Легенда старинного баронского замка

— Пробовал, и нашел некоторое пояснение, настолько странное, что не могу и не хочу ему верить! Однако вы так меня ошеломили вашими новостями, что у меня, как будто, кружится голова, — прибавил барон, опускаясь в кресло. — Пожалуйста, расскажите мне кто-нибудь один все по порядку… Если графиня удостоит взять это на себя…

— Нет, барон, вы лучше поверите вашему сыну, чем женщине. Я предоставляю слово Адольфу Адольфовичу.

Однако и сыну старый барон поверил с трудом; и только представленные ему вещественные доказательства: писание невестки, которая, как он это хорошо знал, была неспособна выражаться таким оригинальным языком, а затем отысканные рукопись Бланки и бриллианты, заставили его поневоле сдаться на капитуляцию спириткам и повторить при этом слова Шекспира:

«Есть много на свете вещей, друг Горацио, которые во сне не снились нашим мудрецам».

— Папа, — сказала Мари, когда общее волнение немного улеглось, — вы, кажется, занимались изучением старинных рукописей?

— Занимался и не без успеха просиживал по целым неделям в разных европейских библиотеках.

— Так вы разберете рукопись Бланки?

— Попробую, но только завтра. Сегодня я слишком устал, проголодался, и попрошу милую хозяйку накормить нас скорее обедом.

За кофеем баронесса Марья Владимировна не на шутку пристала к свекру, чтоб он рассказал все, что ему известно из этой таинственной истории.

— Известно мне очень мало, так как я никогда к ней серьезно не относился и считал все бабьими сказками, да и теперь, признаюсь, хотя и начинаю поневоле верить вашим духам, а все-таки, как будто, не верится, то есть, не хочется верить, слишком все это нелепо.

— Я вижу теперь, насколько прав был сэр Гарлей, — сказала графиня, объясняя мне внутреннюю причину недоверия большинства образованных людей к таким несомненным фактам, как медиумические явления, исследованным в последние годы многими лицами из ученого мира, которым то же самое большинство, во всяком другом случае, доверяет слепо и безусловно. Сэр Гарлей говорил, что человек верит только тому, чему хочет верить, и знаете, барон, я начинаю бояться, что года через два-три, если не раньше, вы скажете, что всю эту историю сочинили мы, или, по крайней мере, что она нам пригрезилась.

Старый барон рассмеялся, а молодой слегка покраснел; ему вспомнилось, как он, под чужим влиянием, отвергал факты, которым сам был свидетелем.

— Я готов сказать это и теперь, если б не рукопись и не бриллианты, а главное, если б не писание Мари… Ваш сэр Гарлей был совершенно прав, графиня: он, по-видимому, хороший знаток человеческого сердца. Трудно верится именно тому, чему верить не хочется.

— Но почему же вам не хочется верить такому, на мой взгляд, отрадному факту, доказывающему, что мы продолжаем жить и после смерти тела?

— Как вам объяснить, почему не хочется? Полагаю, потому, что ваши факты ломают, выворачивают наизнанку все мои понятия, всосавшиеся в мою плоть и кровь с тех пор, как я выучился мыслить. Ведь мне приходится теперь переучиваться, в мои-то лета!.. А это трудно и даже просто неприятно, досадно сказать себе, что ты прожил всю свою жизнь дураком, не понимая самой сути жизни… Да я еще, слава Богу, не матерьялист, верю, хотя довольно неопределенно, больше по привычке, в продолжение нашего существования за гробом, по крайней мере, не отвергаю его. А каково матерьялисту, усвоившему сознательно свои понятия, полюбившему их всем своим существом! Знаете, графиня, такому человеку почти невозможно поверить медиумическим явлениям, слишком они ему противны по своей сущности… Для этого надо быть вполне добросовестной и очень хорошей личностью… Я полагаю, что человеку, совершенно успокоившемуся на матерьялизме, вполне примирившемуся с мыслью о своем уничтожении, — чего я, например, никак не мог достигнуть: если не верилось, то чувствовалось всегда, что есть что-то, чего я не понимаю. А тому, кто примирился и успокоился, должно быть, если не легче, то привольнее живется на свете, хотя и толкуют они о каком-то чувстве человеческого достоинства… а все-таки море по колено!.. И как же такому человеку захотеть, именно захотеть поверить вашим фактам, идущим вразрез не только с его обычным мышлением, но и с его желаниями. И видит, а не разумеет!..

Барон говорил быстро, горячо и настолько взволнованным голосом, что и для графини, очень мало его знавшей, становилось ясно, как сильно подействовали на него открытия этого знаменательного дня, если могли его вывести из его нормального состояния великосветской сдержанности. А сын и невестка с удовольствием смотрели на старика, никогда так не высказывавшегося перед ними. Все притихли, водворилось молчание, пока барон первым не прервал его.

— Хотя я вырос на россказнях моей няни о нашем замке, как о заклятом месте, в котором ходят привидения, слыхал от нее же, что дед умер вследствие своего ослушания приказаний таинственной силы, но вся эта история, которой, вероятно, я верил в детстве, тотчас же испарилась, как только юношей я попал в иную среду, закалившую меня в понятиях, не допускающих ничего таинственного. Я воспитывался за границей, и, по окончании университетского курса в Гейдельберге, мы несколько лет, до самой кончины родителей моих, случившейся почти одновременно, путешествовали все вместе по Европе, и, когда сестра Матильда вышла замуж в Мюнхене, я бы, вероятно, совсем отчудился от родины, позабыл бы все, что касалось моего наследственного поместья, если б не сестра, выросшая в замке. Отец, особенно же мать, неохотно о нем говорили, но Матильда пробовала не раз, несмотря на мои насмешки, рассказывать мне про вечера 15 июня, от которых, впрочем, ее всегда куда-нибудь увозили, и она знала нашу семейную легенду только по рассказам няни и экономки, что, конечно, послужило для меня достаточным основанием ничему не поверить. С таким взглядом приехал я в замок принимать мое родовое наследство, и первое, что я нашел в бумагах отца, это письмо его ко мне, требование, на основании завещания деда, чтобы я никогда не проводил 15-го июня в замке. В первую минуту, это — как я предполагал, соображая его с рассказом Матильды — суеверное требование сильно меня покоробило, однако я сказал себе, что из уважения к воле отца я всегда буду исполнять его. Потом мне, естественно, захотелось понять причину таинственного запрета и я начал разбирать старинные акты и бумаги.

— И что же, нашли что-нибудь? — спросила баронесса, давно нетерпеливо слушавшая рассуждения свекра.

— То, что, после долгих изысканий, нашлось в мемуарах моей прабабки, показалось мне настолько нелепым и оскорбительным для здравого смысла, что я бросил их, не дочитав и до половины, и теперь ничего последовательно не помню. Вы можете сами прочитать их, если хотите, также как и связку старых писем, тщательно собранных прабабушкой, должно быть, страстной охотницей до всего чудесного.

— О каких-то старых письмах или бумагах говорится в загробном сообщении Адольфа IV, — сказал молодой барон, а старый иронически улыбнулся.

— Никак не могу я привыкнуть относиться серьезно к этому сообщению, точно кошмар какой овладевает мной и я невольно себя спрашиваю: вижу ли я все это наяву, или во сне? Однако, в этом сообщении упомянут один действительный факт, именно, то обстоятельство, что богатые владения фон Ротенштадтов находились в нашем роде при двух поколениях, и, должно быть, неправильно, так как позднее они были у нас отняты посредством процесса, длившегося целых тридцать лет, дальними родственниками из боковой линии угасшего рода. На это существуют акты. Скажи, Адольф, ты знал это и, может быть, говорил и Мари?

— В первый раз слышу не только о процессе, но и фамилию фон Ротенштадтов.

— Наследство их получили Фиц-Гагены, которых ты знаешь.

— Папа, неужели вы ни разу не поинтересовались проверить каким-нибудь способом рассказы о привидении? — спросила баронесса.

— Как же мог я их проверить, когда мне было запрещено оставаться в замке в роковой вечер? Да, по правде сказаться, я и не желал проверять их. Уезжая на 15 июня, я всегда увозил с собою жену и детей. Раз, помню, ты, Адольф, еще очень маленьким, заболел в это время и должен был остаться в замке с гувернером. Мать твоя, беспокоясь о тебе, захотела тоже остаться, но я настоял, чтобы она ехала со мной, а по возвращении домой дал почувствовать гувернеру, что не желаю ничего слышать. Мне было противно касаться этой нелепой истории, хотя бы для того, чтоб удостовериться, что ничего подобного не существовало. Я никогда не говорил о ней даже с твоей матерью.

— А почему, папа, вы не хотели позволить мне повесить мой портрет на пустое место в портретной галерее? — опять спросила баронесса.

— По той самой причине, которую я высказал тебе тогда, что не хочу, чтобы жена моего сына заменила место женщины, обесчестившей свое имя. До тебя, наверное, дошел рассказ о том, что будто тот же дед мой пробовал несколько раз повесить на пустое место чей-то портрет, и на следующее утро непременно находил его на полу. Я этой истории, конечно, не верил, но слыхал ее от старой няни позднее, вернувшись в замок уже владельцем майората. Она одна, до самой своей смерти, пользовалась привилегией говорить со мной о привидениях; но ей было строго запрещено рассказывать о них жене.

— А теперь, папа, вы поверите несчастной Бланке, не откажетесь исполнить ее требования?

— Бланка, или, лучше сказать, ее рукопись — факт не из того мира, а из этого. А я еще никогда ничего чужого себе не присваивал, — гордо прибавил старый аристократ, целуя невестку в лоб, и вышел из кабинета, захватив с собой рукопись, найденную в раме старинного портрета. В этот вечер он более не возвращался; молодые люди провели его втроем, толкуя все об одном и том же.

Глава VII

На следующее утро за чаем собралась одна молодежь, старый барон не показывался; и, когда сын пошел к нему, то нашел старика в халате, что случалось с ним нечасто, очень мрачным, очень нервным, сидящим за чтением рукописи Бланки фон Ф.

— Дурно ночь спал, несмотря на вчерашнюю усталость, — сказал он, здороваясь с сыном, — а хочется скорее узнать что тут такое, и окончательно решить для себя роковой вопрос. Да вот глаза плохо служат; стар я становлюсь, Адольф, пожалуй, скоро придется тебе распоряжаться замком.

— Что за мрачные мысли, отец, откуда они у тебя сегодня берутся? Стыдись, посмотри на себя в зеркало. Ты, право, бодрее и сильнее меня!

— А вот, откуда они берутся, из вашего духовного мира, с которым мне приходится впервые знакомиться, и я, признаюсь, растерялся. Извини меня перед графиней, я до обеда не покажусь.

— Не хочешь ли, чтобы я тебе помог?

— Пока нет, сперва надо одному справиться с отдельными буквами, потом, когда глаза окончательно откажутся служить, я пришлю за тобой. Ты будешь писать под мою диктовку, ведь для наших барынь придется рукопись перевести; даже и Мари не поймет такого старинного слога.

Вернувшись в столовую, Адольф нашел приятельниц в сильном споре: графиня непременно хотела тотчас же ехать в Дубельн, сгорая нетерпением узнать, действительно ли существует Зельма Фогт.

— Это пустяки, Вера, завтра мы поедем все вместе, — говорила баронесса. — Уговори ее, Адольф, сидеть смирно, — прибавила она, обращаясь к входившему мужу.

— Я надеюсь, что графиня не покинет нас, узнав, как батюшка расстроен. Она одна может рассеять его мрачные мысли.

— Как мрачные мысли?

— Слишком сильно подействовало на моего старика вчерашнее открытие: я впервые слышу, что он говорит о своей близкой смерти.

— Так пойдемте все к нему! Бедный папа! — воскликнула баронесса.

— Вас, mesdames, он не примет, он не в параде, а мне действительно лучше пойти к нему, хотя он и отослал меня к вам.

Оставшись одни, дамы перешли в кабинет и опять принялись за чистку бриллиантов.

— Посмотри, какая прелесть, — говорила графиня, прикладывая пряжку к корсажу, — я сделаю из нее брошь. Неужели, Мари, ты так-таки и не оставишь себе ничего хотя бы на память о таинственном событии.

— Ни за что, ничего!.. Я уже сказала… Эти бриллианты наводят на меня ужас!

— Почему? Решительно не понимаю твоего суеверного страха. Если вы исполните желание Бланки и Адольфа IV, чего же тебе бояться?

— Страшно, безотчетно страшно…

Разговаривая, баронесса машинально положила руки вместе с серьгами, которые перед тем чистила, на небольшой, стоявший перед ней столик. Вдруг он резко подвинулся на несколько футов, а в отдаленной стене раздалось пять глухих стуков. Баронесса вздрогнула и поспешно приняла руки.

— Сиди смирно, положи руки опять на стол, разве ты не слышишь, что требуют беседы? Заметь, что это во второй уже раз начинаются стуки, как только ты заговоришь о твоем отвращении к бриллиантам. Не трогайся с места, не прерывай медиумического тока, я сейчас достану нашу азбуку, карандаш, бумагу и присяду к тебе.

Через минуту сеанс устроился по всем правилам, а не более как минут через пять столик поднялся всеми ножками по крайней мере на четверть аршина от пола и так и застыл в воздухе; в столешнице же, в то же время, послышалось пять ясных стуков.

Графиня стала молча указывать на азбуку левой рукой и записывать буквы правой, пока баронесса сидела совершенно безучастно, едва ли понимая, что вокруг нее происходит. Опомнилась она, когда Вера прочла вслух записанную ею по стукам фразу:

«Напрасно предаешься суеверию, Маша. Если поступите справедливо, никакое несчастье тебя не постигнет. Я желаю, чтобы ты купила себе что-нибудь из вещей на память поразительного доказательства вам, по милосердию данного».

— Это опять мама! — воскликнула баронесса, оживляясь, и, выхватив листок из рук графини, быстро поцеловала его и потом перекрестилась.

— Исполню, исполню, мама, куплю себе серьги; склаваж же и колье слишком дороги, ты бы сама не посоветовала мне разорять мужа!

Послышалось опять пять стуков и стол тихо опустился на пол. Теперь баронесса с напряженным вниманием следила за буквами, читая по мере того, как записывала их графиня.

«Опять суеверие, Маша, зачем веришь слепо каждому нашему слову? Рассуди сама, может ли принести несчастье вещь, правильно приобретенная, и действуй по рассудку».

Дочитав последнюю букву, баронесса воскликнула:

— Как же могу я не верить тебе, мама, я чувствую, что это ты!

— А я все-таки не поверила бы слепо, каким бы именем мне не говорили, и обсудила бы все сказанное сама, и тебя прошу, Мари, не увлекайся: безотчетная вера в сообщения лишает человека его человеческой свободы, и может довести до полного абсурда.

Послышались три утвердительных стука, а через небольшой промежуток пять; графиня снова принялась указывать азбуку и вскоре прочитала:

«Уверьтесь отсюда в существовании Зельмы, это возможно для Веры и успокоит владельца майората».

— Что же, надо телеграфировать?

Три стука.

— Кому?

«Подумай и вспомнишь», — сложилось по азбуке, и затем все прекратилось; сидевшие за столом дамы внезапно почувствовали, что двигавшая его сила удалилась; и, посидев еще немного, встали.

— Решительно не понимаю, к кому могу я обратиться в Дубельте? — задумчиво говорила графиня.

— Надо спросить Адольфа, он, наверное, кого-нибудь укажет.

— А прежде всего, надо бы составить протокол нашего импровизированного сеанса для твоего beau-pere, чтобы он не сказал, что мы все это выдумали apres coup[12].

— Как же это составляется протокол и для чего? Я слыхала, что в полиции и в судах составляются протоколы, а не у спиритов, — засмеялась баронесса.

— Для чего составляются протоколы в судах, для той же цели и у спиритов, чтоб отсутствующие лица, кому о том ведать надлежит, по выражению Поля Светловского, знали, как произошло известное событие. Не знаю, так ли это в судейских протоколах, а в наших важны самые мелкие подробности, дающие самые ясные понятия о том, как именно происходило явление, при какой обстановке. Например, где кто сидел, в каком положении были руки членов кружка, не было ли возможности действовать ногами, не было ли посторонних лиц в комнате, сидевших вне кружка, были ли заперты двери и окна и прочее… Часто от недостатка этих подробностей, особенно при темных сеансах, является сомнение в подделке явлений или, по меньшей мере, они приписываются фантазии членов кружка, не принявших достаточно строгих мер против могущей встретиться недобросовестности или излишка воображения между присутствующими.

— Понимаю, что же должны мы теперь записать?

— Бери перо и пиши все, что ты видела и слышала.

— Я, право, ничего не помню, кроме стуков, сначала в стене, а потом в столешнице, да еще, что мама говорила…

— Не помнишь даже и того, как стол во время первого сообщения висел в воздухе, не касаясь пола?

— Неужели?.. Я даже этого и не заметила… ах, как досадно, очень бы хотелось видеть это самой… Знаешь, Вера, мне тогда, в начале сеанса, как будто опять спать хотелось, я пришла в себя только, когда ты прочла сообщение мамы.

— В таком случае, протокол немыслим; это было бы мое единичное заявление, а тут важно только замеченное всеми, как доказательство объективности явления. Досадно!

— Успокойся, папа поверит тебе на слово!

— Эврика!., вспомнила! — воскликнула графиня.

— Что вспомнила?

— Кому телеграфировать в Дубельн. Со мной в поезде ехал Мейнгардт, он должен был пробыть в Митаве у отца несколько часов и тотчас же с ним вместе ехать в Дубельн. Я спрошу его, с уплаченным ответом, жива ли Зельма Фогт, дочь банщика Фреда? По словам твоего мужа, его там все знают. Давай писать телеграмму.

Еще задолго до обеда баронесса лично сама распорядилась отправить на железнодорожную станцию телеграмму, да еще при письме к главному телеграфисту с просьбой прислать ответ, не мешкая ни минуты, и затем было решено, что отправка телеграммы останется тайной между приятельницами до получения ответа.

— А как никакой Зельмы нет, что подумает Мейнгардт о моем вопросе? — говорила графиня, когда для обеих дам наступил довольно тоскливый промежуток времени, и им пришлось сидеть вдвоем, ничего не делая, в нетерпеливом ожидании, когда старый барон прочтет им историю несчастной Бланки.

— Ты думай, как хочешь, а я твердо уверена в существовании Зельмы с той минуты, как о ней говорила мама, — отвечала неисправимая в своем сердечном доверии баронесса.

Глава VIII

С последним ударом обеденного колокола оба барона показались на пороге столовой, где минут пять уже ожидали их дамы долготерпение которых, увы! не вознаградилось нисколько. Перевод рукописи далеко не был окончен, а старый барон заставил молодого дать себе честное слово, что, пока не поставится последняя точка, тайна Бланки не будет никому открыта.

— Вы безжалостны, папа, — воскликнула баронесса, — когда же мы, наконец, ее узнаем?

— Никак не ранее завтрашнего обеда, я устал, да и не желаю лишать себя и вечером общества нашей дорогой гостьи.

Баронесса Марья Владимировна только вздохнула. У ней, кроме нетерпения узнать, было еще нетерпение сообщить свекру и мужу о знаменательном сеансе этого утра, а она тоже дала Вере слово молчать. К счастью, молчать пришлось не очень долго. Заведующие телеграфом превзошли сами себя в этом случае. Едва маленькое общество после довольно скучного обеда, в продолжение которого все больше думали, чем говорили, перешло в кабинет пить кофе, как графине подали телеграмму.

— Читай вслух, — закричала Мари.

— «Жива. Доктор обещает на завтрашний день решительный кризис. Если больная его вынесет, начнется выздоровление. Мейнгардт», — прочитала графиня.

— Кто жива? — спросил удивленный Адольф.

— Зельма, Зельма Фогт. Стало быть, она действительно существует. Но я ровно ничего не понимаю!..

— Совершенно ясно, она больна, всего вероятнее тифом, если должен произойти кризис, — сказала баронесса. — Папа, ради Бога, поедемте завтра все в Дубельн, мы вылечим Зельму неожиданным счастьем!

— Ты мне прежде объясни, что значит эта телеграмма, — спросил Адольф, пока старый барон сидел молча, погруженный в задумчивость; но лицо его вдруг просияло, как только Мари и Вера, перебивая друг друга, рассказали все предшествовавшее телеграмме.

— Если Зельма действительно существует, стало быть, все правда, стало быть… — проговорил старик вполголоса, обращаясь скорее к себе, чем к другим.

— Стало быть, вы окончательно верите, барон, — сказала графиня.

— Да, верю, и в эту минуту чувствую всю отрадную сторону моей воскресшей веры… Благодарю вас, графиня, если б не вы, с вашим бесстрашием и вашей настойчивостью, мы и до сих пор ничего бы не знали…

— Видишь, Вера, опять-таки мама сказала правду: телеграмма успокоила папу, — шепнула баронесса. — А ты смела ей не верить, какая же ты спиритуалистка!

— Спиритуалиста осторожная… к несчастью, благодаря нашему духовному несовершенству, мы редко удостаиваемся сообщений от духов из высших сфер, как твоя мать, — серьезно ответила графиня.