Зеркальный лабиринт

«Этого не может быть, – думал Лёвкин, и тут же. – Но ведь нужно же во что-то верить!»

Их домчали быстро. Площадь с фонтаном перед стадионом была пуста. Лёвкин набрал номер звонившего, но никто не ответил. Маша пробежала вокруг фонтана, потом поднялась по ступенькам к входу в стадион. Везде стояли металлические ограждения. Желтый свет фонарей освещал кабинки касс, пустые лавочки, узорную плитку. Лёвкин тоже бегал, не помня себя от волнения, заглядывал в каждую темную щель, кричал, не удержавшись: «Ирка! Ирка!», но сам же понимал, что никто ему не ответит.

В какой-то момент он увидел на столбе приклеенную листовку, сорвал её, смял, изорвал. Потом еще одну, на соседнем столбе. Кто-то ведь успел обклеить проклятыми листовками весь город!

Телефон зазвонил. Лёвкин не обратил внимания. Он шел от столба к столбу, срывал листы с фотографией дочери и швырял на землю. Ветер подхватывал их, кружил, уносил в темноту.

В отдалении, за углом стадиона, зашевелились тени. Кто-то выдвинулся навстречу Лёвкину – несколько человек, неприметные, серо одетые, похожие на призраков.

– Вы не там ищите, – сказал один.

– Вам надо в центр, к театру Драмы, – вторил другой.

– Возможно, она просто ушла погулять, – говорил третий. В уголке губы его алел кончик зажженной сигареты.

Лёвкин попятился, побежал обратно, увидел, что отовсюду из темноты лезут люди. Они шли неторопливо, наполняя ночную тишину шорохами разговоров.

– Я видел вашу девочку…

– Тут написано позвонить, вот и позвонил…

– У пруда. Тут недалеко…

– А вы опоздали что ли?

Опоздал, конечно опоздал! Лёвкин подбежал к жене, которая, склонившись над газоном у фонтана, рвала розы. Таксист посигналил коротко, привлекая внимание. Зазвонил телефон.

– Да! – рявкнул в трубку Лёвкин, но ему не ответили. Кажется, кто-то всхлипнул, по-детски. – Ира? Ирочка! Это ты? Девочка моя! Ты где? Ты жива? Это же неправда, да? Это не может быть правдой!

Он прокричал в трубку еще что-то, потом сбросил, схватил Машу за локоть и потащил к такси. Людей вокруг становилось больше. Они напирали, подходили ближе, пытались дотронуться, обратить на себя внимание. Каждый из них видел Иру, общался с ней, знал её. Каждый хотел помочь.

– У меня ладони болят! – вздохнула Маша. – Проклятые розы. Как же я устала с ними.

Лёвкин тоже устал. Он плюхнулся на переднее сиденье, махнул рукой:

– Гони отсюда, живее.

– Куда? – равнодушно спросил таксист.

– За город. Подальше. Давай туда, где людей нет.

Машина рванула прочь от стадиона, оставляя всё это ночное безумие позади. Лёвкин, наконец, смог отдышаться и прийти в себя. С заднего сиденья что-то бормотала Маша.

– Да, это большое горе, – сказал Лёвкин, не оборачиваясь. – Безалаберность и раздолбайство. Но мы должны теперь жить с этим, Маш. Понимаешь? Жить. Никто нам дочь не вернет. Пройдет пара дней, и мы свыкнемся с мыслью, что ее больше нет.

– А вы уверены, – спросил водитель, – что ваша дочь действительно умерла?

– Я опускал гроб в землю утром.

– А мне кажется, – продолжил водитель, – что я видел её сегодня днем у магазина. Это же ваша дочь на листовках, верно? Такая, с ямочками на щеках, глазищи красивые, шортики с корабликом?..

Лёвкин бросился на водителя с кулаками, потому что больше не мог сдерживаться. Автомобиль вильнул в сторону, подпрыгнул, слетел с трассы и, нелепо кувыркнувшись, ударился боком о дерево. Лёвкина швырнуло через салон, он вышиб головой стекло, покатился по земле, чувствуя, как сдирается кожа, рвутся мышцы, ломаются кости. Где-то визжал и тяжело скрипел металл, дыхнуло жаром, расцвело огнем. Лёвкин упал лицом в траву, хрипло дыша. Из рта, между рваных губ, посыпались осколки зубов, вперемешку с кровью. Боли не было. Позже будет. Лёвкин мимолетно подумал о том, что, наверное, так ему и надо, а потом отключился.

Он пришел в себя на упругом теплом диване, который стоял в гостиной. Босые ноги выглядывали из-под пледа и порядком замерзли. Ночь выдалась холодной, а отопление никто не включал. По комнатам гулял сквозняк.

Лёвкин сел, поглядывая на мерцающий монитор ноутбука на столике. Рядом стояла чашка с какой-то недопитой бурдой. Сигарета в пепельница истлела до фильтра – хорошая, дорогая сигарета. Пощелкивали датчики, прикрепленные к вискам.

Еще болело, ныло, стонало тело, будто ночная авария случилась на самом деле. Будто он и правда оказался в лесу, среди густого тумана и хлипкой тишины, в искореженном салоне разбитого в хлам автомобиля. Там, должно быть, удушливо пахло горелой резиной и плотью, а высохшие капли крови покрывали уцелевшее боковой стекло…

В животе болезненно покалывало. О чем-то вспомнив, Лёвкин провел языком по губам. Зубы были целы. Да и губы тоже. Зазвонил телефон. Маша.

– Ты где? – спросил он.

– Господи, это ты где? – в ответ спросила она. Голос у Маши был вязкий, заторможенный, словно она снова с утра напилась таблеток. – Я ничего… н-ничего не помню. Только что проснулась. Эти датчики… О, г-господи, мои руки! Я снова рвала розы! Розы рвала, понимаешь?..

Закружилась голова. Маша заплакала. Лёвкин слышал её громкие всхлипы в реальности – жена находилась на втором этаже, прямо над его головой, в спальной комнате. Она умудрялась спускаться к розам даже в таком состоянии…

Небрежным движением он содрал датчики, откинулся на спинке дивана, закрыв глаза. В темноте мелькали неприятные образы, остаточные явления виртуального мира.

– Так и должно быть? – спросила Маша сквозь плач. – Должно быть так тяжело? Я думала, скоро станет легче. Не вынесу. Скоро сдохну. Мне х-хуже.

Ему оставалось бормотать в трубку слова утешения. Он знал, что будет непомерно тяжело. Врач предупреждал. От чувства вины нельзя избавиться просто так. Оно всепоглощающее, всепожирающее чудовище.

Единственный способ – выдавливание его по капле. Через боль и страдание, через потерянную и вновь обретенную надежду.

– Я не могу больше… – шептала Маша, и Лёвкин буквально видел, как её красивое, но заплаканное лицо изминается морщинами горечи. – Это должна была быть твоя вина! Это ты опоздал! Ты!

Всё верно, он опоздал, и из-за этого Ирка умерла. Лёвкин попросту заработался, забыл о времени, а когда вспомнил и вызвал такси, было уже слишком поздно. Ирка забыла телефон дома, вышла из Дома Культуры после занятия в музыкальной школе, не нашла папу и решила добраться до дома пешком. Она хотела срезать через район новостроек и провалилась в канализационный люк, который был прикрыт куском фанеры. Если бы она не ударилась затылком о кирпичный край, то смогла бы выбраться. Если бы Лёвкин быстрее уговорил Машу обратиться не просто в полицию, а еще к волонтёрам, то был бы шанс её спасти. Так много «если бы».

– Все будет хорошо, – говорил Лёвкин, не открывая глаз. – Когда-нибудь действительно будет хорошо.

На второй день после Иркиных похорон им позвонили из компании «Психосекьюр» и предложили бесплатную разовую консультацию «в связи с тяжелой утратой».

Лёвкин сомневался, надо ли соглашаться, но Маша знала об этой компании – несколько её подруг обращались к её услугам. Компания занималась лечением психических болезней с помощью новейших технологий. Что-то экспериментальное, не шибко изученное, но и не запрещенное. Рекламный слоган компании гласил: «Мы обезопасим вас от любых психологических проблем». Так себе слоган.

Специалист приехал на дом. Это был лощеный молодой врач, похожий на модель с фотографии. Он сам попросил кофе, потом достал рекламные буклеты и разложил их на столе.

– Я знаю, что вы сейчас испытываете, – сообщил врач, и Лёвкину захотелось ударить его в переносицу, чтобы сломать очки. – Вы испытываете острое чувство вины. Это нормально. Я бы удивился, если бы вы чувствовали что-то другое. Сколько раз за ночь вы просыпаетесь, перебирая в мыслях причины, действия, последствия, которые привели к гибели дочери? Два, три, десять?

– Последние два дня я не сплю совсем, – сказала Маша.

Она ухаживала за розами. Маленькая клумба была её местом успокоения от насущных дел. В тот день, когда Лёвкин не успел забрать дочь из Дома Культуры, Маша возилась с цветами, будто они были для неё центром вселенной. Руки у Маши всегда были покрыты множеством мелких порезов. Они приятно пахли.

– Мы вас вылечим, – сказал специалист и улыбнулся.

Он рассказал о сращивании науки и технологий, о разработке визуальных редакторов, погружающих пациентов в виртуальную реальность, неотличимую от настоящей, об алгоритмах, позволяющих вылечить любую, даже самую тяжелую психологическую болезнь.

Специалист умел продавать свой товар. Он достал из кейса небольшое устройство с липучими датчиками, предложил попробовать – всего лишь на пару минут – погрузиться в другое состояние, где вы почувствуете облегчение и комфорт.

– Наши люди, – говорил он. – Готовы написать индивидуальный план лечения при помощи полного погружения в проблему. Чувство вины – это гнойный нарыв у вас в мозгу. Его надо выдавить. Да, будет больно и невыносимо. Но если вы преодолеете боль, почувствуете облегчение. Поверьте.

Лёвкин попробовал поверить. А потом купил полный курс из двенадцати погружений по индивидуальной программе. Потому что ему это было нужно. Вина сжирала его изнутри.

– Вдруг у нас не получится? – спрашивала Маша, всхлипывая, а у него не было сил подняться с дивана и пойти к ней. Только голос из телефона. Реальный или выдуманный – не разобрать. – Вдруг нас водят за нос? Это восьмое занятие, но я не испытываю облегчения! Я вообще ничего не чувствую, кроме постоянного кошмара! Это слишком жестоко! Сделай же что-нибудь!

Он молчал, потому что не знал, что сказать.

Лёвкину тоже не становилось легче, он выныривал из виртуальной реальности разбитый и подавленный. Ему казалось, что стоит выйти на улицу – и он снова увидит листовки, расклеенные на столбах. Их потрепал ветер и намочил дождь. Фотографии его дочери разбухли и покрылись волдырями. Но они всё еще висели там, их никто не снимал.

Может быть, думал Лёвкин, это и есть реальность – мир, где он гоняется за умершей дочерью?

Он вспомнил, как молодой специалист сказал:

– Гарантий мы не даем. Чувство вины может быть так глубоко в вашем сознании, что никакие технологии его не вытравят. Вы осознаете это?

Тогда не осознавал. А сейчас – не был уверен.

– Маша, Машенька, давай продолжим, – попросил он, перебивая жену.

Во рту чудовищно пересохло, замерзли босые ноги, воняло чем-то протухшим, и вообще этот мир был по-настоящему отвратительным, потому что это была реальность.

– Всего четыре занятия. Осталось немного. Надо идти вперед. Двигаться. Ради Ирки.

Маша помолчала. Потом произнесла:

– Я не хочу видеть тебя, пока мы не закончим.

– Потом будет легче, – пообещал Лёвкин.

Он положил трубку и протянул руку к датчикам. Они были теплыми и потрескивали. Пара движений мышкой. Ноутбук засветился голубоватой эмблемой «Психосекьюр».

Занятие #9. Индивидуальное занятие «Виноватые».

– Мы переживем, – пробормотал Лёвкин пересохшими губами.

Он несколько дней не вставал с дивана. Мочился здесь же. Не умывался и не причесывался. Ел сухой хлеб и собирал колючие крошки с тарелки. Вода закончилась, но было не до нее. От сквозняка болела поясница. Лёвкин нажал «Старт», свернулся калачиком на вонючем диване и закрыл глаза.

Чувство вины не проходит просто так. Гарантий излечения нет. Но ведь каждый пытается от нее избавиться, верно?

Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Голос в трубке, суховатый, старческий, спросил:

– Это ваш ребенок пропал? Девочка такая, в шортиках? Каково вознаграждение, не подскажете?

♀ Запретное слово Чёрного дома

Обитателей Чёрного дома от слова «завтра» бросало в дрожь.

Весной оно означало, что еще одним днём меньше осталось до того, как начнет протекать дырявая крыша, и плесень снова расползётся по стенам зеленоватым пухом; Марта от ледяной сырости опять начнет с кровью выкашливать легкие, а кто-то из сердобольных новичков, заигравшихся в доброго доктора, обязательно подхватит у нее заразу. Летом это слово издевательски напоминало – в любую минуту может начаться Облава, и придется в очередной раз прятаться в катакомбах, а там – дрожать среди ржавых труб, ловить крыс, чтобы поесть, или бежать от них, чтобы не быть съеденным. Осенью «завтра» деликатно намекало, что пора сбора урожая бессовестно коротка, и спать некогда – упустишь время сейчас, и потом, когда полусгнившая мороженая мильва будет идти по четыре смирны за штуку, распухнешь от голода.

А зимой… Зимой это клятое «завтра» было отмечено привкусом позорного счастья: если ты слышишь его, значит, сегодня умер кто-то другой.

Из попадавших Чёрный дом до следующего года обычно доживал только один из сорока; еще трое пытались вернуться обратно, к легальным – но этих самоубийц тоже списывали со счёта.

Каждый в Доме знал – возврата нет.

«Завтра» дарило фальшивую, убийственную надежду. Но всякий раз находился кто-то, поклоняющийся этому лживому божеству.

– Завтра… – мучительный шёпот песком сыпался из обветренных губ, и в холодную, затхлую темноту Чёрного дома торжественно вступал призрак мечты, пряча оскал черепа за шёлковой маской. – Завтра они обязательно поймут свою ошибку, простят меня, да, да, да… Не может быть, чтобы не простили…

Услышав шёпот этот, кто-то затыкал уши, кто-то разражался хриплым смехом. А Марта, вечная Марта, иссохшая почти до состояния скелета, давно уже не мёртвая и не живая, сжимала в кулаке свой талисман – осколок храмовой стены, и молилась исступлённо: «Пусть ему повезёт, хоть одному из нас, пожалуйста, разве я много прошу?».

Так было от начала времен и, казалось, будет всегда.

Но однажды, в конце под обветшалую кровлю Чёрного дома ступил Псих.

– Завтра, – произнёс он торжественно, – всё изменится. Или не завтра, – добавил со смущённой улыбкой начинающего мессии. – Но изменится обязательно. Я обещаю.

Донк, хохотнув коротко, отвернулся; после четырех лет в статусе нелегала он хорошо знал цену таким обещаниям. И срок. Ровно до первого дня зимы. Другие тоже не особенно обрадовались новичку: явно лишний болтливый рот и пока ещё неизвестно, какой добытчик. Может, растяпа. Может, неудачник. Может, и вовсе он работает на Свору.

Только Марта, по обыкновению, бормотала что-то себе под нос, и тусклая полоска белка влажно блестела под краем сморщенного века.

– Я знаю, что вы мне не верите, – настойчиво продолжал Псих. – Трудно верить в светлое будущее на голодный желудок. Но дайте мне шанс! А пока… – он суетливо сбросил на пол заплечный мешок и распустил узел. – А пока разделитесь, пожалуйста, на группы по здоровью. Я захватил с собой лекарства от кожной гнили, от паразитов, от легочных заболеваний и еще кое-что. Тут немного, но должно хватить на всех.

Смешки как отрезало.

– Рюк есть? – хрипло спросил Манки и приподнялся на дрожащих ногах-соломинках.

– Обезболивающее? Конечно, – озадаченно нахмурил светлые брови Псих. – Но вы же знаете, там столько побочных эффектов – я бы не рискнул выдавать его без обследования, хотя бы и примитивного. Погодите, что вы… Эй! Осторожно! Здесь же лекарства!

Донк отвернулся к стене и заткнул уши. Рюк принести в Чёрный дом, это додуматься надо… Двойная доза – сладкий сон на целые сутки, мечты и грёзы; тройная – легкая смерть. Искушение отчаявшихся.

Донк старался не слушать, но звуки все равно прорывались. Вопли, визг, рычание и горькое «Да что же вы делаете, нельзя так!».

Кончилось все довольно быстро. Счастливчики расползались по углам, обнажая в счастливых оскалах черные от рюка зубы, и погружались в яркие сны. Невезучие дураки тихо скулили, баюкая сломанные руки, растирая по разбитой роже липкую кровь или просто свернувшись от боли жалким клубком. Псих, уже не такой чистенький и сияющий, как полчаса назад, растерянно сгребал в кучу раздавленные ампулы, растоптанные блистеры, сверкающие клочки фольги и белесое крошево таблеток.

– Почему… – шептал он, и лицо его было искажено. Или это тени так падали? – Почему вы не хотите даже попытаться? Я ведь могу помочь… Слышите, я могу вам помочь! – Псих сорвался на крик, но обитатели Чёрного дома только отворачивались. Или, как Донк, таращились из темных углов.

Марта, кряхтя, поднялась со своей подстилки, подошла к Психу и встала рядом с ним на колени.

– Ты целые-то прибери, а? – прошелестела она. – На зиму. И, это… спрячь. Сопрут, как есть сопрут.

Псих моргнул растроганно раз, другой – и потянулся к Марте, будто хотел ее обнять. Но та шлёпнула его по рукам: