Ритмы восхода

— А я бы каждого спросил, — повторил Николай, — кто ты был на войне?

— В меня целит, — сказал Устинов. — Целит, да не попадает. Я от войны не прятался, а что признан был негодным к строевой службе, так в этом моей вины нет. Вы не смотрите, что я упитанный да румяный, болезнь не снаружи, внутри живет. По слабости здоровья не попал я в действующую армию, но на фронте, в тылу ли, служил, как мог, даром не присвоили бы мне правительственную награду — медаль «За победу над Германией».

— Твоя служба известная, — усмехнулся Николай. — Жалко Митяя нет, он бы тебе разобъяснил, что к чему.

— Моя служба известная, — сказал Устинов, — мне прятать нечего. А ты, Николай, больно уж храбрый стал. Слышал я, вроде надумал ты из колхоза уйти, на завод податься. Только кому ты там нужен? А меня в поселке знают, слово молвлю — поверят, будет тебе от ворот поворот. Понял, что я говорю? Или сам хочешь сказать? Давай, послушаем тебя.

Николай умолк. Не глядя ни на кого, налил себе самогона, выпил, стал ковырять ложкой в холодце.

В комнату, неслышно ступая, вошла дочь Устинова, снова принесла чугунок с картошкой, поставила на стол, неторопливо повернулась, двинулась к двери, потом вдруг остановилась.

— Чего это вы в темноте сидите? — спросила она со смешком. — Или не знаете, как свет зажигают?

— И правда, заговорились, вечера не заметили, — сказал Устинов, встал, щелкнул выключателем, вышел вслед за дочерью.

Яркий электрический свет пугнул застенчивую муть зимних сумерек, больно резанул по глазам. Мальчик поднялся, протиснулся между столами, между двумя рядами светлых затылков и красных расплывчатых лиц, вышел в прихожую, путаясь в тяжелых крестьянских одеждах, стал искать свою шапку. Справа за белой дверью он услышал сквозь дребезг посуды, сквозь клекот кипящей воды голос Устинова: «Не трекай, — говорил тот жене, — потерпи малость, теперь уже отмаялись». Испугавшись, что здесь, в прихожей, его могут застать подслушивающим, мальчик как был, без шапки, выскочил на крыльцо, во двор, на мороз.

В холодном небе кое-где обозначились уже звезды, бледная луна омыла искрящейся голубизной неглубокий рыхлый снег на холмах. Вдали на краю деревни слышалась гармоника, звонкий девичий голос выкрикивал частушку, там свистели, визжали, смеялись; где-то ближе одиноко мычала корова, скулил тонко и жалобно замерзший щенок. Мальчик стоял у забора, возле калитки, и ему было легко после душной комнаты, пропахшей самогоном и крепким мужским потом. Он думал о том, что никому здесь не нужен, и ему никто не нужен, и он мог бы уйти домой один, но его страшил долгий ночной путь, белое безлюдное пространство. Он прогулялся по двору, поднялся на крыльцо, постоял еще немного, замерзая уже, открыл дверь, вошел — в узкой темноте холодных сеней Ваймер-старший, прижав к стене дочку Устинова, шарил у нее за пазухой. Мальчик, не останавливаясь, под хохоток Ваймера проскочил сени, потом прихожую, рванул на себя последнюю дверь. В комнате, в густом табачном дыму, пили, ели, негромко говорили о чем-то. Никем не замеченный, мальчик прошел на свое место, сел, прислушался.

…парень пишет из армии, как там Любка, а Любкин-то след давно простыл.

…в поселке возле сахарного завода будут строить рафинадный, в этом году начнут.

…тогда я к председателю, дай, говорю, лошадь. Он поначалу ни в какую, потом ничего, дал.

…на наших землях главней картохи нету продукта.

…рученька тяжелая, плотницкая, как врезал он ему в самое ухо.

…не свеклу там, а рожь надо было сеять, или овес, на худой случай.

…эх, я бы всех в один ряд поставил, к каждому бы подошел и спросил, а кто ты был на войне?

4

Дрогнул сидевший неподвижно капельмейстер, шевельнулся, поднял красные заплывшие глаза, положил руку на плечо мальчику, покачал о чем-то головой.

— Саня, — сказал он, — найди ребят, приведи сюда.

— Чего искать, — откликнулся Ваймер-старший, — вот они мы. В чем дело?

— Подвигайтесь сюда, — позвал Мельников. — Садитесь рядом, разговор есть. — Он был пьян, но мыслил четко, знал, чего хочет, и потому не стал вести окольных речей. — Ребята, я надумал отказаться от платы, не будем брать с него денег, с Устинова-то…

— Филипыч, не перепили вы, а? — прервал его Ваймер-старший. — А то я рассольчик огуречный выпрошу, или еще чего.

— Ребята, инвалида ведь похоронили, — тянул Мельников, цеплял слово за слово. — По совести, нельзя тут денег брать, не позволительно. Давайте откажемся, по-хорошему, как люди откажемся.

— Смеетесь? — спросил Ваймер-старший. — А за что я мерз, дул на холоде собачьем, за самогон, что ли этот паршивый? Так я его могу хоть сто литров достать.

— Нельзя за инвалида деньги получать, ребята, — просил Мельников. — Нельзя такое делать.

— С кабана этого нельзя деньги получать? — спросил, кивнув на Устинова, Ваймер-старший. — Да с него не деньги, с него шкуру надо драть.

— Не надо, — Мельников говорил, глядя на мальчика. — Не по-человечески это. Инвалида похоронили, нельзя за это просить плату. Правильно я говорю, Саня? Ты как думаешь?

— Я как все, — сказал мальчик.

— А вы что порешили, ребята? — спросил капельмейстер Ваймеров. — Не будем брать, а?

— Будем, — сказал Ваймер-старший.

— Правильно, — поддержал его младший. — Нечего спьяну выламываться.

— Иван Матвеевич, — позвал старший Ваймер, — подойдите на минутку.

— Ладно, ребята, я сам, — сдался Мельников. Он встал, пошатываясь, хватаясь за стену. — Так и быть, по-вашему, без шума, я сам возьму, я капельмейстер.

— Иван Матвеевич, рассчитаться вроде бы время, — сказал Ваймер-старший.

— Уходить собрались? — спросил Устинов. — А то посидели бы еще, время терпит. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал деньги — по три, по рублю — не считая, протянул их Мельникову.

— По-другому я хотел, — вздохнул, будто извиняясь, капельмейстер, — хотел, да не получилось.

Ваймер-старший взял деньги, пересчитал, взглянул на Устинова.

— Договаривались-то на двадцать пять, — сказал он, — а тут всего двадцать.

— Так ведь обещали прийти вшестером, а пришло четверо, — улыбнувшись, ответил Устинов. — Неполный оркестр.

— С работы не отпустили, Иван Матвеевич, мы-то тут при чем, — сказал старший Ваймер. — Сами еле отпросились.

— Я-то и вовсе не при чем, — засмеялся Устинов. — Пацану как, равную долю даете? — поинтересовался он.

— Такого пацана поискать, — сказал капельмейстер.

— Ишь ты, — удивился Устинов, — я думал, он вроде ученика у вас. А оркестр все же был неполный, играли неважно.

— Кто падлом сызмальства жил, тот и в землю падлом уйдет, — тихо, как бы про себя, проговорил Николай.

— Вы гляньте на него, — сказал Устинов. — Чего только не терплю, чего не прощаю ему ради брата. Дружки они были… — Он подошел к Николаю, тронул его, — выйди на улицу, охолонь, протрезвись, до глаз налился.

— Не пойду, — сказал Николай и зарыдал вдруг, кинув на стол голову, — ох, Митяй, на кого ж ты меня покинул…

Вошла дочка Устинова, стала ходить из кухни в комнату, приносить на желтой широкой доске алюминиевые миски с темным, твердым, как холодец, киселем, молча, ни на кого не глядя, расставлять их по столу. Младший Ваймер отхватил ложкой кусок, сунул в рот, проглотил, прижмурился.

— Ничего, — чмокнул он языком, — жрать можно.

— Вставайте, — сказал Мельников, — надо идти.

Они выбрали из вороха одежд свои пальто и шапки, оделись, подняли с пола, обтерли запотевшие трубы. В прихожую вышел Устинов, и дочь его стояла тут же, стояла, прислонившись к стене, глядела на старшего Ваймера.

— Приду, — тайно шепнул он ей. — Жди.

Устинов проводил их во двор, отворил калитку, остановился, отозвал в сторону Ваймеров.

— Папаше передайте, зайду я к нему на этой неделе, — сказал он. — Надо поговорить.

— Ладно, — кивнул Ваймер-младший, — передадим.

— Дело у меня к нему, задумка одна есть. Только уж больно себе на уме старик, — Ухмыльнулся Устинов. — Все хитрит, все ему мало.

— Хитрит не хитрит, а обдурить себя не даст, — сказал, мстя за недоданные пять рублей, Ваймер-старший.

— Ну, идите, идите, путь-то не близкий, — Устинов подтолкнул братьев к дороге, закрыл калитку. — Не забудьте передать.

— До свидания, — простился Мельников. — Спокойной ночи.

— Бывайте, — ответил Устинов. — Счастливо дойти вам.

Деревня спала уже, лишь в редких избах светились окна да где-то вдалеке играла, заливалась долгими переборами гармошка. Мальчик шел рядом с капельмейстером, Ваймеры же, как всегда, шагали впереди, давили скрипучий снег хромовыми сапогами. Ночь была тихая, морозная и очень светлая; за избами с обеих сторон дороги виднелись отчетливо и выпукло серые яблоневые деревья, под которыми по белому снегу плелись замысловатые узоры оттененных луной веток. Справа, из приоткрытой калитки, высунулась маленькая лохматая собачонка — мальчик успел рассмотреть острую морду, темные глаза, стоявшие торчком уши — высунулась, глянула на идущих, коротко, несмело тявкнула. Ваймеры цыкнули на нее, засвистели, затопали ногами, собачонка бросилась во двор, к дому, пронзительно, срываясь на визг, залаяла, и тотчас же всюду, по всей улице, завыли, загавкали на тысячу голосов большие и малые псы.

— Во дают, — засмеялся младший Ваймер.

— Нас провожают, — сказал Ваймер-старший. — Боятся, как бы мы не заскучали, топать-то нам далеко.

— Может, попутка какая подвернется, — понадеялся младший. — Мигом бы прикатили домой.

— И так дойдем, — сказал старший. — Не привыкать, первый раз, что ли.

Под собачий лай они прошли деревню, свернули с дороги на знакомую тропу, гуськом потянулись по склону к реке. От выпитого, от спорой ходьбы Ваймеры разогрелись, развеселились, затеяли, дурачась, возню, стали толкать друг друга в снег, в сугробы, цепляя между делом и мальчика. А вдали, над поселком, над заводской трубой, ярко горела красная лампочка, и то, что она была видна теперь, бодрило их, путь домой казался не таким уж длинным.

Капельмейстер шел по тропе последним и, отрезвев, думал о разговоре с Ваймерами, вновь переживал спор, в котором уступил, позволив взять за похороны, и даже не уступил, а согласился, потому что ничего не отстаивал, только просил. Возможно, он не ощущал бы такой неловкости, проиграв им наедине — уступать ему приходилось и раньше, но молчаливое присутствие мальчика, спокойное детское лицо среди пьяного шевеления делало мучительно стыдной его вялую потугу, жалкую попытку очиститься. Он шел, отстав немного, припоминал давние стычки, в которых Ваймеры так же легко, почти шутя, брали над ним верх, и хохот их, резвящихся впереди, раздражал его, и ему было неприятно видеть, как прыгает, толкается, играет с ними мальчик. Он понимал, не умея объяснить себе, несовместимость их, идущих впереди, несоразмерность, оскорбительную для мальчика, и знал, что и себя не может поставить рядом с ним, теперь уже годным на большее, чем сам он, пятьдесят шесть лет проживший на земле; он ощущал в мальчике ту волнующую силу, которой лишен был сам, он любил его и знал, что ничего ему не сможет дать, ничему не сможет научить, не сумеет заслужить его привязанности, такой желанной, такой нужной одинокому человеку.

— Эх, дернуть бы марш повеселее, — сказал младший Ваймер, вступая на лед. — По реке далеко слышно.

— То-то народец бы уши развесил, — засмеялся старший. — Пойми тут, попробуй, откуда музыка.

— Может и правда, сыграем? — спросил младший. — Вот завтра разговоров будет.

— Вообще-то, дело, — согласился стадий. — Андрей Филипыч, исполним, а?

— О чем ты? — спросил подошедший Мельников.

— Марш, говорю, какой-нибудь давайте сыграем, — ответил Ваймер-старший. — Удивим население.

— Нет, — глухо сказал капельмейстер.

— Чего там нет, — заспорил младший Ваймер. — Трудно, что ли, сыграть?

— Нельзя играть, — сказал капельмейстер, — мы с похорон идем.

— Не хотите, не надо, — пожал плечами Ваймер-младший. — Мы и сами изобразим. Верно, Санька? А ну, давай «Триумф победителя».

— Нет! — закричал Мельников, боясь, что они начнут, и тогда он не сможет остановить их. — Нет! Не будете вы играть!

— Так уж и не будем, — усмехнулся младший Ваймер. — Кто бы сказал, подумаешь, Ша-бемоль. — Он вскинул геликон и выдул какую-то дикую, замысловатую руладу.

— Нет! — крикнул Мельников, подскочил к нему, схватил, дернул изо всех сил геликом в сторону. Сухо клацнул об зубы Ваймера литой массивный мундштук. — Нет! — хрипло кричал капельмейстер. — Не позволю!

— Гад, зубы чуть не выбил, — простонал Ваймер-младший, хватаясь рукою за рот.

— Ах ты, сучий потрох! — выдохнул старший Ваймер, боком, скользя по льду, подбежал к Мельникову и резко, почти без замаха, ударил его в лицо.

Капельмейстер упал навзничь, неуклюже перевалился на бок, сплюнул — у самых губ его на голубом снегу расплылась большая черная точка. Ваймеры подошли к нему и молча стояли возле, переминаясь с йоги на ногу.

— Ладно, вставай, — сказал Ваймер-старший, — пошли.

— Нет, — ответил Мельников странным клокочущим голосом.

— Нечего придуряться, — повторил Ваймер, — вставай.

— Не пойду я с вами, — сказал Мельников, — идите.

— Пусть остается, — процедил со злобой младший Ваймер. — Очухается, сам приползет. Пошли, Санька, некогда ждать его.

Мальчику было страшно, он, содрогаясь, глядел на длинное распростертое тело Мельникова, и ему казалось, будто ударили его самого, вернее, не ударили еще, а вот-вот ударят, сильно, расчетливо, беспощадно. Он не знал, что делать ему теперь, идти или остаться, и в нерешительности топтался между Ваймерами и капельмейстером.

— Иди, Саня, иди, — сказал Мельников. — Тебе домой пора.

Трое ушли наискось по реке, а один остался лежать на льду, и было ему удивительно хорошо и покойно от собственной неподвижности, от безмерности светлого простора над ним, и он не мерз и не чувствовал боли, и ничего не слышал, кроме ритмичного биения своего сердца. «Надо уйти, надо уйти», — думал, на разные лады повторял он про себя, и мысль эта, неосознанная еще и не оформившаяся, волнующая, как дальний колокол, казалась ему прекрасной.

Ой, уарайда[2]

Посвящается И. Дзахову.

— Послушай, Бибо, — говорили ему, — перестань дурачиться. Одумайся, наконец, ведь тебе двадцать пять лет. Тебе пора уже быть человеком, а ты все скачешь, как мальчишка. Постыдись людей.

— А чего мне стыдиться? — удивлялся Бибо. — Разве я не такой, как все? — Он уходил, пожимая плечами, подбирал с земли веточку, шел и хлопал ею по своему кирзовому голенищу.

Перед ним лежала длинная сельская улица, вдоль которой двумя стройными рядами стояли островерхие тополя. Они уходили из села вместе с дорогой, карабкались на крутой холм и на вершине его вступали в густой лес. А навстречу им с гор бежал мутный ручей, сварливый, как старуха. Он ворчал и ругался в неглубокой ложбине посреди улицы.

Бибо похлопывал веточкой по голенищу, шел вдоль ручья и, задрав голову, разглядывал небо. Там, в прозрачной синеве, плыли куда-то легкие облака. Они сходились, собирались в караваны, трогались, то вдруг останавливались, метались растерянно, но, попав, наконец, в поток, шли споро одно за другим. Бибо провожал их взглядом. Ему нравилось видеть, как они строятся, нравилось, что все они маленькие, разные.

А солнце жгло ему спину, ветер ерошил волосы, пузырил рубаху. По улице проносился вдруг смерч, вертелся между домами, летел над дорогой, тянулся вверх и неожиданно исчезал. Становилось душно, а в воздухе долго висела, не оседая, пыль. Бибо входил обеими ногами в ручей и, зачерпнув ладонями воду, мочил лицо и голову. Потом долго пил ее, холодную, мутную.

Лицо его, все в каплях, сверкало на солнце. Он не утирался, шел себе неторопливо, прогуливаясь, похлопывал веточкой по голенищу. Улыбался, глядя на мокрые, запыленные сапоги. А люди смотрели на него и качали головами.

— Когда же он угомонится, этот Бибо? — говорили они друг другу. — Когда же он угомонится?