Темная охота (Сборник)

— Не «как»? — тихо и осторожно спросил он после долгой паузы.

— Твоему народу хорошо будет у нас. Мы друзья. Человек и низенький, скособоченный, тощий, словно составленный из палочек, синекожий пеул смотрели друг другу в глаза.

— Я приду, — торопливо сказал Омар.

— Я приду, — в догонку ответил хозяин.

Так прощались пеулы. А при встрече они говорили: «Я тебе помогу».

* * *

А чаще всего Виктор будет вспоминать разговор в библиотеке Кривого, знаменитого бончарского книжника, умершего за шесть лет до Инцидента. Дом Кривого стал читальней, куда мог прийти всякий и где решались обычно все общественные дела.

Как и все здания на площади Первых, библиотека была очень старой постройки, одним из первых строений Косматого-отца: бревенчатая коробка с четырехскатной крышей и художественно выполненным крыльцом. Было в ней две комнаты: маленькая — жилая и собственно библиотека. Все стены до потолка были заставлены книжными полками. Стекла на полках отсутствовали, порядка не было никакого. Книги стояли кое-как, иногда свалены были в стопки, тут же рядом валялись горки библиолитов — коричневого цвета кристаллов для чтения на экране. Библиолитов было не много, они в Бончарке не прижились. Экраны, вставленные в длинный читальный стол, не действовали, хотя в свое время Виктор притащил их один за другим восемь штук.

Нельзя сказать, что бончарцы ничего не читали. Правильнее будет так: читали, но мало. Урывками, наспех, что попало.

Пыль огромными рыжими хлопьями лежала на всем. Косматый все время порывался навести в библиотеке порядок, но толку было мало, так же мало, как и с асфопокрытием для главной улицы поселка— Первой Петлевской. Виктор старался, доставал асфальтовую пленку, рулоны с энтузиазмом стали раскатывать, но потом охладели и все благополучно потонуло в пыли.

Инспектор сидел за длинным читальным столом, против него, словно на светском приеме, расположился Косматый со своими двумя Друзьями. Остальные толпились в дверях.

Косматый и Друзья по случаю приезда гостей были одеты вполне пристойно, да и другие колонисты тоже нацепили на себя все самое лучшее. Домашние балахоны тонкой шерсти, выцветшие, но чистые рубахи, почти все были обуты. Но несмотря на это, здесь, среди книг и библиолитов, все они выглядели неуместными, так же как Молодой выглядел неуместным в гостинном отсеке катера. Настороженные взгляды, напряженные позы, руки, темные от грязи и пыли — бончарцам недоставало только звериных шкур.

Разговор шел на высоких тонах. Собственно, это был и не разговор даже, а откровенная схватка, которая началась еще у катера, когда Косматый, протягивая Молодому руку, спросил:

— Теперь, получается, ты будешь уговаривать? Молодой руку пожал, но дружелюбия не выказал.

— Нет. (И это «нет» прозвучало излишне звонко, с вызовом). Нет, уговаривать я не буду.

А теперь они сидели за библиотечным столом, перед каждым из собеседников стояло по высокому стакану «болтуна», местного чая, доброго дурманящего напитка, но на протяжении всего разговора никто из них не сделал ни одного глотка.

— Я не понимаю, какие еще нужны объяснения? — нервничал Молодой. — Нарушена статья Космокодекса, нарушена СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ лет назад и до сих пор нарушается. О чем еще говорить? На планетах с разумной жизнью поселения людей ка-те-го-ри-чес-ки запрещены. Это понятно?

— Нет, — набычившись, отвечал Косматый. — Полторы тысячи людей, все здесь родились, никуда не хотят. А ты говоришь — закон, объяснять не буду. Нехорошо. Зураб всегда объяснял.

Виктор долго не мог понять, почему Молодой так нервничает. Он вообще плохо понимал происходящее. Только потом, спустя много времени, он, как ему показалось, нашел ответ. Видно, Молодой чувствовал, что не прав, но хотел настоять на своем. Может быть, это было для него вопросом карьеры. Первое поручение, такое важное…

— Столько времени было можно, а теперь нельзя? Почему?

Молодой нервничал еще и по той причине, что ему приходилось юлить. Он не мог сказать колонистам, что судьбу их решила в сущности мелочь: неизвестно из каких соображений ОЗР подчинили Четвертой Службе, то есть Кум-Юсупу, который выше всего ставил порядок и не слишком любил вдаваться в тонкости. Зураб не постеснялся бы рассказать все, он бы сокрушенно вздыхал, разводил бы руками — я, ребята, здесь ни при чем, приказали сообщить, я и сообщаю, могу себе представить, каково вам сейчас, ребята, но что я могу сделать? Он был скользкий человек, этот Зураб, и очень сложно было понять, что он сделает или скажет в следующую секунду.

В библиотеке стало темно. Колонисты с тревогой посматривали в окно на лохматое небо. Надвигалась большая буря. Пронзительно пели верхние ветры. Это бывает очень редко, обычно верхний ветер один, он гудит монотонно, от него болит голова и возникает ощущение, что все происходит во сне. Но бывает, что почти на одной высоте встретятся несколько верхних ветров, они ударятся друг о друга и уронят на землю звуки, иногда неслыханной красоты. Пронесется торжественная, одуряющая мелодия, прижмет тебя к планете, проймет дрожью и через минуту умчится.

— Будет буря, — сказала тогда Паула, и ведь точно— буря пришла, будь оно все трижды проклято!

Как она смотрела на Виктора, когда Молодой официальным голосом объявил о выселении!

— Ты знал?

— Да, — ответил Виктор небрежно, будто это само собой разумелось. Он не смел повернуться к ней.

— Что ж не сказал?

Он пожал плечами. И спиной почувствовал, каким холодом обожгла его Паула.

Он вспомнил и другой день, тот, когда он в первый раз сказал ей, что жениться не собирается, а если и женится, то уж, конечно, не осядет на Уалауала. Они тогда устали после далекой прогулки к Ямам. Шел дождь, и надо было спешить. Паула вертела в руках какую-то хворостину, смотрела по обыкновению вбок, равнодушно и чуть улыбаясь. Виктор подождал ответа и, не дождавшись, отвернулся, чтобы поднять сумку. В то же мгновение Паула, закусив губу, сильно полоснула его прутом по спине. Это было так неожиданно, что он испугался. Он подумал, что какой-то зверь напал на него, резко отпрыгнул в сторону, обернулся к Пауле и оторопел.

Та смотрела на него с ненавистью и болью. Никогда он не видел ее такой.

— Ты что?!

Она молчала. Виктор сразу успокоился, стал взрослым и рассудительным, взял у нее из рук хворостину (Паула смотрела вбок, но хворостину пыталась не отдавать) и сломал.

Он говорил — я не могу здесь остаться, потому что всему конец. Мне еще год патрулировать, а потом я вернусь к Изыскателям. Ты не представляешь, что это для меня значит.

Там все под рукой, все к твоим услугам, там даже воздух родной, там не надо мучительно долго объяснять элементарные вещи, там все понимают с полуслова (без этого там просто нельзя), настоящая мужская работа, где впереди — цель, а за спиной — ожидающие твоего возвращения. В тебе нуждаются, ты необходим, а без этого не жизнь — существование.

Она отвечала — а я не могу бросить Бончарку, у меня мать, братишка, у меня отец с деревянной болезнью, как их оставить. Да и сама не хочу.

Бончарцы с молоком впитывали любовь к своему дому, хотя любить тут, по мнению Виктора, было абсолютно нечего.

Постоянная тяжелая работа, интересы дикаря, грязь, каменный век, хотя рядом, рукой подать, твоя собственная суперцивилизация.

Он сдался. Он сдался на третьей встрече и теперь отчаянно жалел об этом. Он считал, что его поймали на слове.

А теперь, когда объявлено было о выселении, Паула дернула его за рукав и сварливо сказала:

— Теперь ты просто должен остаться с нами.

Обязанность. Виктор ненавидел это слово до дрожи. Не успев родиться, ты уже кому-нибудь что-нибудь должен. И каждый тянет на свою сторону и говорит — это твой долг.

Он вспомнил еще ее отца, бывшего почтаря Никиту. Тот плохо очистил рану после укуса хармата, местного полуящера с огромными фасеточными глазами. Хармат любит полакомиться белковым папоротником, редким, но от этого не менее страшным врагом всего живого на Уалауала, если, конечно, не считать самого хармата и еще нескольких страшилищ с неземным генокодом. Споры папоротника, попадая в живую ткань, размножаются в ней, пьют ее соки. Трудно представить себе смерть более ужасную и мучительную, чем смерть от укуса хармата. Сначала поражается позвоночник. Человек лежит и кричит от боли. Затем лишаются подвижности руки и ноги, под конец дело доходит до челюстей. Кожа прорывается и наружу выползают длинные желтые корни, они шевелятся в поисках почвы.

Никита еще мог двигать правой рукой, он держался только на болеутолителях. Он все время стонал, и стонать ему оставалось года полтора — два. Он потихоньку сходил с ума, он говорил:

— Никто из вас не знает, как хороша жизнь. Вы должны завидовать мне. Полтора года!

* * *

Вокс доносил гудение голосов, ничего не понять, на кого ни переключись, одно и то же гудение голосов. Один голос, похоже. Косматого. Омар долго вспоминал его вокс, вспомнил, набрал. Слышимость стала лучше, но все равно разобрать трудно. Что-то о пеулах, о космокодексе. Опять уговаривают. Но инспектор другой. Ян говорил…

Если все так, как говорил старик-пеул, то действительно надо спешить.

Пеул мудр, хитер, бестия, все понимает, и то, что он предложил, — пусть невозможный, но, кажется, единственный выход. Омар не представлял себе, как сумеет все это проделать, но внутренне готовился. Он убеждал себя, что ничего другого не остается, а может быть, это и на самом деле так было, он сам себя заражал уверенностью, он ускорил шаги, он то и дело падал, спотыкался, запутывался ногами в переплетении гибких белых корней новорожденной палианды.

Надо спешить.

Несколько дальних охот тому назад Омар поймал коня. Конь был чудо как хорош, разве что бабки толстоваты, но Омар отпустил его, решил — пусть гуляет. И теперь пожалел об этом. Нижние ветры подняли тучи пыли, вжали в землю корни и папоротники, били то в лицо, то в спину, и вскоре пришлось просить и рюкзак, и винтовку, только пеноходы оставить— без них реку не перейти. Река бушевала, воды не было уже видно, одна только пена клубилась над низкими берегами.

Надо спешить, спешить, что-то там не так, и почему-то там не Зураб, а другой. И вокс почему-то работает только на прием.

…«Я не собираюсь вас уговаривать, не мое это дело», — вон даже как!

Теперь он уже полностью был уверен в своей правоте, он знал, что происходит там, в библиотеке Кривого, и знал, чем кончится. Он полностью доверился интуиции.

Только ветер и пыль окружали его, и страшно было и одиноко, боже мой, боже мой, тебя нет, конечно, но если только ты есть, сделай так, чтобы я на самом деле был прав, дай мне силы перенести все это, и пусть другие тоже поймут меня, ты, да еще Хозяин, хотя нет, он все понимает по своему…

У него болело колено, болело, должно быть, уже часа полтора и не было времени посмотреть, что там такое.

Потом, потом…

Без меня что угодно может случиться… Этот Косматый… они же трусы, трусы, боятся его, все сделают, что он скажет… Проклятые светлые города… отравил людей, отравил… Дернуло меня пойти на охоту…

Рогатая черепаха баноэ, один из немногих дневных хищников, очень питательная и очень опасная, появилась перед Омаром внезапно, точно откуда-то выпрыгнула, а ружье он бросил.

— Не вовремя, ч-черт!

* * *

Говорили только Косматый и Молодой, Друзья молчали. Это были личные телохранители Косматого, предписанные уставом Бончарки. Одного из Друзей Виктор знал хорошо — тот славился по всей Бончарке своими силой, глупостью и умением напускать на себя глубокомысленный вид. Второй был более непосредственный. Он не сводил с инспектора ненавидящего взгляда, исподтишка показывал ему свой мослатый кулак и время от времени, не в силах сдержать напор чувств, наклонялся к Косматому и что-то с жаром шептал ему на ухо. Косматый выслушивал его внимательно и с видимым участием, а затем, взвесив все «за» и «против», отрицательно качал головой. Телохранитель в эти моменты заводил глаза к потолку, как бы говоря: «Я умываю руки», — и вглядывался в других, ища поддержки, мол, что ж это делается, а-а?

Молодой все-таки снизошел к объяснению. Теперь он излагал причины выселения с той же готовностью, с которой раньше отказывался от каких бы то ни было объяснений.

— Вы губите местное население! — говорил он, ударяя ладонью по столу в такт своим словам. — Давно доказано, что вмешательство высших цивилизаций в дела туземцев приносит один только вред. Могут произойти самые неожиданные социальные катаклизмы.

— Пеулы — наши друзья. Мы ничего плохого им не делаем. Спросите их, мы хоть одного из них убили?

Виктор видел, что Косматый притворяется, что он ведет какую-то свою игру, но какую — не понимал.

— Ваши друзья, ха-ха! — театрально хохотал Молодой. — Эти ваши друзья обрабатывают ваши поля, охотятся для вас, это скорее ваши рабы! Вы стали рабовладельцем, милейший!

— Пеулы — не рабы. Они помогают нам, мы — им, что плохого?

— Чем? Чем, черт возьми, вы им помогаете? Ситец? Бусы?

— Почему ситец-бусы? Мы их лечим, оружие даем, лопаты, инструмент всякий. Мы много им помогаем.

— Оружие? Да вы хоть соображаете, чем хвастаетесь? Это самое главное обвинение против вас.

Косматый напружинился и мгновенно побагровел.

— Что ты нам указываешь, Лисенок? — зарычал он. — Ты приехал, мы не звали тебя, почему тебя слушать?

От злости Молодой даже привскочил с места.

— Вы из себя монарха-то, державного монарха не стройте! Это не я, это Земля вам указывает, родина наша!

— Наша родина здесь!

— Земля — ваша родина в высшем смысле. Вы люди…

— А-а-а, в высшем смысле! Оставь его себе, свой высший смысл. Мы здесь родились и другой родины не хотим. Почему тебя слушать?

Лицо инспектора пошло красными пятнами, тонкие губы искривились, глаза горели бешенством — вот-вот взорвется. Но сдержался, сжал зубы, с минуту молчал.

— Значит, так, — сказал он наконец с трудом и вполголоса. — Мы выселяем вас потому, что здесь вообще запрещено находиться. Во-вторых, ваша колония ведет себя по отношению к местному населению преступным образом.

— Ай-ай-ай!

Молодой нервно сморгнул и продолжал:

— Ваше вмешательство в естественный ход истории влечет за собой самые гибельные…

— Пеулы живут в сто раз лучше, чем другие. Кому спасибо?

— А кто уничтожил племя атана? Не вы?

— Мы. Но они жгли наши дома, убивали нас. И пеулов тоже убивали. Терпеть?

Они и двух минут не могли говорить спокойно. Что-то сделалось с воздухом, со звуками, со значением слов — абсолютно все колонисты были взбудоражены. Они переговаривались между собой, размахивали руками, угрожающе поглядывали на инспектора. Тот чувствовал эти взгляды, но виду не подавал.

Стены дрожали от органного гудения верхних и нижних ветров, бордовые тучи носились по небу. Будет буря!

— Кроме опасности социальной, вы несете в себе опасность генетическую. Вы для пеулов — чума. Рано или поздно вы убьете их одним своим присутствием.

— Это как это?

— Не забывайте, у них генетический код тот же, что и у людей. Ведь вы не можете отвечать за каждого колониста, и если кому-нибудь взбредет в голову… м-м-м… породниться с ними, то последствия…

— Да что ты все со своими последствиями? — отмахнулся Косматый. — Все нормально будет. Последствия!

— Пеулы вымрут, если это случится. Вы даже представить себе не можете, какие от этого могут получиться дети.

— Почему не могу? Могу. Дети как дети. Только волос больше, да уши длинные. А так обычные дети. У некоторых даже кожа белая.

— Да нет, ну откуда вам знать?

— А что там не знать? Что я, помесенка ни разу не видел?

— Что-о? Как вы сказали? — по-детски удивленными глазами Молодой уставился на Косматого.

— Я сказал, — раздраженно пробасил тот, — что никаких дурных последствий не получается. Одна только польза. Свежая кровь…

— Свежая кровь! И вы еще хотите остаться на этой планете! Вы убиваете их, вы вредите им, как только можете, и еще хотите, чтобы вас не выселяли?! Да вас судить надо!

Косматый вскочил с места. Друзья и Молодой тоже. Один из телохранителей жутковато осклабился и вспрыгнул на стол.

— Назад! — крикнул Косматый.