Вилья на час

Он издевается? Или действительно случайно задержался? Не мог же он серьезно целый час проверять на стойкость мое желание встретиться с ним еще раз. Ладно, к черту никому не нужные выкладки. Он пришел, и это главное. Я взяла его под руку, и мы пошли к мосту. Реку я перешла, как Рубикон. Назад пути нет. Этот вечер и эту ночь я проведу с Альбертом, а потом посмотрим, насколько у меня хватит выдержки.

— Как тебя учили ритму танца? — спросил Альберт неожиданно.

В ладоши хлопали, линейкой поучали, заставляли считать… Неужели ему такой ответ нужен? Или…

— Надо слушать сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук… — почти что процитировала я героя Патрика Суэйзи из «Грязных танцев».

Альберт улыбнулся — наверное, я не шибко наврала с цитатой.

— Верно — приложи руку к груди и слушай удары сердца — самого лучшего метронома на свете. А что делать тому, чье сердце не бьется?

Я скорчила умную рожу:

— Заставить его биться вновь.

— Или найти партнершу, у которой оно бьется слишком громко.

Так… Это комплимент или мне намекают, что я не способна скрыть своей аффекции? Но Герр Вампир не перешел Рубикон тактичности и не заставил меня покраснеть. Он сказал:

— Движение — это жизнь. Тогда и жизнь — это движение. Танец тоже движение. Выходит, танец — это жизнь. Простая логика…

Я поспешила кивнуть. Замечательно, когда спутник говорит и не напрягает тебя ответами.

— Вампиры танцуют, чтобы сымитировать жизнь, чтобы обмануть смерть, чтобы музыкальными звуками заменить удары мертвого сердца, чтобы заставить мозг работать, вытаскивая из задворок памяти последовательность движений, — говорил Альберт возбужденно, и я теперь вместо кивков, наглаживая рукав его плаща, не уверенная, что сумасшедшим вампирам можно так возбуждаться. — Танец — это жизнь и танец — это смерть. Наш великий мозг мертв, ведь у нас нет прошлого и нет будущего, как нет и настоящего, которое нам нужно анализировать. Мы живем нашим маленьким мозгом, который у живых отвечает только за инстинктивные действия — как, например, отдернуть руку от горячего. Мы живем в одном мгновении — и в прошлом, и в будущем мы мертвы. И что такое танец, ты думала про это когда-нибудь?

Я не удивилась вопросу, успев привыкнуть к тому, что Альберт любит заканчивать монологи вопросами, и знала, что отвечать на них вовсе не обязательно. Не прошло и тридцати секунд, положенных на размышление, как он уже продолжал с тем же вдохновением:

— Танец — это совмещение сразу нескольких ощущений — зрения, слуха, движения — в одном едином экстазе. Все наше мертвое тело задействовано в танце, каждая его клеточка напряжена до предела — и мы достигаем пика, а нам, мертвым, дано так мало наслаждений.

И тут он остановился, и я кашлянула:

— Моя гостиница в другую сторону.

Альберт захлопал длинными ресницами:

— Я говорил не про секс. Я обещал тебе танец, и я всегда сдерживаю обещания. Иногда, правда, с часовым опозданием.

А бедняга действительно расстроился. Как хорошо, что я решила его дождаться. Или все же ждала я штрудель, который так долго не приносили… Одно из двух. Но я и штрудель съела, и заполучила на вечер великолепного любовника. Может, еще и про Баха узнаю всякие вампирские подробности.

— И куда мы идем? — поинтересовалась я, сообразив, что мы свернули в противоположную от центра сторону. — В какой-то клуб?

— Мы идем к моей машине, а потом сюрприз. Я отвезу тебя туда, где ты и помыслить не могла когда-либо танцевать.

В его глазах запрыгали опасные чертики, и мой внутренний голос включил сирену

— у сумасшедших могут быть не совсем безопасные фантазии. Ну, а у обычных людей, типа Димки, вообще нет никаких фантазий, так что заткни сирену и дай мне запастись воспоминаниями на весь жуткий рабочий год, потому что в Питере я вряд ли встречу того, кто хорошо танцует и свободен хотя бы на один вечер. А до следующего отпуска надо еще дожить. Веди меня, Альберт, куда хочешь!

Он кивнул, будто прочитал мои мысли, и сказал:

— Язык танца, родившийся намного раньше письменности, заменяет многим светскую беседу, ты так не считаешь?

Ну вот, камень в мой огород!

— Альберт, мне действительно нечего тебе рассказать. Но я благодарный слушатель, поверь мне.

— А чего верить?! Я это вижу, — улыбнулся он. — И ты хорошо танцуешь. У меня давно не было такой партнерши. Верь мне. Я никогда не вру.

Конечно, не врешь. Ты уже давно заврался настолько, что уверовал в правдивость своих фантазий. Но если в нынешних словах есть хоть крошечная доля правда, я готова скакать козой рядом с тобой, потому что такого партнера у меня точно не было и вряд ли будет. Хотя бы в обозримом будущем.

— А знаешь, почему женщин раньше учили молчать, когда говорил мужчина? Чтобы у мужчины создалось впечатление, что женщина соглашается со всем, сказанным им.

Я улыбнулась, чтобы поймать ответную улыбку, но мой спутник решил остаться серьезным, или просто фразу не закончил:

— И заодно для того, чтобы мужчина думал, что способен полностью подчинить женщину своей воле.

Я забрала у него руку и сунула в карман плаща.

— Альберт, не считай меня легкомысленной. Просто мне действительно приятно быть в незнакомом городе не одной. И в знакомом одной быть тоже плохо, но иногда это данность, с которой приходится мириться. Так что я сама с тобой иду, по собственной воли. Вот если бы ты мог подчинить своей воле погоду, я была бы тебе благодарна.

Я посмотрела на грозное серое вечернее небо. Польет? Что за глупый вопрос — обязательно польет. Здесь и синоптики не ошибутся. В Вене светило солнце, и прогноз был хорошим даже на Зальцбург. И на тебе, дождь второй день… С утра до вечера серое небо, и солнца не видать. Прямо как дома.

— А я уже подчинил ее себе, чтобы больше времени проводить с тобой. Я не люблю солнце.

Я улыбнулась.

— А я люблю, потому что я из Санкт-Петербурга. Это в России, — поспешила я добавить на всякий случай. — У нас постоянно дожди. Теперь даже зимой.

Альберт на ходу скользнул рукой мне в карман и вновь завладел моими пальцами.

— Извини, что я до сих пор не поинтересовался, откуда ты… Мне вообще это без разницы. Я не сужу людей по месту их рождения.

— Но место рождения и место жительства откладывают на людей серьезный отпечаток. Разве ты так не считаешь? — порадовалась я возможности задать вопрос и хоть самую малость поучаствовать в беседе.

— Возможно. И все равно я предпочитаю судить людей по ним самим. Мне без разницы, откуда растут корни их проблем. Моя задача — помочь им решить эти проблемы.

Я остановилась сначала, а потом пошла дальше. Ну и пусть у меня на лице написано, что меня бросили и я такая вся разнесчастная. Он меня не жалеет, он меня развлекает. Такого я и искала. По совету тети Зины. Надеюсь, и ему со мной хорошо, и он не делает мне одолжение от доброго сердца.

— Если ты мечтаешь, чтобы я замолчал, только скажи, и я замолчу и буду танцевать с тобой молча.

Я улыбнулась как можно мягче, чтобы не ранить и так израненные чувства несчастного Герра Вампира.

— Говори. Пожалуйста, говори. А вот танцевать я действительно предпочитаю молча. Так куда мы едем?

— Я же сказал — сюрприз, — и добавил даже немного зло: — Что за детское желание испортить себе радость от сюрприза?

— Не буду портить, — поджала я губы. — Я терпеливая.

— Я уже заметил, — улыбнулся Альберт и достал из кармана брюк ключи.

Темно-синяя «Вольво» подмигнула нам, и я поспешила быстрее пройти оставшиеся до нее пять машин. Под кругом из европейских звездочек красовались две буквы «RO» — он что, и правда трансильванец? Но если ему плевать, что я русская, так почему меня тревожит, кто он по национальности? Для меня должно быть важно лишь одно — он мое лекарство, и очень даже вкусное.

Альберт распахнул дверь авто, и я нырнула в темный салон. Чтобы пристегнуться, надо было опустить букет на колени, но я испугалась за белый плащ. Вернее хотела испугаться, потому что Альберт довольно быстро пришел на выручку, щелкнув моим ремнем безопасности. Заодно и поцеловал. А я успела подумать, что не дождусь поцелуя. Наверное, строгое воспитание не позволяет ему целоваться при людях ни при свете дня, ни при свете фонарей, ни даже в освещенном салоне.

Когда он оторвался от моих губ, первым желанием было притянуть его обратно за возвращенный галстук, но я опомнилась и крепче сжала букет, надеясь, что бумага в моих влажных ладонях не расползется окончательно. Один квартал, два, три… Мы явно выезжали из города. Во всяком случае центр давно остался позади. И, когда Альберт остановил машину, чтобы пропустить пешехода, я уже почти открыла рот, чтобы поинтересоваться, как долго нам еще ехать, но пешеход вдруг развернулся и шагнул к водительскому окну, что-то яростно крича. Пока Альберт опускал стекло, я успела испугаться.

— Нихт лихт! Нихт лихт! — орал мужик, и Альберт, смущенно бросив «данке», повернул какую-то ручку под рулем.

— Я забыл включить фары, прости, — смущенно пояснил он, поднимая кнопкой стекло.

Машина тронулась, и я открыла рот, чтобы задать вопрос, но первое же слово потонуло в оркестровом шуме.

— Я и музыку забыл включить. Узнаешь?

Очередной экзамен! Я кивнула. Музыка была знакомой, но откуда она, черти только знают. И Альберт. Ну, не мучай! Говори!

— Оперетта «Веселая вдова» Франца Легара…

Ну, еще бы я узнала такое на немецком!

— Песня про вилью. Знаешь, кто это?

— Я и русских-то исполнителей не знаю…

— Я про вилью спрашиваю! — расхохотался Альберт и убавил громкость.

Я не стала кивать. С местным фольклором еще запутаешься курам и Альберту на смех.

— Вильями, по поверьям, становятся девушки, умершие до свадьбы, которые при жизни любили петь и танцевать. После смерти они служат проводниками между миром живых и миром мертвых. Теперь понимаешь, почему танец — это единственно возможное лекарство для воскрешения из мертвых?

— Не понимаю.

Рука Альберта скользнула под плащ и сжала мне коленку. Только бы она не пошла выше и глубже.

— Попробую объяснить, — Альберт следил за дорогой, и я радовалась, что не вижу его смеющихся глаз. — Предки верили, что мертвые семена, опущенные в землю, нуждаются в первобытной силе танца, чтобы возродиться новыми побегами. На поля приходили девушки, чтобы станцевать танец плодородия и поделиться своей неизрасходованной детородной силой с мертвыми, чтобы те из земли подтолкнули ростки. Перед танцем девушки расплетали косы, — Рука Альберта с коленки переместилась мне на волосы и стала работать расческой, раскладывая по груди ровные пряди. — Ты знаешь, почему? А потому что длинные волосы символизируют способность женщины к деторождению. А про свадебный танец знаешь?

Я мотнула головой.

— Я знаю только про те танцы, которые танцевала — вальс, пасодобль, самбу… — начала я и под взглядом Альберта смолкла.

— Ты русская, так? Значит, знаешь сказку про Царевну-лягушку?

— Конечно, знаю!

— Там как раз описано испытание танцем.

— О, да, царь попросил жен своих сыновей станцевать на пиру. Это и есть испытание?

— Не совсем. Это древний ритуал. Невеста должна крутиться и прыгать очень долго, пока жених не посчитает, что она убедила его в своей силе. В этом танце он едва поддерживает ее, выдумывая новые испытания, и она должна не оступиться до конца танца.

— А если оступится?

— Тогда он найдет себе другую. Все просто.

Я уставилась в габаритные огни одиноких машин. Спасибо, Альберт, за то, что так легко кинул ложку дегтя в мед нашего вечера. И это ты еще не знаешь, что мы с Димкой танцевали вместе аж целых девять лет! Вот бы ты разошелся! Или это случайно у тебя вырвалось, потому что мозг от лицезрения моих коленок отключился?

— Только в сказках спутали немного порядок испытаний, — продолжал Альберт спокойно, вновь вернувшись с волос на колени.

— Если уж следовать традиции или элементарной порядочности, то стрелять женихи должны были после танца, а не до. Иначе какая девушка станет ловить их стрелы… А если несколько поднимут, которую брать в жены? Я лично против гаремов и против шашней на стороне, — и тут он замолчал и повернул ко мне голову: — Ты что, не понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, — Я злилась в открытую и на его язык, и на его руку. Хотелось отстегать его букетом.

— Только ту, кто способна родить ребенка, берут в жены. To есть у наших предков секс был до свадьбы, а не после, потому что женились только на беременной невесте. Никому не нужна была бесплодная жена. Если знаешь, даже после принятия христианства славянские народы продолжали называть женщину невестой до рождения первого ребенка. Теперь поняла, о какой стреле шла речь в сказке и что означает — словить стрелу?

Габаритные огни превратились в красных гигантов. To ли движение стало плотнее, то ли у меня глаза округлились. Когда мы с Ленкой ходили выбирать свадебное платье — хорошо, что не купили! — она отказалась от своей любимой «Маргариты». Коза, она знала от меня, что Димка никогда не предохраняется, доверяясь моим таблеткам. Если он спал с нами обеими, то и она должна была их жрать, но не жрала… Она залетела, и Димка решил поиграть в порядочность и бросил ту, что не была беременной, то есть меня. Ленка, коза, понимала, что Димка иначе никогда от меня не уйдет… Он бесспорно козел, но она просто сучка…

— Сказки — это школа жизни, потому они никогда и не были добрыми, — продолжал Альберт крутить рулем и молоть языком.

— Спасибо за разъяснения. Я никогда не думала про детскую сказку в таком ключе…

О, да! Какой же слепой я была! Ленка ждала задержки, чтобы сунуть Димке под нос тест с плюсиком, потому все убеждала меня потянуть со свадьбой до сентября, а мы хотели расписаться в июне. Идиотка, она же знала, что Димка не хочет заводить детей до тридцати…

— Сказки детскими не бывают. Это все уроки для взрослых. Горькие уроки, но лучше их выучить.

Я кивнула. Я выучила, выучила… Сейчас бы только забыть про этих двух сумасшедших, которые сделают несчастным маленькое существо — забыть хотя бы на этот вечер. Надеюсь, Альберт сумеет вытрясти из меня эти жуткие мысли! Я не хочу о них думать. Я хочу быть свободной от всего. Хотя бы на час. Надо попросить его танцевать молча. Или рассказывать только о музыкантах.

— Расскажи про Баха! — выпалила я, когда Альберт сделал музыку еще тише. — Пожалуйста.

— Нет, — отрезал Альберт. — Если я расскажу о Бахе сегодня, то мне нечего будет рассказать тебе завтра. И сегодня ты еще не сможешь прочувствовать до конца ужас нашего с ним знакомства. И вообще мы приехали.

Он заглушил мотор. Я глянула в окно, но ничего не увидела, кроме тьмы. Он успел погасить фары, а уличные фонари не горели.

— Где мы? — спросила я, почти испугавшись, но водительское кресло уже опустело.

Альберт распахнул дверцу и помог мне выйти.

— Странный вопрос, — улыбнулся он из темноты. Глаза рядом. Голос далек. — На кладбище. Куда еще мог привести тебя вампир?

Я отступила на шаг и уперлась спиной в ледяной корпус машины — как же я могла довериться сумасшедшему, который всю дорогу твердил про мертвых девушек, любящих танцевать.

Глава V

Безумец не делал ко мне шага, но и не отступал — он забавлялся моим страхом. А как иначе? Ведь ради этого маньяки и затевают игры с жертвами. С покорными. Или нет? Каких они любят: кротких, кто в слезах валяется у них в ногах, или тех, кто выгрызает свою жизнь зубами?

— Я буду кричать, — прошептала я после пяти минут безуспешного поиска сбежавшего в пятки голоса. Как я вообще способна еще говорить по-английски…

— Кричи, — ответил он спокойно, будто продолжал рассказывать свои сказки. — Делай, что хочешь. Здесь полная свобода. Никто ничего тебе не запретит.

Сглотнув последнюю слюну, я с ужасом стала просчитывать время — сейчас не могло быть больше десяти. Окончательно стемнело совсем недавно. Но для посещения кладбища это, конечно, уже слишком поздно, но неужели поблизости нет полиции? Или хотя бы сторожей…