но еще можно было рискнуть… Перед домом толпились люди, но в основном это были женщины, старики и инвалиды – война была в самом разгаре. В одном из окон пятого этажа белели лица пятилетнего мальчика и семилетней девочки. Прильнув к оконному стеклу, дети смотрели вниз, на толпу. Они были так перепуганы, что даже не пытались звать на помощь. Женщины выли от ужаса, а мать детей рвала на себе волосы. Время от времени в черный от сажи снег с крыши, шипя, срывались горящие головешки – кровля могла вот-вот обвалиться. По неопытности своей Денис, потрясенный зрелищем пожара, не сумел вовремя уйти, и когда из окна, где только что были дети, вырвался наружу мощный язык пламени, мать несчастных кинулась на Дениса и стала бить его по щекам, царапать лицо ногтями и стучать по его груди крепко сжатыми кулачками, пока не потеряла сознание…

Тристан Эверстов – семидесятые годы двадцатого века. Он был одним из лучших Наблюдателей, на разборах и инструктажах его неизменно ставили в пример молодым. Когда Тристан понял, что никто из руководства службы полетов ему не поверит и вылет обреченного на гибель лайнера-гиганта с тремястами пассажирами на борту все-таки состоится, он обезоружил в аэропорту полицейского, прорвался на летное поле, захватил и удерживал самолет, отстреливаясь от группы по борьбе с террористами до тех пор, пока пуля снайпера не пробила ему череп… Самолет в тот день не разбился: вылет отложили, чтобы залатать пулевые отверстия в корпусе. Он разбился на следующий день, только на этот раз врезался не в горную скалу, а в густонаселенный жилой массив, и количество жертв достигло тысячи вместо трехсот…

И еще многие лица проходят передо мной, но как бы на фоне портретов Дениса и Тристана, Тристана и Дениса… Кто из них был прав? Чьему примеру мне последовать?

Если я снабжу Арвина Павловича и его команду информацией, которую они жаждут получить, я едва ли смогу вернуться в свой мир. Потому что они наверняка захотят предотвратить то, что составляло главную задачу моего нынешнего Выхода. Через три дня весь этот жаркий, пропахший пылью, потом и выхлопными газами город превратится в груду железобетонных развалин, из-под которых спасатели со всех концов страны будут тщетно пытаться откопать и извлечь живым хоть кого-нибудь… Чудовищной силы землетрясение – результат очередной серии подземных ядерных взрывов за много тысяч километров отсюда – сметет с лица земли жилые дома, фабрики, заводы, детские сады и больницы и оборвет жизни многих тысяч людей… Я должен был видеть, как ЭТО произойдет, чтобы моими глазами это видели и мои современники, и будущие поколения землян. Ведь без знания прошлого невозможно дальнейшее развитие человечества, невозможен Прогресс…

Кстати, благодаря именно этому катаклизму – как ни чудовищно это звучит – уже в следующем году по всей Земле прекратятся испытания ядерного оружия, а еще через несколько лет начнется полный демонтаж и ликвидация стратегических ракет.

Если же о предстоящем бедствии станет известно сейчас, люди сделают все, чтобы предотвратить его. И, скорее всего, предотвратят, но сразу же закроется, перестанет существовать туннель Трансгрессора, соединяющий две эпохи, и я навсегда останусь здесь, в этом времени.

Неожиданная мысль прокалывает меня иглой, и я слышу хриплый голос своего недавнего оппонента: "А с чего ты взял, что это плохо, Алексей? Живи у нас, в нашем мире найдется и тебе работа, ведь, кроме Наблюдения, существует еще масса важных и полезных дел! Зато сколько людей будет спасено – подумай об этом!"

Но, перебивая его, в моих ушах звучит множество голосов моих товарищей-Наблюдателей. Голоса сливаются в унисон, потому что твердят одно и то же:

"Ты не должен вмешиваться, ведь ты давал клятву Наблюдателя! Что было – то было, и пусть все останется так, как есть. Если мы начнем переделывать мир заново, кроить и штопать Историю на свой лад, из этого, может быть, что-то и получится, но человечество уже не будет тем человечеством, которым оно стало в наши дни… Ты никогда не задумывался, почему мы отказались от Трансгрессии в будущее? Да по той простой причине, что мы хотим сами строить свое будущее, а не пользоваться чужими подсказками да готовыми рецептами!.. А что касается Арвина Павловича и его подручных, ты же знаешь, что можешь приказать своему Оракулу стереть тебе память, самоуничтожиться, и они тогда ничего не смогут выпытать из тебя. Да, в этом случае ты утратишь свою личность, превратившись в дебила, недоумка. А всего через три дня ты погибнешь вместе с ними при землетрясении. Но ты – Наблюдатель, и всегда должен быть готов умереть во имя нашего общего дела, во имя человечества! Подумай же и сделай свой выбор, Наблюдатель!"

И я думаю.

Тысяча и одна смерть

Проклятье! Автобус ушел из-под самого носа. Словно водителя заранее предупредили, что будет тут один тип отчаянно бежать к остановке без пяти шесть, так вот этому бегуну никоим образом нельзя позволить попасть в автобус.

Что ж, этого и следовало ожидать: следующий автобус соизволил прибыть лишь через четверть часа... Дурацкое положение чиновника, уже не первый раз опаздывающего на работу.

А это что за знакомая физиономия? Буйкин... Такое впечатление, будто начинает неотвратимо вступать в действие закон подлости! Наверняка за те десять с гаком лет, что мы с ним не виделись, бывший однокашник не утратил неутолимого любопытства к личной жизни своих знакомых...

- Ты где сейчас пашешь? - (С места в карьер, как и следовало ожидать... Как же его зовут? Саша? Или Андрей?).

- Понятно. - (И чему он так обрадовался?). - В "ящике", значит... Ну, и много там платят?

- Откуда? Так, на кусок хлеба только...

- А чего ж ты тогда там сидишь? Хочешь, наведу тебя, старик, на приличный "джоб"?

- Не могу...

- Что так?

- Начальство не отпустит. Помирать буду - с того света вытащат...

- Сочувствую. - (Опять радуется, подлец!) - "Ящик" - это, конечно, не пень собачий... Ну, а на личном фронте как? Женился?.. Ну и дурак!..

- Извини, я на работу опаздываю...

- Ладно-ладно... Звони, если что...

Проходная. Фу, кажется, сегодня я не опоздал... Хоть свечку Господу Богу ставь... Доска объявлений. Тэ-эк... посмотрим, что там новенького... "Приказ... объявить благодарность с поощрением денежной премией в размере..." Ну, как всегда, это не про нас. Это про молодых, длинноногих, борзых, на ходу режущих подметки и в мгновение ока вяжущих руки матерым рецидивистам... А это что? "Продаются фирменные кроссовки... размер... цена..." Ого! Не по зубам, не но зубам... Да и зачем тебе кроссовки, Тиныч! От инфаркта бегать пока рано, вот прихватит если, не дай, конечно, Бог, или когда сорок стукнет... Ирина, правда, опять упрекать будет... "Что ж ты за отец, если единственному сыну не можешь приличную обувь купить?!"... Ладно. С получки видно будет... Не забыть бы выполнить все ее заказы... Колбасы вареной купить, например...

Или это вчера нужно было? Что-то она вчера говорила насчет колбасы, а что именно - забыл... Ладно, потом звякну ей, уточню...

Кабинет. Громко сказано. Клетушка. Каморка. Зато свой угол. Опять тетя Клава не убирала - ну, сколько можно напоминать ей? Ворчит: ключ, видите ли, у нее в замке заедает. У меня почему-то не заедает... а, черт! И вправду заедает...

А это что такое? Уже успели подбросить работу. "Срочно, Тиныч!"... Могли бы и не писать. У нас все срочно. Так... Большая работа начинается с большого перекура... Вот черт, сигареты забыл купить из-за этого Буйкина! Хотя... Бросать пора. А то все: "С Нового года... с первого числа... с понедельника" а сам не бросаешь, хоть знаешь, что курить и вредно, и дороговато по нынешним временам...

Скрип двери (давно пора бы петли смазать, да все руки не доходят) :

- Тиныч, сигаретки не найдется?

Так, начинается...

- Завязал я с этим грязным делом...

- Ну-ну! Как Марк Твен говаривал - "Бросить курить легко", да?..

Закроюсь-ка я на ключ. Чтобы меньше было отвлекающих факторов... В Школе нас вообще в комнаты со звуконепроницаемыми стенами во время практических занятий сажали... Но Управлению, конечно, не до звукоизоляции.

Итак, имеем мы в пакете грязный мужской пиджак... Или нет. Китель это. Форменный китель железнодорожника... Действительно: "Ренжин Александр Васильевич... Год рождения... Помощник машиниста..." На кителе следы крови. Значит, опять катастрофа. Что-то многовато их в последнее время стало...

Выключим свет, чтобы глаза не закрывать... Сосредоточиться, одну руку - на китель... Вот что не забыть сегодня: молока! А то жена опять пилить будет... Все! Не отвлекаться! Не думать! Смотреть!..

Тесная кабина тепловоза. Набегают ярко освещенные прожекторами рельсы. В углу, в кресле, спит человек. Эго машинист. Рядом - молодой парень в том самом форменном кителе, который сейчас под моей рукой. Он что-то читает, время от времени поглядывая то на приборные щитки, то на дорогу.

Глупый вопрос из подсознания: что же он там читает? Агату Кристи? Ильфа и Петрова? Достоевского? Управление составом, конечно же, передано автопилоту. Банальная фраза: ничто не предвещало беды. Действительно, ничто не предвещает катастрофу. И вдруг... В лучах прожекторов, далеко впереди на рельсах, возникает и стремительно надвигается темная громада... Там же красный горит, красный!.. Надо тормозить! Тормозить надо! Это же цистерна грузового состава! Но Ренжин отрывается от книги слишком поздно.

Дикий визг экстренного торможения разрывает темноту и почти в ту же секунду - сильный удар, от которого рвутся барабанные перепонки, а тепловоз и передние вагоны сплющиваются в огромную рваную гармошку... Огонь. Все горит: вагоны, трава, люди, земля, небо, ночь...

Свет.

Где же сигареты? Тьфу, я ведь забыл их дома... Придется у кого-нибудь клянчить.

- Олег! Закурить дай, а?

- Последняя, Тиныч, а последнюю, говорят, даже вор не бе... Ладно, бери. Что, круто?.. Ну, я имею в виду, ТАМ...

- Работай, работай, Олежка... Какая тебе разница? У тебя свои заботы, у меня - свои...

Каждая затяжка - слаще горного воздуха... Интересно, кто сегодня выиграет: "Спартак" или "Динамо"?

Что там дальше?

Детский носовой платочек с цветочками по краям.

Поехали!

Играю в песочнице. Светит солнце. Губы сами напевают: "Вместе весело шагать но просторам, по просторам..." Кормлю пластмассового мишку песочной кашей. Глупый, почему он не хочет есть?

Сверху голос:

- Девочка, ты не знаешь, в какой квартире живут Слободкины?

Мужчина с солидным лицом и дрожащими руками. В руке чемоданчик-"дипломат".

- Знаю... В сорок первой квартире, на первом этаже, - отвечаю я и машинально натягиваю короткое платьице на свои голые и поцарапанные коленки.

- А ты... не могла бы мне показать, где это? Боюсь, я не смогу найти.

Он почему-то облизывается, глядя на меня в упор. Странный дядька... Смешной какой-то. Вроде бы не жарко, а на лице у него - крупные капли пота...