Вилья на час

— А теперь подпрыгни!

Я вновь безропотно подчинилась. Но выполнила команду лишь наполовину — подпрыгнула, но не опустилась на землю.

— А теперь маши крыльями! — закричал Альберт. — И полетишь! Вилья, ты полетишь! Наконец-то!

Я передернула плечами, и ночной воздух заколыхался перед глазами, словно у пьяной. Альберт точно уменьшился и стоял, раскинув руки, с задранной головой. Он смотрел на меня. И я испугалась. Задрожала еще сильнее и упала ему на руки.

— У тебя есть всего час. Час, чтобы научиться летать и полететь туда, куда зовет тебя сердце. Час, не теряй его, моя Вилья! Моя Виктория! Не становись моим поражением. Первым и смертельным. Я не переживу неудачу!

Он держал меня за плечи и заглядывал в глаза — и впервые я увидела в них чистую детскую мольбу. Я их не узнавала — из серых они вдруг стали бирюзовыми. Я видела в них небо — чистое солнечное небо, но вот его заволокло облаками, и я поняла, что Альберт плачет.

— Не плачь, — сказала я и коснулась пальцем слезинки, замеревшей на колючей щеке.

Она перекатилась на кончик моего ногтя, покатилась вниз по указательному пальцу и, очутившись в ладони, начала расти, как мыльный пузырь. И когда перестала помещаться в моей руке, поднялась с нее и зависла между мной и Альбертом. Его я уже не видела, зато видела себя, будто в зеркале — себя и крылья. Огромные белые крылья дрожали у меня за спиной. Я ахнула, и зеркальный пузырь лопнул, обдав меня морем брызг, от которых защипало глаза. Теперь я тоже плакала, но Альберт не протянул мне руки.

— Это лишь на час. На один час, Виктория! — кричал он звенящим от едва сдерживаемых рыданий голосом. — Лети! Лети туда, где тебя ждут. Это твой единственный шанс. Как и мой. Если ты пропустишь его, то просто пожалеешь. Я же умру, потому что отдал за твои крылья жизнь. Лети, Вилья! Лети!

— Куда?

Мне хотелось рассмеяться. Спросить, чем и когда он успел меня опоить. Где-то маковое поле, на котором мне суждено уснуть вечным сном? Или где обещанное «битлами» клубничное, на котором меня ждет вечная радость? Крылья? Какая глупость… И я сумела, сумела рассмеяться! Звонко! И мой смех перекрыл рыдания Альберта! Тогда он схватил меня за плечи и затряс, будто желал вытрясти из меня душу. Куда там, она давно была в пятках. Оттуда ей выхода не было.

— Неблагодарная! Какая же ты неблагодарная! Неблагодарная су…

И он действительно произнес это слово и тут же получил от меня хорошую затрещину. Я прекратила смеяться и потерла руку. У него щетина, что наждачка. Спины мне мало, теперь еще рука! Я потерла ее о бедро и наткнулась на длинное перо павлина-альбиноса. Что это? Я извернулась, чтобы заглянуть под руку и, вывернувшись обратно, с ужасом уставилась на Альберта, а он, оберегая лицо от моих шальных пальцев, схватил меня за запястья.

— Это правда! Поверь в это хотя бы на час. А больше часа у тебя все равно нет. Лети!

— Куда?

— На небо. Только на третье! Выше некуда. Да смотри, не утони в облаках, постарайся доплыть до берега живой. А потом закрой глаза, чтобы солнце не выжгло их, а затем… Прости, я не знаю, какой дать тебе совет. Я сам никогда там не был. Туда можно долететь лишь на этих вот крыльях.

Он выпустил мои руки и хотел оттолкнуть, но я вцепилась в лацканы его пиджака. Хорошо, он не застегнул его — иначе б я вырвала пуговицу с корнем.

— Говори со мной нормально! Куда ты меня посылаешь? Зачем?

— Сюрприз! — улыбнулся он и выскользнул из моих пальцев, оставив в них пиджак, которым я тут же запустила ему в лицо.

Альберт поймал его и улыбнулся еще шире:

— Сказал же, что ты неблагодарная… — но заканчивать фразу не стал. — Лети! Я подожду тебя здесь и, быть может, получу свое спасибо от неблагодарной…

Он расхохотался дико, безумно — заголосил на всю округу, словно раненый зверь, и бросился прочь, оставив меня одну в ледяной ночи. Окрыленную. Крыльями и страхом. Если это сон, то дайте мне проснуться. А если это смерть на дне озера, то дайте уже умереть. А если это… Нет, это не может быть правдой. Правда тянет к земле, а не поднимает от нее.

Я повела плечами. Они болели, как после многочасовой тренировки. Я принялась их разминать. Вверх-вниз. Вперед-назад. По кругу… И… вновь потеряла под ногами опору. Меня несло вверх с безумной скоростью. В ушах свистело. Но вот я зависла высоко над озером, которое стало меньше копейки. Крылья едва двигались, и я начала падать. Озеро стало равно блюдцу, тарелке, блюду… Нет! Я колошматила руками воздух и все равно продолжала падать. Нет! Нет! Нет!

И, отчаявшись, я раскинула руки, и тут же неведомая сила подхватила меня, и все замелькало в обратном направлении. Тарелка, блюдце, копейка, крошка и все… Озеро исчезло, землю заволокло туманом. С каждой секундой он становился все плотнее и плотнее. Налипал на лицо, как сахарная вата. Забивал глаза, уши, ноздри. Стало нечем дышать. Откроешь рот — только больше заглотишь этой гадости — и так она расплавленным сыром тянется от зуба к зубу. Я барахталась, как муха в варенье, намертво завязая в облаках. Крылья не двигались, пальцы не шевелились, шнурки развязались, и я оставила в облаке сначала одну, а затем другую кроссовку. Туман не позволял открыть глаз, я продиралась на ощупь — босыми ногами стало легче отталкиваться. Я скрючила пальцы, как обозлившаяся кошка, и принялась рвать облако и швырять липкие комки назад через голову, продираясь вперед лилипутскими шагами, и в итоге дорвала облако до конца.

Но передохнула лишь секунду — меня подхватило другое, не такое плотное и более влажное — в нем я могла уже плыть. Пытаться плыть. Мокрые крылья тянули вниз, и я почти провалилась обратно в вязкую вату, но в последний момент сумела оттолкнуться и вскинуть руку, а за ней и крыло — одно, второе, раз, два, вперед и только вперед, пока не уткнулась в песок. Горячий, обжигающий, но не вязкий. Хотела открыть глаза, но вспомнила предостережение Альберта. Солнце! Я не взгляну на тебя. Я не моргну, пусть пот и разъедает глаза. Я поскачу, едва касаясь подушечками пальцев раскаленной сковородки — ведь танцуют же на углях. Танцуют…

И вот боли больше нет. Перья просохли, и крылья заработали. Вверх, вверх, вверх… Дальше, все дальше и дальше от душного раскаленного воздуха. Навстречу ветру. Безумному, ледяному, но такому могучему, что и крылья не нужны

— теперь только бы не разбиться, когда ветер выпустит меня из своих объятий… Но он не швырнул меня, а осторожно опустил на траву лицом вниз, чтобы не покалечить крылья. И я еще долго лежала так, чувствуя забирающиеся в нос травинки. Боялась открыть глаза, не зная, что увижу перед собой. Трава ли это?

Трава. Зеленая, сочная, а там дальше — озеро… Переливается на солнце. Утро. Как же быстро закончилась ночь.

Глава XI

— Альберт! — крикнула я, продолжая глядеть на озеро.

А в ответ тишина. Я позвала снова, не желая верить, что он бросил меня на рассвете. Плащ был с ним. Мог бы закутаться в него и спрятаться в тени деревьев. Бросать меня одну там, где бродят злые дядьки с овчарками — форменное свинство, но от сумасшедших особой порядочности ждать не приходится. Чем он умудрился меня напоить, что я уснула на берегу да еще насмотрелась во сне такого бреда, что врагу не пожелаешь. И на каком, интересно, моменте кончилась реальность и начался кошмар? И чего я не помню? Мы действительно купались?

Я ощупала себя. Даже волосы сухие. Правда, спутанные, так и спала ведь не на подушке! А кроссовки — я пошевелила пальцами — их нет. Дурацкая шутка! Ну, а что от дурака ждать?!

Я провела языком по зубам — какую дрянь мы… Вернее, я сожрала?! Потерла передние зубы пальцами. Вроде отошло. Поднялась, отряхнулась и решила взглянуть на свое отражение. Хоть удостоверюсь, что лицо не грязное — а то распугаю всех старичков в гостинице.

Спина от сна на твердой земле ныла. Безумно. Я нагнулась к воде и отшатнулась, бормоча что-то нечленораздельное на смеси русского с английским. Над плечами вздымались треугольники крыльев.

— Альберт! — закричала я в ужасе и обернулась.

Но тут же зажмурилась и спрятала глаза в траву, которая из зеленой стала превращаться в золотую. В золотую дорожку, на которую я ступила босыми ногами, так и не подняв головы. И даже не подумав, куда и зачем иду.

— Вика!

Я замерла, подняла глаза и ахнула:

— Мама!

Я продолжала спать. Отсюда и крылья. Только в извечный кошмар затесался еще и кошмар наяву в лице Альберта. Мама, как живая, стояла передо мной:

— Вика!

— Мама!

Вика! Мама! Так и повторяли мы, не делая друг к другу и шага. Ноги окаменели. Как и все внутри. Я не позволяла себе поверить в реальность видения. Я сплю. Сплю. Или нахожусь под наркотиками. Какая разница? Все, как обычно: мама в любимом темном платье с золотыми крапинками, в котором я положила ее в гроб, раскинув руки, выходит ко мне из яркого белого облака. Выходит… И я тяну к ней руки и не могу дотянуться. Тяну и просыпаюсь в слезах. Сейчас глаза тоже влажные, но я не просыпаюсь. Минуту, две, пять… Продолжаю тянуть руки. К маме. К ней. К живой. Пусть только во сне, но живой.

Не смею смахнуть слезы, которые уже градом катятся по щекам. Пусть этот сон не кончается. Пусть я вечность буду стоять здесь с протянутыми руками. И моя надежда коснуться мамы не будет никогда разрушена звуком будильника.

— Вика! Подойди же ко мне, доченька!

Ноги из каменных становятся ватными, но я делаю шаг. Один. Мама делает два. Я

— три. Мама — пять. И вот я уже бегу и падаю ей на грудь, не видя за слезами золотых вкраплений на материи платья. Мама вытирает мне глаза ладонью — теплой, живой, немного шершавой, как обычно. Я пытаюсь что-то сказать, но только гласные звуки срываются с губ, в основном звук «А».

Мама целует меня в лоб, щеки, губы, а я влажными глазами ищу на ее лице следы белил, скрывших в день похорон последствия аварии — их нет, одни морщинки — все до единой и плюс еще одна — та, что появилась, когда я в то последнее утро шарахнула дверью.

— Прости меня, прости, — наконец произнесла я первое слово и добавила к нему самое первое: — Мама! Мамочка…

И снова ткнулась носом ей в плечо. Мягкое, не то, что эта ледяная подушка.

— За что ты просишь прощение? — спросила она с той же улыбкой, с какой просила показать рисунки из детского сада.

Я покачала головой и хотела спрятать глаза, но испугалась, что мама исчезнет. Уже навсегда.

— Я не помню, мама. Не помню. Но ты обиделась. Я знаю.

— А я помню, — мама провела рукой по моим волосам. — Только не скажу. Но я тебя простила. Как ты закрыла дверь, так сразу и простила.

— Мама… — Я крепче обхватила ее за шею. — Мамочка, спасибо! Мамочка, как же я тебя люблю. Как мне без тебя плохо. Мама, я не хочу, не хочу…

— Ты должна, — мама отстранила меня и взглянула слишком строго, будто ругала за не сделанную домашку. — Ты столько всего еще должна сделать. Только об одном прошу — не принимай его обратно.

Я на целую секунду впала в ступор, решив, что мама говорит про Альберта. Нет, конечно же, это Димка. Она просто не знает…

— Мам, Лена ведь бе…

— Уже нет, — перебила меня мама, беря за руку. — Он уже ангелочек. Ему будет здесь лучше. Не принимай Диму обратно.

— Ты что, мам! — В жизни я бы отскочила и возмущенно замахала руками, но сейчас я боялась потерять мамины пальцы. Потерять навсегда после трех лет. — Никогда! Я уже забыла Димку и не буду больше плакать, обещаю. Мам, как ты здесь?

— Хорошо, — улыбнулась она. — Жду тебя. И буду ждать еще очень долго. Не торопись, — и тут же добавила: — Кто мог подумать, что я увижу тебя.

— Я тоже не могла подумать.

Я пошевелила плечами, и мама заулыбалась, глядя на дрожащие за моей спиной крылья.

— Как у ангела, — прошептала она.

— Нет, мама, как у Вильи. У девушки, которая при жизни очень любила танцевать.

— При жизни? — мамин голос дрогнул. — Не говори так. Ты живая, моя доченька. Живая.

— Да, живая, но уже другая. Та, что танцевала с мальчиком Димой, умерла, и я похоронила ее на кладбище Святого Петра, это в Зальцбурге. Пусть она там и остается. В Питер вернется та, которая станет танцевать только с тем, кому не мешают яйца… Прости, мама, за грубость, но других слов у меня для него не осталось. Я никогда… Никогда больше не заплачу из-за Димки, обещаю. Ты точно простила меня?

Я почти проглотила вопрос из-за подступивших слез. Мама в ответ просто обняла меня, и я расплакалась. Она гладила меня по плечам, потому что спину закрывали дрожащие крылья. Я открыла рот, но смогла лишь застонать — тихое щебетание птиц заглушила пронзительная трель, служившая на моем телефоне будильником.

— Нет! — вцепилась я в руки мамы, но они оттолкнули меня.

— Возвращайся в мир живых. Прошу тебя! Ради меня! Ради меня будь счастлива!

— Мама, нет! — все пыталась я удержать ускользающие руки. — Я не хочу, мама! Нет, не так быстро. Мама, останься!

Но я хватала лишь воздух. Мамин голос тихо повторял «Прощай, прощай, прощай», а саму ее из-за слез я уже не различала. И когда все померкло, я выкрикнула в темноту срывающимся голосом:

— Прощай, мама!

И упала на траву, ставшую из золотой вновь зеленой. Хотелось зарыться в нее лицом и рыдать, рыдать, рыдать… Но земля подо мной задрожала и разверзлась. Я глянула вниз и зажмурилась от яркого света. Поднялась и вытерла рукавом лицо. Карабкаться на небеса трудно, а слетать с небес — легко, и я, сложив крылья, камнем пала на землю. Желая разбиться и вернуться обратно уже без крыльев. Навсегда. Но земли я так и не достигла. Меня что-то удержало в воздухе. Или кто- то.

— Дура! Я не для того добывал тебе крылья! Попросила б — перерезал бы глотку и закопал под деревом. Назад бы уж точно не вернулась. Дура!

Альберт поставил меня на землю и оттолкнул. Я упала на спину, но не ударилась — крылья оказались очень мягкими. Я заплакала от другой боли и закрыла глаза, чтобы не видеть луны. И чтобы проснуться окончательно. Однако будильник перестал звонить, но сколько бы я ни шарила вокруг, находила лишь траву, но не простынь с телефоном. А потом отыскала чьи-то пальцы и села, все так же с закрытыми глазами, но когда теплая ладонь стерла со щек слезы, я вновь взглянула на мир. Вернее, в лицо Альберта.

— Кто ты? — спросила я едва слышно, боясь, что любой более сильный звук разорвет грудь, которая невыносимо болела от работающего на пределе сердца.

— Я же сказал — вампир.

Он стоял передо мной на коленях. В брюках, но без пиджака. Как я его и оставила.

— Чего я только не передумала! Ты у меня был и психологом, и актером, и просто сумасшедшим… А оказался всего-навсего вампиром…

— Вот глупая! Я ведь сразу сказал тебе, кто я… И не уставал повторять.

— А я и сейчас не верю, что ты вампир. На черта ты тоже не похож. Кто ты? Ангел смерти? Кто?

Жаль, что пиджак с него я уже сорвала. За плечи не потреплешь. Только обнимешь. И я повисла у него на шее. На груди его было спокойно: и крылья не так давили, и слезы были не видны. А они все бежали и бежали. А я все ждала и ждала ответа от утешавшего меня существа. Кто он?

— Вампир. Встающий из гроба мертвец, пьющий кровь живых. Вампир.

— Ты спишь без гроба. Кровь не пьешь. И даришь крылья тому, кто не способен поднять от мокрой подушки голову. Кто ты?

— Ну, вот, заладила! Я вампир. Я мертвый. Мне нужна живая кровь, чтобы жить. И я не дарил тебе крылья. Ты сама их отрастила!

На смену рыданиям пришел гомерический хохот. Альберт тут же достал откуда-то плащ и укутал меня.

— Согреешься. Станет легче.

Он прижал меня к себе еще сильнее, но я сумела вырваться. Только плащ не скинула. Зубы стучали. Ночь выдалась холодной. Или холод босых ног завладел уже всем телом. Альберт еще раз попытался обнять меня, но я вновь его оттолкнула. В голове шумело. Глаза отказывались смотреть. Я опустила веки. Тьма обступила меня. Кромешная тьма!

— Виктория! — Альберт тряс меня за плечи, и я шаталась в его руках, как неваляшка. — Скидывай крылья! Скорее! Пока ты навечно не застряла между двух миров. Слышишь меня?!

Я слышала, но не могла ничего поделать. Роса, сбитая моими ногами, превратилась на ногтях в иней. Альберт тер мне щеки, руки, ляжки, сдирал с ног лед… Я и пальцем не пошевелила, чтобы помочь. Он, палец, больше не шевелился. Я качнулась и упала.

— Нет, Виктория! Нет!

Альберт бил меня по щекам с перекошенной рожей. Он не был страшен, он был смешон, но губы не сложились в улыбку — они посинели в мертвенном покое.

— Виктория!

Серые влажные глаза становились все больше и больше… Я тонула в их волнах, они подхватили меня и понесли прочь по реке забвения.

— Виктория! — прокатился эхом по черным волнам крик Альберта и замер вдали.

Я последний раз вынырнула, чтобы взглянуть на луну, и зачем-то схватила губами воздух. Он оказался горячим и влажным. Я хватала еще и еще, желая насытиться перед смертью, и он расплавленным золотом лился в ледяной сосуд моего тела, и я закричала от обжигающего жара.

— Тише! Ты даже мертвой не можешь делать это молча?

Я открыла глаза. Серые глаза оставались на прежнем месте. Лицо в лицо. Плечи в плечи. Грудь в грудь! Что?!

Я попыталась скинуть с себя Альберта, но только лишь оказалась сверху с расправленными крыльями, закрывшими наши тела от любопытной луны.