Зеленая ночь

Вернулся через два года, мать пристроили в школе уборщицей, Кендиль родила седьмого.

Гариб пришел из армии окрепшим, в плечах раздался, но все равно полгода зять не разрешал ему работать. «Пускай отдохнет. За два года ребенку досталось». Ну, а по прошествии полугода собрались всей семьей, подумали и решили, что нечего парню метаться туда-сюда, пусть Джавадово ремесло осваивает. Чем плохо шапки шить? Руки чистые, ноги в тепле, ни излишков у тебя, ни недостатков, спи спокойно. Да и дело хлебное. Слава богу, хватает еще мужчин, которым шапки нужны. Пускай летом и ходят с открытой головой, а зимой снег, мороз — без шапки не обойдешься. Азербайджан есть Азербайджан, не Африка.

Утром Гариб вместе с Джавадом шел в мастерскую, вечером они вместе возвращались домой. Приглядывался, прислушивался, делал, как учил его зять, — успешно постигал науку.

Джавад совсем уж собрался рядом со своей открыть мастерскую для Гариба — по комбинату бытового обслуживания, — но тут нежданно-негаданно вышла большая неприятность. Гюльсум по секрету сообщила дяде, чтоб немедленно приезжал к ней в Баку — случилась беда.

Гюльсум училась на последнем курсе фармацевтического техникума, не сегодня завтра должна была получить диплом, и Джавад не на шутку обеспокоился. Не иначе, экзамены завалила. Еще-то какая может быть беда? Девушка скромная, идет — глаз не подымет, говорит с кем — краснеет как яблоко.

Джавад взял денег — расходы будут — и отправился в Баку.

Вернулся он через два дня сам не свой. Оставил лавку на попечение Гариба, снова отбыл в Баку и оставался там пять дней. На этот раз Джавад приехал вне себя от бешенства. На все вопросы Кендиль отмалчивался, сказал только; «В тихом омуте-то, оказалось, черти водятся».

Спустя недельку-другую как-то вечером сидели они втроем — Малейка с Гарибом и Кендиль. Болтали о том о сем, а потом Кендиль вдруг и говорит: «Вот что, братик, Гюльсум наша — сам видишь — цветок-девушка, зачем на сторону отдавать? Жениться б тебе на ней, и пусть бы жила у отцовского очага».

Малейка согласилась: «Верное твое слово. Мы ведь, сынок, с Джавадом родня, один корень. Так пускай от того корня ветви ветвятся. В тяжелое время дядя Джавад выручил нас с тобой. Кормил, поил. Мы у него кругом в долгу. Да и она сирота безответная, ни отца, ни матери у девочки…»

Если говорить честно, Гарибу и в голову не приходило жениться на Гюльсум. Нравиться она ему нравилась, но чтоб жениться!.. Конечно, если Джавад хочет. Он за Джавада умереть готов, не то что взять замуж его племянницу.

После того как Гариб согласился, настроение у Джавада понемногу стало налаживаться. Через два дня он поставил в мастерской вторую швейную машинку. «Я подумал, зачем нам еще мастерская? Одной хватит. Будем рядышком сидеть да работать».

Но тут случилась новая беда.

Как-то раз, когда подошло время обеда, Джавад встал и потянул за руку Гариба: «Пошли, заправимся!»

Гариб помотал головой: «Подожди, дядя, чего-то паршиво мне…» И положил голову на швейную машинку. Несколько раз простонал и закрыл глаза. В груди резало нестерпимо, будто кто ковырял ножом. Что же это? Бывало, у него последнее время побаливало, давило под ложечкой, но чтоб так… Мокрый весь: лицо, шея, грудь… Левая рука онемела…

Гариб попытался встать. Ноги были как ватные. Снова сел. Боль вроде стала отступать, но сердце будто сорвалось с места. Оно не билось ровными сильными ударами, а трепыхалось, как выброшенная на сушу рыба. Время от времени оно вообще переставало биться, и тогда Гариб широко раскрывал рот, чтоб побольше захватить воздуха…

Джавад с ужасом смотрел на серое лицо парня, покрытое мелкими бисеринками пота.

Не мешкая, он поймал машину, привез шурина домой и послал старшего сынишку к Гюльсум в аптеку. «Она вроде врача, с лекарствами дело имеет, должна знать, какое от чего».

Пришла Гюльсум, покусывая от смущения губы, посмотрела у Гариба язык, горло, оттянула нижние веки. «Я думаю, это печень». И дала какие-то таблетки.

В полночь приступ повторился, под утро — еще. Гариб лежал без сил, есть ничего не мог, только просил пить.

Гюльсум два дня не отходила от его постели. Когда начинался очередной приступ, девушка бледнела не хуже самого Гариба и, не умея помочь, надушенным платочком вытирала ему пот.

Гарибу не нравились таблетки, которые она ему давала, — от таблеток его мутило, — но нравилось, что Гюльсум с ним сидит.

Раз вечером, когда Гюльсум собралась уходить, Гариб, осмелев, коснулся ее руки и негромко сказал: «Не уходи». Гюльсум до полночи просидела возле него, пересказывая индийские фильмы, которые во множестве видела в Баку. Гариб не выпускал ее руки, держал он ее неумело, неловко, словно щупал пульс. Что там было в индийских фильмах, Гариб не вникал, он слушал ее голос, и на его бескровных губах скользила слабая, больная улыбка. След этой улыбки оставался на его лице и тогда, когда он заснул. Пока не начался новый приступ.

Приступы не прекращались. На третий день Гюльсум сказала Джаваду, чтобы позвал хорошего врача.

Джавад никогда не имел дел с врачами. Какой хороший, какой плохой? Положившись на удачу, он пригласил к Гарибу первого же врача, который вышел ему навстречу. Врач был молодой, лет двадцати пяти, но, похоже, знающий, потому что, увидев лекарства, принесенные Гюльсум, улыбнулся и покачал головой. «Выбросьте. Это от дизентерии лекарства, от поноса». Кривыми быстрыми буквами врач стал писать рецепт. Джавад стоял возле него, но, сколько ни старался, не смог разобрать ни одного слова, а потому окончательно убедился, что перед ним настоящий специалист. «Будете давать больному по столовой ложке три раза в день. И вот эти таблетки, — врач протянул второй рецепт. — Болезнь желудочная, а потому необходима строгая диета. Ничего жирного, мясо вареное, протертое. Вообще все в протертом виде. И без соли».

«Протертое… Без соли… Какая же это еда?» Джавад позвал жену, и врач подробно объяснил женщине, какая должна быть диета.

Кендиль кивала, стараясь понять и запомнить, но поняла только одно: от такой еды не то что больной — здоровый ноги протянет.

Джавад проводил доктора до ворот и сунул в кармам его кримпленовых брюк заранее приготовленную десятку. Молодой врач покраснел, как девушка, и смущенно забормотал, что это лишнее, потому что его долг…

Прошла неделя, прошло десять дней. Гарибу становилось все хуже. Приступы не прекращались. Протертая, безвкусная пища, которую со слезами на глазах подавала ему сестра, вызывала у него отвращение. Гариб ничего не ел, с трудом поднимался по нужде.

Молодой врач, похоже, был человек понимающий, но Джаваду почему-то не верилось, что это у Гариба желудок. Уж больно похожи его приступы на те, что случались с его отцом Новрузом, пять лет назад умершим от болезни сердца. Джавад старательно отгонял от себя эту мысль, но она не отставала: все так — и боль, и эта смертельная бледность, и пот ручьями… Каждый день Джавад приводил нового врача. Каждый ставил диагноз, каждый прописывал лекарства. Диагнозы были разные. Один — типун ему на язык! — брякнул, рак, мол, у парня. Но про сердце никто, слава богу, не заикался.

Приступы стали реже, но за месяц лечения Гариб вконец истаял под своим цветастым одеялом, настолько обессилев, что у него уже не было сил протянуть руку и коснуться руки Гюльсум.

Кендиль велела мужу везти Гариба в Баку. Джавад сразу же согласился. «В Баку так в Баку. Слава богу, я пока жив. А для Гариба последней копейки не пожалею».

И тут кто-то сказал Джаваду, что в районе есть еще один врач, доктор Фарач. Он хоть институтов и не кончал, техникум медицинский кончил в молодости, но дело знает получше тех, кто с дипломами. Фарач всякую болезнь понимает: и зуб вырвет, и перелом вправит, и при родах поможет. Случится, он и скотину, и птицу вылечит. Трудолюбивый человек: и косит сам, и траву скирдует, и овечек держит. А годы его немалые. Четыре сына у доктора Фарача, и все с высшим образованием.

Джавад подумал-подумал: «А, терять нечего!» — и привел доктора Фарача к Гарибу.

Этот доктор прежде всего стал расспрашивать Малейку: болел ли сын малярией? Была ли у него корь? Перенес ли скарлатину? Коклюш? Спросил, что больной ест. Узнав, что назначена строгая диета, но есть ее Гариб отказывается, понимающе покивал головой.

Окончив расспросы, доктор Фарач выпил три армудика чаю. Потом большой мозолистой рукой пощупал у Гариба живот, постукал по торчащим, как обруч, ребрам, покачал головой: «Ну, Гарибджан, да отсохнет у меня язык, ты, можно сказать, наполовину уже там. Как свечка таешь. А если человек, как свечка, таять стал, значит, все: отходную читать пора. Ты чего есть-то перестал? Не хочется? Конечно, не хочется: не сладкое, не соленое… А есть надо. А то помрешь. Тебе сколько лет? Двадцать два? Ребенок еще. Ну вот что, Гарибджан, хватит тебе в постели валяться! Вставай и начинай есть. Не встанешь с постели, не примешься за еду, внуками моими клянусь, не выживешь. Ни уколы тебе не помогут, ни лекарства, ни сам господь бог. Организм твой оголодал, истощился, клетки друг дружку поедают. Тебе нужна полноценная, хорошая пища. Зелень. Лук, кинза, укроп, румеск, щавель, — становись на четвереньки да щипли траву, как овца, — это твое лечение. И воздух. Больше гуляй. Если будешь делать, как говорю, и не поправишься через неделю, приди и плюнь мне в лицо».

Джаваду доктор Фарач сказал, что приступы у Гариба пройдут, пугаться их не надо. Это всего-навсего невроз, болезнь не опасная. На воздухе надо больше быть. В саду пусть работает. А вот в мастерской сидеть… Это парню никак не подходит.

Когда доктор Фарач ушел, Гариб попросил каши и, давясь, съел полтарелки.

С этого дня, преодолевая тошноту и отвращение к пище, Гариб начал есть. Дней через пять он, держась за кровать, встал на ноги. Перебирая руками по стене, добрался до двери, вышел на веранду. Взглянул на небо и улыбнулся.

Гариб улыбнулся, а мать и сестра заплакали. У Джавада тоже комок подступил к горлу. С этим комком в горле он вышел на дорогу, по которой гнали отары с летних пастбищ, и купил откормленного барана. Барана он привел во двор к доктору Фарачу, привязал его там под сливой. И, обратившись к жене доктора Фарача, удивленно взиравшей на его действия, сказал так: «Цены нет докторову языку. Сколько в районе докторов, никто помочь не мог, а Фарач одним языком парня на ноги поднял».

Когда он пришел обедать, во дворе блеял баран. Баран, которого он собственноручно привязал под сливой возле дома Фарача, стоял возле веранды и блеял, повернувшись к воротам. Джавад погладил барана по спине: «Кто ж это его привел? Фарач? Надо же! Еще и бескорыстный!»

…Гариб нарочно не открывал глаза. Боялся: если взглянет на мать, та опять заведет разговор про своего директора.

— Ты давеча у сестры не стал есть, — Малейка знала, что сын не спит. — Она тебе целую миску отложила. Разогреть?

У Гариба чуть дрогнули веки.

— Погаси свет, мама, спать хочется…

Но спать не хотелось. Наступила ночь, а Гариб все не мог уснуть. Он смотрел то в одну, то в другую сторону, но в наполненной мраком комнате видел лишь волочащиеся по земле, простреленные дробью заячьи лапы. О чем он только не пытался думать, чтоб выбросить из головы несчастного зайца, не слышать его предсмертного крика. Гариб представлял себе Гюльсум, сидящую совсем-совсем близко, но радости не было, в обессиленном болезнью теле не возникало сладкого трепета.

Гариб перевернулся на бок.

Через большое окно в комнату падал лунный свет. Видны были шелковица, стоявшая перед верандой, и тень, которую она отбрасывала на тропинку. Тихо, ни один листочек не дрогнет. Деревья, отдавшие уже плоды, стояли унылые, грустные…

Гариб подумал, что раненый заяц, наверное, все еще волочит обмякшее тело, пытаясь затаиться в кустах. И никто не придет ему на помощь, никто. А ведь у зайца есть сердце, мозг, должна быть и память. Что-то должно остаться у него в памяти. Что?! Направленный на него черный, блестящий ствол и человек, прищуривший левый глаз?

Зачем Джавад это сделал? Ведь у него же доброе сердце. Гариб слышал, что толстые люди вообще добрые, жалостливые. Джавад толстый. Очень толстый. Доктор Фарач сказал ему, чтобы поменьше ел. «Если так дело пойдет, скоро в шкуру не влезешь. Лопнет. Сердце у тебя салом обросло. А ожиревшее сердце ненадежное. В один прекрасный день умрешь, не приведи господи, семерых детишек осиротишь…» Интересно лечит этот Фарач. На испуг берет. Захочет — в зайца пугливого человека превратит. Опять заяц!.. А может, прав Джавад: все, что есть на земле, предназначено человеку? И каждый из людей имеет право на долю от всего сущего. Каждому по зайцу, каждому по фазану… Нет, если б не Адыширин с Серханом, заповедник давно бы уже опустел.

Сперва прокукарекал один петух, за ним второй, третий. Знают эти петухи свое время. Значит, и у них есть ум. Петушиный ум…

Луны уже не было видно, ушла за дом. Тень шелковицы легла на пол веранды. Когда она доберется до окна, наступит утро.

Тень проделала этот путь, закрыла окно, Гариб все не спал. Глаза щипало, в ушах стоял гул…

2

Ухватившись руками за кузов, напрягая бессильные руки, Гариб кое-как вылез из машины. Постоял, глядя вслед грузовику, окутанному облаком пыли. Взглянул направо. Да, это та дорога, сворачивает к заповеднику. Мальчишкой он тут бывал, собирал с ребятишками съедобную траву. Тогда вроде еще не было заповедника. И казалось, что места эти очень далеки от поселка. Теперь поселок разросся, дома незаметно шагнули к заповеднику, укоротив дорогу. Водители говорят: от крайних домов досюда всего шесть километров.

Тихо, тихо кругом, кажется, кашлянешь — оглохнешь. Кузнечики и те обленились трещать. Глубокая тишина степи, на горизонте сливающейся с небом, настораживала, пугала. Гариб стоял, не решаясь сойти с дороги. Поглядел по сторонам. На обочине что-то клевали жаворонки, невдалеке порхали над степью перепелки, и, словно поняв вдруг, что Гариба гнетет тишина, птицы защебетали, зазвенел жаворонок. Шагах в пяти от Гариба вдруг поднялся турач, стрелой взмыл вверх. Потом еще два…

Гариб не спеша шагал по степи. Сухая трава шелестела под ногами. К брюкам цеплялись головки репья. Он шел, поглядывая по сторонам. Вроде здесь. Да, где-то здесь Джавад подстрелил вчера зайца.

Вон тот арык, они там вчера сидели у арыка. Значит, немножко дальше. Гариб дошел до того места, где трава была заметно примята, и у него стали подкашиваться ноги. Кое-где на траве виднелись клочки сероватой шерсти. Чуть дальше острые когти прочертили глубокую борозду, земля была взрыта, трава выдрана. Кусок заячьего хвостика зацепился за кустик полыни. В пожелтевшей траве разбросаны мелкие окровавленные косточки… Джавад вчера уверял, что все в мире существует для человека. Не поверил он ему, и правильно. Вот, пожалуйста. И волк, и шакал, даже лисица имеет свою законную долю. Кому же из них достался несчастный заяц? Шакалу? Волку? Лисе? Интересно, о чем думал заяц в свой смертный час? Вспоминал человека с прищуренным левым глазом?..

Вчера Гарибу хотелось реветь, кричать, слезы душили его. Сейчас он ощущал только грусть, в душе было покойно и ясно.

Гариб лег на спину, сцепив над головой пальцы. Солнце еще не вылезло из-за камышей, воздух был легкий, прозрачный. Высокое небо словно затянуто голубым шелком. Гариб наслаждался. Глаза отдыхали от опостылевших досок потолка. Справа налево, слева направо… Двадцать две доски. Как раз столько, сколько ему лет. Ему двадцать два, Гюльсум двадцать. Хотел бы он, чтоб тут, в этой тишине, в этой безлюдной степи вдруг оказалась Гюльсум?.. Два месяца, лежа на спине, он смотрел на нее, как на потолок, — снизу вверх. Ни разу не поговорили по душам. А что бы он ей сказал? Гариб вдруг понял, что ему нечего сказать девушке, пусто у него в сердце. Окажись Гюльсум здесь, рядом, он держал бы ее нежную руку, любовался бы золотистыми волосами. Конечно, любовался бы, она красивая. Но говорить с ней? О чем? Начнет рассказывать индийские фильмы… Слушаешь — и засыпаешь.

Совсем рядом чирикнула какая-то птица. Гариб вгляделся, но ничего не увидел. Немного погодя послышался звук, похожий на кудахтанье…

Он встал и, прислушиваясь к этим странным, незнакомым звукам, пошел по тропе к камышам. Он шел по влажной, оседающей под ногами земле. Наконец тропа стала совсем узкой и вдруг оборвалась, уйдя в бесконечную, бескрайнюю голубизну. Гариб замер. Казалось, часть неба, отломившись, упала в камыши, стала озером, и высокий камыш, обступив озеро со всех сторон, держит его, как на огромной ладони, охраняя от бед и напастей.

Бескрайняя гладь озера, усыпанная сверкающими монетками бликов, играла и переливалась под солнцем. От легкого движения ветра монетки то дробились, мельчась, то сливались в более крупные.

Неподалеку от берега виднелись небольшие островки. Там, в редких камышах, муравьями кишели птицы — белые, желтые, зеленые, рябенькие, с хохолками и без хохолков…

Присев на корточки, Гариб с детским любопытством разглядывал птиц. Утята сердито толкали друг друга желтыми плоскими клювиками. Коротконогий белый гусь, чем-то, видимо, недовольный, тяжело взмахивал крыльями. Длинноносые выпи, круто изогнув долгие шеи, дремали, стоя на тонких как палки ногах. Две лысухи не переставая клевались.

— Эй, вы! Не драться! — Гариб схватил комок сухой травы и швырнул в лысух. — Нашли что — делите поровну!

Лысухи угомонились. Гариб, довольный, потер руки и поднялся. «Интересно, чем они кормятся?»

Пройдя камышами, Гариб не пошел по тропинке, а свернул налево. Обогнул заросли тамариска и прямо перед собой увидел сперва сторожевую вышку, потом деревянный домик.

За вышкой торчали из земли несколько саженцев шелковицы. Кругом полно было мусора: птичьи перья, шелуха лука, кости, гнилые помидоры, обрывки бумаги, корки… Над застарелой кучей отбросов жужжали большие зеленые мухи.

Вместо ступенек положены были один на другой два каменных «кубика».

Гариб отворил дверь. В сторожке никого не было, но дверь оказалась незапертой, и Гариб понял, что Серхан и Адыширин где-нибудь тут, поблизости.

Сторожка разделена была на две половины. В одной, полутемной, видимо, помещался склад. Один на другом стояли полные доверху мешки. Чуть в стороне большой бидон для воды. Примус, закопченный медный чайник, высокие резиновые сапоги, лопата, топор, веревка… Поломанные стулья.

В светлой комнате, ближе к окну, стояли две старых железных кровати. Грязные, невесть когда стиранные чехлы на матрацах все были в пятнах. На столе, втиснутом меж кроватями, закопченная керосиновая лампа, посуда… В изголовье кроватей висела старая одежда. Стены увешаны были вырезанными из журналов фотографиями девушек, деревянный пол покрыт был слоем грязи, грязь высохла, побелела, при ходьбе подымалась пыль.

Гарибу захотелось скорей уйти. Туда, в птичий мир, веселый, шумный и пестрый. Он вышел из сторожки и той же тропкой, меж камышами, направился к озеру. Странный звук заставил его остановиться. Там, где тропинка сворачивала, стоял мотоцикл с коляской. Мужчина в серой рубашке, присев на корточки, соскребал грязь с сапог. Услышав шаги, человек вздрогнул и обернулся. Гариб сразу узнал его. Мужчина в серой рубашке был Шаммед, «Шаммед-Лиса», как все, от мала до велика, звали его в районе. Сейчас он, бедняга, совсем не похож был на лису — стоял и растерянно улыбался. Не разобрав поначалу, кто этот человек, словно джинн возникший из камышей, Шаммед-Лиса прижал к груди руку и благочестиво произнес:

— Спаси господи!

Потом вгляделся, и смущенная улыбка соскользнула с его губ.

— Гариб, ты? — Маленькие глазки изумленно вперились в Гариба. — А говорили, при смерти! — Шаммед хмыкнул. — Ну и напугал ты меня! — Он подошел поближе и остановился, беззастенчиво разглядывая Гариба. — На кого же ты похож, а! Беременная баба увидит ночью — скинет!

Но Гариб не слушал его, Шаммед-Лиса это видел; глаза Гариба — казалось, единственное, в чем теплилась его жизнь, — не отрывались от коляски мотоцикла. Сиденье было прикрыто пустым залатанным мешком.

Чего он уставился? Шаммед подошел к мотоциклу и плотнее прикрыл сиденье, со всех сторон подоткнув мешок. Потом взял прислоненную к рулю двустволку и тоже сунул под мешок.

— Чего это тебя по камышам носит? — Шаммед насмешливо взглянул на Гариба. — А? Чего молчишь? Язык отвалился?

Осторожно, двумя пальцами Гариб приподнял мешок. На сиденье лежало несколько уток: остекленевшие коралловые глаза, окровавленные клювы… Вспомнился подбитый заяц, пытавшийся уползти в траву. В ушах прозвучал выстрел, другой… От этого вдруг взорвавшегося грохота у Гариба перехватило дух.

— Ты что, инспектор? — Шаммед-Лиса выдернул у парня из рук мешок и накрыл коляску.

Гариб снова приподнял край мешка, но глядел уже не на уток, а прямо в лицо Шаммеду.

Лиса прищурил голубоватые маленькие глазки.

— Чего балуешься?! Не ребенок ведь. Брось, Гариб! Сказано — брось!

Шаммед рванул мешок из рук Гариба.

— Ишь, хватает! Ты кто есть?! Без тебя найдется кому хватать! Законники, мать вашу! Из Тбилиси, из Еревана полно наезжает, бьют сколько влезет, и им только «пожалуйста»! А тут, понимаешь, подстрелил двух паршивых пичужек, так душу готовы вытрясти! Потому что те с подарками являются! Не знаешь ни черта, а суешься не в свое дело!

Гариб молчал, слушал. Потом, все так же глядя на коляску, негромко произнес:

— Вытаскивай! Клади птицу на землю.

Шаммед удивленно открыл рот. С головы до ног оглядел Гариба, усмехнулся.

— Надо же! — в сторону, словно говорил с кем-то невидимым, пробормотал он. — Мало тут легавых бродит, теперь этот взялся! — И сквозь зубы, пытаясь справиться с душившей его злобой, добавил: — Ты вот что… Не больно-то в камышах околачивайся. Знаешь, сколько тут кабанов. Соблазниться в тебе, конечно, нечем, да только кабан, как в раж войдет, не глядит на упитанность.

Он отвернулся и начал заводить мотоцикл. Гариб встал перед передним колесом, широко расставив ноги.

— А ну, пошел! — заорал Шаммед так, что на шее у него вздулись жилы. — Прочь, чахотка проклятая!

Затарахтел мотор.

Объехать Гариба Шаммед не мог, справа и слева стеной стояли камыши, под ними болото.

Мотоцикл медленно приближался. Переднее колесо коснулось Гариба, въехало ему между ног. Гариб не тронулся с места.

Оглушительный, сумасшедший треск мотора наполнил камыши. Задевая друг друга крыльями, разом вспорхнули птицы.

Гариб стоял как скала, сжимая коленями переднее колесо мотоцикла.

С дергающимися от злости губами Шаммед-Лиса заглянул в его непримиримо блестевшие глаза и слез с мотоцикла. Подошел, взял Гариба под локти и поднял. Гариб подивился его силе. С виду вроде худой, а крепкий, как ремень. Жилы на руках вздулись, того гляди — лопнут.

Гариб ждал, что Лиса швырнет его на землю, но тот осторожно, будто неся стеклянную посудину, сделал шаг в сторону и поставил его сбоку от тропы.