Помоги проекту - поделись книгой:
— Так вы признаёте, что у вас есть сомнения?
— Сомнения? Ха! — она взяла Белый Огонь, лежавший у неё на коленях, и встала, разминая свои длинные ноги, а затем положила меч на стол для совещаний.
Большой зал, в котором раньше заседало городское правление, покинули даже привидения. Её охрана ожидала снаружи. Подобно Кайину, они все пребывали в нетерпении и горячились из-за долгой паузы, наступившей в уже, казалось, почти выигранной войне. В отличие же от Кайина они были солдатами, и воинская дисциплина требовала от них держать свои чувства при себе.
— Рассказать тебе одну историю?
— Правдивую?
— Ты сердишь меня меньше, чем сам думаешь, но всё же больше, чем позволяют правила вежливости. Твоему отцу было бы стыдно за тебя — он был созданием, исполненным глубокого достоинства.
— Эту историю вы хотели поведать мне? О моём отце?
— Я расскажу тебе о Битве в Содрогающейся долине. Твой отец тогда ещё не родился, но один из твоих предков, твой пра-пра-прадед Айям, был там. Это была одна из последних битв между кланами Дуновения и Влаги — и их смертными союзниками. Мы сражались на стороне Белого Пламени против троих его единокровных братьев-предателей, которых эти болваны-смертные почитают. Я была одним из трёх военачальников короля Нуманнина — Нуманнина Осторожного, как его прозвали. Мы схватились с полубогами и армиями смертных, и долгие дни бились бок о бок с великим богом, и силы наши истощились. Ночь почти наступила, и воины мечтали лишь о том, чтобы разбить лагерь прежде, чем на землю опустится тьма. Брат Белого Пламени, Господин Луны, был убит, и луна окрасилась в красный и почти угасла в небесах — боги могли сражаться и без света, но для нас это было намного труднее. Нуманнин, однако, взял с собою провидицу, и она сообщила королю, что под покровом тьмы некто бежит с поля в сопровождении охраны из нескольких сотен смертных воинов.
“Должно быть, это какое-то важное лицо, — сказал Нуманнин. — Один из королей смертных, дезертирующий с поля боя, или, возможно, посланец от людей к богам Ксандоса. Мы дожны схватить его”.
“Ваши солдаты измотаны”, - возразил ему один из военачальников.
Тогда я не смела оспаривать королевскую волю, но всё же была обеспокоена. От моих воинов итак уже потребовали очень много, и следующий день ещё грозил стать самым кровопролитным. Даже свирепейшие из нашего племени нуждаются в отдыхе.
“Что-то в этом кажется мне недобрым знамением, — заговорил третий полководец. — Не отправить ли нам Элементалей полететь туда и поближе взглянуть на этого беглеца? Я чую ловушку”.
“Если никто из моих командиров не берётся исполнить сие для меня, — разгневался Нуманнин, — я возьму отряд и отправлюсь сам!”
Все мы были пристыжены. Как самая молодая и единственная, кто не возразил вслух, я почувствовала, что обязана принять это задание на себя. Я созвала своих верных соратников, Вызывающих Слёзы, мы вскочили в сёдла и выступили. С врагами мы столкнулись на переправе через реку Среброследную, вьющуюся у подножия холмов, кольцом охватывающих огромный заиндевевший луг. Как и говорила провидица: около сотни смертных воинов мчались во весь опор. Они были сильны и хорошо вооружены, но казалось, что единственной их целью было защитить одинокий паланкин, несомый полуголыми рабами. Когда мы окликнули их и предложили сдаться, всадники развернулись и бросились в бой, конечно — другого мы и не ждали: если тот, кого защищают воины, достаточно богат или важен, чтобы обзавестись столь многочисленной охраной, то так просто они его не отдадут. Но несмотря на всю их доблесть и воинское искусство, это были всего лишь смертные, едва ли превосходившие нас числом — и драться с ними для нас было все равно что драться с сильными, но неуклюжими детьми. Когда мы разбили отряд, рабы бросили паланкин и обратились в бегство. Смертный, выбравшийся наружу, был невысок и темноволос. Я не узнала его в лицо, однако что-то в нём всё же казалось знакомым.
“Не причиняйте мне вреда, — взмолился он испуганно. — Отпустите меня, и я сделаю вас всех богачами”.
“Да что ты можешь дать нам? — закричали мои воины, смеясь. — Золото? Скот? Мы — Народ, истинный Народ. Ты не можешь дать нам ничего такого, чего бы мы ещё раньше не дали вам, каменные обезьяны! — глумились они. — Довольно разговоров! Ты нужен нашему королю, так что ты пойдешь с нами”.
И они грубо забросили мужчину на спину лошади, связав ему руки за спиной.
Представ перед королём, пленник заговорил вновь, но хотя в голосе его всё ещё звучала мольба, появились в нём и странные нотки.
“Прошу, о король Нуманнин, Господин кваров, Повелитель Ветров и Мыслей, пожалуйста, отпусти меня и я одарю тебя. Я не желаю навредить ни себе, ни тебе”.
Король холодно улыбнулся — и это испугало меня, хоть я и не знаю, почему — но я почувствовала нечто подобное тому, что ощущаешь, когда громадный камень сдвигается с места и катится вниз по склону. Что-то происходило, но что именно, я не понимала, и ещё мгновение — и этого будет не остановить.
“Тебе нечего предложить мне кроме того, что тебе известно, — отрезал Нуманнин. — А уж это ты выложишь, хочешь сам того или нет. Теперь ты принадлежишь мне. Кто ты и куда направлялся?”
Смертный долго стоял, потупив глаза, как если б он стыдился или был напуган, но когда он поднял взгляд, ни одно из этих чувств не отражалось на его лице: глаза сияли ярко, а улыбка была столь же холодной и жёсткой, как у самого Нуманнина.
“Ну что ж, королёк. Я только надеялся улизнуть отсюда, от этих непрестанных сражений, для которых я не подхожу никоим образом, и вернуться в свой дом на вершине Ксандоса. Но ты помешал мне и стал допрашивать. Ты решил захватить меня в плен. Ну что ж, — мужчина поднял руки. Стражники рядом с ним обнажили мечи, но незнакомец больше не двигался. — Ты хочешь знать моё имя? Слуги мои зовут меня Зосимом, но тебе я больше известен как первый и величайший Ловкач”.
Это действительно был бог собственной персоной в обличье смертного мужа — и он ещё даже не закончил говорить, но уже начал обретать свою настоящую божественную форму. Он вырастал всё больше и больше, глаза его сверкали, а над головой плясали молнии. Я была молода и не так сильна, как теперь — мне невозможно было даже прямо взглянуть на принимающего истинный облик бога, столь ужасен был его вид. И ведь Зосим был одним из наименее воинственных богов!
Мы поймали его удирающим с поля битвы! Но теперь он собирался сражаться, теперь он собирался карать. Кожа его стала чернее воронова крыла, а глаза пылали красным, как горящие уголья. Броня его, красно-голубого металла, нарастала прямо на нём, как мох на камне, пока не покрыла тело с головы до ног. Все мы, приближённые короля, взирали на божество, открыв рты, как пташки, заворожённые змеёй. Он взмахнул одной рукой — и в ней возник огненный хлыст; протянул другую — и в ней оказался хрустальный жезл. И тогда он начал наносить удар за ударом — и даже песнь, что он пел, была жуткой.
Ты никогда не видел бога, Кайин. Божество в боевом облачении — самое кошмарное, что только можно себе вообразить. Надеюсь, моя долгая жизнь окончится прежде, чем я вновь увижу что-либо подобное. На самом деле в случае с божеством, подобным Ловкачу, хозяину причуд и загадок, именно внешность отчасти делала его столь пугающим — наш собственный ужас придавал ему величия. Но не пойми меня превратно — сила Зосима была более чем настоящей.
Одни говорят, что боги слеплены из того же теста, что и мы — что изначально они вышли из тех же, что и мы, семени и праха, но отличие их было в том, чем они могли становиться и чем были способны управлять. Другие утверждают, что боги — суть совершенно иные создания. Я не знаю, Кайин. Я лишь солдат, и хоть я стара, боги состарились куда раньше, чем я пришла в этот мир. Но если даже они и приходятся нам братьями, или праотцами, или предшественниками, никогда не совершай этой ошибки: не думай, будто бы они похожи на нас, ибо это не так.
Король Нуманнин был убит одним из первых, разрубленный гудящим оружием Ловкача пополам, как полено, расколотое для растопки очага. Двое других полководцев погибли, защищая его, как погибло и множество их солдат — и умирая, они вопили, словно самые зелёные новобранцы смертных. Если бы собственная охрана Ловкача не сбежала, подвывая от ужаса, когда он принял свой истинный вид, они могли бы уничтожить половину нашей армии — так страшен был урон, нанесёный разгневанным божеством.
Но бог сказал правду: он не любил воевать. Когда первый порыв ярости угас, Ловкач отвернулся и зашагал прочь, сжимаясь, как кусок пергамента в пламени свечи, пока не осталась лишь его смертная оболочка-маска. Никто из выживших и не двинулся в его сторону — я сомневаюсь даже, что кому-нибудь это вообще пришло в голову. В первые же мгновения меня сбил с ног случайный удар божественной руки в латной перчатке, я пролетела через всё поле, а щит мой был расколот на пылающие куски хлыстом Ловкача. Я лежала без чувств очень долго, и очнулась лишь тогда, когда твой пра-пра-пра-дед Айям нёс меня обратно к моему войску.
Он служил ординарцем у одного из других полководцев и был ранен, защищая своего господина. Айям был верным воином и, наверное, пошёл за мной потому, что чувствовал, будто подвёл своего командира и своего короля.
Как бы то ни было, мы стали друзьями, а спустя время — и больше, чем друзьями, но мы никогда не говорили о той ночи, в которую встретились. Она легла на нашу память, перечеркнув её, словно шрам от ужасного ожога.
Ясаммез смолкла, и будто бы собралась произнести что-то ещё, но время шло, а она продолжала молчать.
— Так почему вы рассказали мне эту историю? — наконец решился спросить Кайин. — Должен ли я извлечь некий урок из преданности моего прадеда?
Она медленно подняла на него взгляд, словно уже успела забыть о его присутствии.
— Нет, нет. Ты спросил меня, почему я не уничтожила смертных, прежде поклявшись в этом перед всем миром. Мой возлюбленный слуга Джаир погиб, и Стеклянный договор обратился в ничто, как я и опасалась. И я разрушу замок смертных, разберу по камушку, если придётся, чтобы получить то, что мне нужно. Но это вовсе не значит, что я буду действовать с поспешностью — пусть и вопреки твоему нетерпению… и даже своему.
Кайин чуть подался вперед, готовый слушать.
— Ибо то, что спит и мучается своим тяжким сном под этим замком, есть бог, глупое ты дитя. Он также и мой отец, но это важно лишь для меня, — лицо Ясаммез было бледно и страшно, как небо в ожидании грозы. — Ты разве так ничего и не понял из той истории, что я рассказала тебе? Боги не такие, как мы — они превосходят нас так же, как мы превосходим божьих коровок, копошащихся на листе. Только дурак спешит потревожить то, что не в силах понять и чем управлять неспособен. Теперь ты понимаешь меня? Это будет предсмертная песня нашего народа. И я хочу быть уверена, что как бы она ни завершилась, это будет та мелодия, которую мы выберем сами.
Кайин склонил голову. Мгновение спустя то же самое сделала и Ясаммез. Чужак, случайно заглянувший сюда, решил бы, что это молятся двое смертных.
— Вы действительно собираетесь надеть на встречу с принцем именно это, ваше высочество? — неодобрительно спросил Фейвал. Ему страшно нравилась его новая роль — даже чересчур, как думала Бриони: он придирался к её внешнему виду по каждой мелочи, больше, чем тётушка Мероланна, Роза и Мойна вместе взятые.
— Да ты, ваше высочество, верно, шутишь, — пожурила её Ивгения. — Почему же ты мне ничего не сказала? Он и правда придет сюда — принц Энеас?
Бриони не могла не улыбнуться, наблюдая за реакцией девушки. Энеас был всего только сыном короля, таким же, как и собственные братья Бриони — хотя, надо заметить, являлся он принцем намного более пышного двора гораздо более могущественной страны, но казалось, каждая женщина в Бродхолле боготворит его.
— Да, он придёт, — принцесса обернулась к другим девушкам. — И не вздумайте глазеть на него, когда он будет здесь, ясно вам? Продолжайте вышивать, — только произнеся это, Бриони тут же пожалела о сказанном: сегодня впервые за много дней с тех пор, как жуткая смерть настигла малышку Талию, они хоть к чему-то проявили интерес. — Ну, или хотя бы сделайте вид, пожалуйста. Иначе вы его отпугнёте.
Она смутно подозревала, что Энеас, как и её брат Баррик, не любит, когда перед ним лебезят, разве что, может, у него на то совсем иные причины.
Вошедший принц явил собою образец похвального отсутствия показной пышности: без телохранителей и свиты, в одежде, какую при дворе в Тессисе могли бы назвать исключительно неформальной — простые, хотя чистые и добротно сшитые камзол и дублет, модные нынче широкие мешковатые бриджи до колен, дорожный плащ, испачканный в дороге, и широкополая плоская шляпа, которая тоже выглядела так, будто долгое время её трепала непогода.
Бриони заметила, что Фейвал впечатлён тем, как хорош собою принц, но и разочарован — тем, как просто он одет.
— У него гардеробные, должно быть, размером с Оскасл, — прошептал молодой актёр ей на ухо, — и всё же совершенно очевидно, что он в них никогда не заглядывает.
“Похоже, Энеас единственный человек во всём королевском дворе, не влюблённый в своё отражение”, - подумала принцесса.
Всё в сочетании придавало Энеасу в глазах Бриони вид деловой и привлекательный — насколько она вообще давала себе труд об этом задуматься: он представлялся человеком, облачившимся в чистый и опрятный костюм для визита к даме, но которого, однако, ждали и другие дела — так что к прочей одежде добавились повседневные плащ и шляпа.
— Принцесса Бриони, — принц поклонился, — как и остальные, я пришёл в ужас, когда узнал о том, что произошло с вами здесь, в самом сердце отцовского королевства.
— По счастливой случайности, принц Энеас, со мной ничего не случилось, — мягко ответила она. — Однако к бедной Талии, моей горничной, удача повернулась другой стороной.
Принц очаровательно покраснел.
— Конечно, — согласился он. — Простите, я могу лишь предполагать, как горько будет её семье получить это известие. Для всех нас это был кошмарный день.
Бриони кивнула. Энеас снял шляпу, открыв тёмные, цвета сушёной гвоздики волосы — довольно ухоженные, хотя и заметно было, что расчёска их давно не касалась.
— Пожалуйста, присаживайтесь, ваше высочество, — девушка указала на сиденье с подушкой. — Вы, конечно, знакомы с леди Ивгенией и-Дорсос, дочерью виконта Териона.
Принц с серьёзным видом кивнул девушке.
— Конечно, — ответил он, но Бриони усомнилась, что принц помнит виконтессу, даже несмотря на то, что Ивгения была весьма хороша собой.
Принц Энеас был известен тем, что старался проводить при дворе как можно меньше времени — тем примечательнее был его сегодняшний визит и тем больше он льстил Бриони.
— Как ваши дела, принцесса — я имею в виду, на самом деле? — спросил принц, когда они уселись. — Не могу и сказать, как больно мне было слышать об этом ужасном убийстве. Только подумать, что кто-то мог почувствовать себя вправе совершить такое в нашем собственном доме!
Бриони уже давно уверилась, что дворец Бродхолл немногим безопаснее змеиного гнезда, но усомниться в искренности Энеаса было сложно. Что там Финн говорил о нём, когда они только прибыли в Сиан, сто лет назад? “Он терпелив. Ещё о нём отзываются как о хорошем человеке, добродетельном и храбром. Конечно, так говорят обо всех принцах, пусть даже на деле они оказываются чудовищами…” Бриони подумалось, что она, к своему сожалению, повстречала уже достаточно чудовищ, чтобы судить о людях, и ей казалось невозможным, чтобы этот юноша когда-нибудь стал одним из них. Он действительно был довольно обаятелен, а его визит в покои Бриони несомненно вызовет жгучую зависть у всех остальных женщин Бродхолла — и юных, и старых.
— Я чувствую себя настолько хорошо, насколько можно было бы ожидать, — произнесла она. — Мой трон захвачен врагом, который пытался убить меня — почему мне и пришлось бежать, — и убил моего брата Кендрика, — правда ли последнее, она не знала наверняка, да и Шасо, вроде, в этом сомневался, но сейчас Бриони не свидетельствовала истину пред всеведущими божествами в храме, а пыталась привлечь на свою сторону могущественного союзника. — И теперь он пытается достать меня и здесь, чтобы всё же убить — как я подозреваю.
— Нет! — это был возглас потрясения и отвращения, а не отрицания. — В самом деле? Вы думаете, Толли осмелились бы совершить нечто нечто столь глупое здесь, прямо под носом у короля?
“Королевский нос сейчас повёрнут в другую сторону”, - подумала Бриони, но вслух не сказала.
Жизнь с труппой Мейквелла — теми ещё похабщиками — не прибавила ей подобаюшего принцессе очарования, зато она стала куда как искуснее в актёрстве.
— Я могу лишь сказать, что некоторое время жила здесь в безопасности, но всего день спустя после прибытия посланника Толли кто-то попытался отравить меня.
Энеас сжал свои широкие, с крупными костяшками ладони в кулаки, встал и принялся мерять шагами комнату. Девушки тут же впились в него глазами — благо принц повернулся к ним спиной и стало можно глазеть сколько угодно.
— Прежде всего, теперь вы будете получать все блюда с королевского стола, принцесса, — постановил он. — Таким образом вы сможете пользоваться услугами личных пробователей моего отца. Когда вы будете есть не с нами, еду вам будет приносить один из моих собственных слуг, чтобы мы были уверены, что она осталась безвредной, — он немного помолчал, раздумывая. — Кроме того, если это не заденет вас, я оставлю несколько своих людей охранять ваши покои. Я снова должен уехать и не смогу лично следить за вашей безопасностью, но капитан моей стражи обеспечит вам бдительную охрану как во дворце, так и вне его. И последнее: я прикажу Эразмиусу Джино — надёжному человеку, которому я доверяю, — следить за вашим благополучием постоянно — в особенности, когда меня нет при дворе.
Бриони не была уверена, что ей нравится его последнее предложение (под острым взглядом лорда Джино она чувствовала себя крайне неуютно), но у неё хватало ума не спорить с этим влиятельным и великодушным молодым человеком, когда он пытался помочь ей. Однако при упоминании капитана стражи сердце уколола печаль: она не смогла не вспомнить Ферраса Вансена — который, если верить всем доступным ей источникам, исчез вместе с её братом Барриком после разгромного поражения на Колкановом поле. Признаться, принцесса почувствовала неясное смущение, как будто она позволила этому красавцу-принцу ухаживать за ней, а не просто принимала его помошь и защиту — и как будто бы она обещала что-то Вансену, хотя на самом деле ничего такого Бриони не делала. Сама эта мысль казалась ей глупостью.
И всё же боль ушла нескоро, и девушка надолго погрузилась в молчание, чем, наконец, даже озадачила Энеаса. Пытаясь спасти положение, Ивгения заговорила:
— Куда вы поедете на этот раз, принц Энеас, если мне позволено будет спросить? Весь двор скучает по вам, когда вы в отъезде.
Он поморщился, но Бриони подумалось, что его гримаса относилась больше не к вопросу Ивгении, а к мысли, что люди судачат о нём.
— Я должен вновь отправляться на юг. Маркграф Акионский осаждён с юга ксиссцами, и я поведу своих Храмовых Псов — вместе с остальной армией мы посланы прорвать осаду.
— А затем вы освободите и сам Иеросоль, ваше королевское высочество? — спросила виконтесса.
Он покачал головой.
— Я боюсь, Иеросоль пал, моя леди. Говорят, что только внутренние стены всё ещё держатся — и что даже Лудис Дракава бежал оттуда.
— Что?! — Бриони чуть не упала со стула. — Я ничего не слышала об этом. Нет ли новостей о моём отце, короле Олине?
— Простите, принцесса, но мне ничего не известно. Не думаю, что даже такой варвар, как ксисский автарк, причинит ему вред, но я не верю также, что иеросольцы вообще отдадут его Сулепису. Не забывайте, что они ещё не сдали свой город и могут продержаться довольно долго. Какой-нибудь благородный муж занял место Дракавы, как я полагаю. И всё же, хотел бы я принести вам более счастливые вести.
Бриони почувствовала, как глаза наполняют жгучие слёзы. В обычной ситуации она старалась сдержать их — но не сейчас.
— О, боги, уберегите моего бедного дорогого отца! Я так по нему скучаю!
Фейвал склонился к ней с платком.
— Ваше высочество, ваша пудра! Она сейчас потечёт, как свежая краска под дождём!
— Простите меня, леди! — Энеас выглядел огорчённым. — Пожалуйста, не принимайте так близко к сердцу всё, что я наговорил о вашем отце или Иеросоле! Государство в состоянии войны и ничего нельзя сказать наверняка. Возможно, Лудис, желая сохранить столь ценного для обмена заложника, как ваш отец, при побеге забрал его с собой.
Бриони шмыгнула носом и издала вымученный смешок.
— Едва ли мысль о том, что отчаянно драпающий Лудис Дракава тащит моего отца с собой через всё поле битвы, способна поднять мне настроение, принц Энеас.
Молодой человек ещё больше растерялся.
— О, клянусь честью богов, я действительно, Бриони — то есть принцесса, — я и сам уже не рад, что вообще заговорил об этом…
Но принцесса не собиралась шантажировать его вечно.
— Пожалуйста, принц Энеас, не беспокойтесь так. Вы желали мне только добра, — а уже так много тех, кого я считала друзьями, меня предали, — что я могу лишь благодарить вас за то, что вы сказали мне правду. Теперь же, прошу, не позволяйте мне дольше занимать ваше время. У вас ещё столько дел. Благодарю вас за всё.
Когда слегка сконфуженный Энеас удалился, Бриони вытерла глаза, жестом отсылая от себя и Ивгению с её утешениями, и Фейвала с его попытками поправить ей макияж. Сказавшись утомлённой и расстроенной, она выставила обоих, хотя они просто умирали от желания обсудить с ней принца.
Бриони страдала вовсе не так сильно, как старалась показать. Конечно, ей было жаль отца, и конечно, она боялась за него, но это продолжалось месяцами — и почувствовать больший ужас, сильнее страдать от собственной слабости и беспомощности девушка уже не могла. Так что вместо этого она строила планы преодоления той самой беспомощности — и теперь начала воплощать их в жизнь.
Глава 8 Сокол и коршун
Пиннимон Вэш тщательно отёр кончик пера о промокательную бумагу и вывел петельку буквы “бре”. И снова вытер перо, прежде чем начать другую букву. Аккуратность в письме была ему важнее скорости.
Первый министр Ксанда делал запись в своём календаре.
Кое-кто из других знатных юношей, отпрысков семейств по меньшей мере столь же старинных, сколь и род самого Вэша, насмехался над ним за то, что большую часть молодых лет он прокорпел над буквами. Какой же истинный сын пустыни, в чьих жилах кипит ярко-красная кровь, предпочёл бы часами сидеть, скрестив ноги, — сперва затачивая перья, смешивая чернила и подготавливая пергамент, а затем выводя на листах закорючки слов? Пусть бы даже слова эти повествовали о деяниях, достойных мужчины, как, например, битва, — это ведь далеко не то же самое, что сражаться самому; да и к тому же упражнения в каллиграфии, которым юный Пиниммон отдавал так много времени, чаще всего сводились к переписыванию домашних счётных книг.
Не то чтобы Вэш не умел ездить верхом или стрелять из лука. Он всегда проделывал это достаточно хорошо, чтобы не быть осмеянным, никогда не оказываясь на праздничных играх в числе лучших, — но не оказываясь и среди худших, никогда не ударяя лицом в грязь. Так и получилось, что в то время, как его сверстники прозябали в средних чинах в армии или вынужденно били баклуши в семейных особняках, Вэш поднимался по карьерной лестнице в тени одного автарка за другим: как писец, потом счетовод, чиновник — пока не достиг той высокопоставленной должности, которую занимал и поныне, будучи вторым по влиятельности человеком в самой могущественной империи мира.
На деле же это, однако, означало лишь то, что он был секретарём опаснейшего в мире безумца.
Вэш закончил страницу и вздохнул. Да, за долгие дни на борту корабля он успел завершить неоконченную работу, разобрать различные политические и экономические вопросы и ответить на залежавшиеся письма, но даже навёрстывание дел привело Вэша в уныние: выходило так, будто он готовится к смерти, пересчитывая имущество и составляя завещание. Вот уже много месяцев министр чувствовал себя всё более неуютно рядом со своим повелителем, а с тех пор, как сбежала та храмовая девчонка, которую Сулепис по какой-то нелепой прихоти выбрал в качестве сто седьмой невесты, дела пошли ещё хуже. Автарк, казалось, всё более погружался в какой-то свой мир, о существовании которого другие люди, вроде первого министра, могли только догадываться, но куда не могли войти: Сулепис изрекал какие-то бессвязные фразы о странных вещах, часто религиозных, совершал раз за разом какие-то действия, подобные этому вот морскому путешествию, не давая себе труда объяснить их смысл — а даже если бы и дал, то вряд ли кто-то смог бы этот смысл постичь.
И всё же, что было поделать? Многие из предыдущих автарков Ксиса были слегка не в своем уме, по крайней мере по сравнению с обычными людьми. Начинали сказываться поколения близкородственных союзов, не говоря уж о том, что даже сильнейшие и разумнейшие мужи не всегда могли справиться с искушениями абсолютной власти. Слова одного чиновника, пережившего правление Васписа Тёмного, — о том, что быть приближённым к автарку так же опасно, как спать рядом с голодным львом, — вошли в поговорку. Но Сулепис, казалось, отличался даже от самых свирепых своих предшественников. Всё в действиях автарка говорило о грандиозности его замыслов, но уразуметь значение этих действий было решительно невозможно.
Вэш хлопнул в ладоши и встал, позволяя утреннему халату соскользнуть со старого дряхлого тела. Юные слуги поспешили к нему, чтобы одеть: на миленьких личиках было написано крайнее сосредоточение, будто бы тот, к кому они собирались прикоснуться, являл собою величайшее сокровище. В каком-то смысле так оно и было, ибо власть первого министра включала право убить слуг, если они поранят его или вызовут неудовольствие. Не то чтобы Вэш и вправду когда-нибудь убил кого-то, кто его рассердил. Это было не в его привычках. Лет десять тому назад он даже нарочно стал повсюду искать мальчиков с характером, слуг, которые бы дразнили его, а то и притворялись иногда непослушными — умных, шаловливых, обольстительных мальчиков. Но когда ему перевалило за восемьдесят, Вэш стал куда как менее терпелив. Ему надоело прежде развлекающее, а ныне изматывающее занятие — муштровать подобных слуг. Теперь он задавал каждому новому рабу всего по два-три удара плетью для острастки, и если они не выказывали молчаливого смирения, каковое министр теперь предпочитал в рабах, — просто передавал их кому-нибудь вроде Пангиссира или нынешнего регента автарка в Ксисе, Музирена Чаха — кому-нибудь, кто обожал ломать непокорных и не испытывал раскаяния, причиняя боль.
Поделиться книгой: