Друзья и союзники Рима [с иллюстрациями]

В общем, хренову тучу подобных тонкостей учитывать приходится, выкорчёвывая остатки партизанщины, дабы не посеять при этом ростков новой. А хрен ли делать прикажете, если здесь такие обычаи? Хочешь лояльности завоёванных – изволь управлять ими так, как у них считается справедливым. А справедливо для них – то, что по обычаю. Два шага влево, один назад, три вправо, два вперёд и один влево – ага, вместо просто одного вперёд, который и был нужен по делу – вот как это, наверное, выглядит на неискушённый взгляд со стороны. Но здесь все взгляды – искушённые и все эти нюансы понимающие. А нам не шашечки, нам ехать, то бишь нужный нам результат получать. А нужно нам, чтобы нормальный человек спокойно работал, богател и размножался, чтобы бестолочь вгрёбывала на рудниках и не размножалась, а ущербный урод – висел на суку. Если этот результат достигается – значит, правильно шагаем. Орднунг юбер аллес…

Отсчитывая втихаря премии за головы смутьянов или вычисляя, насколько следует скостить наказание укрывателю преступника в зависимости от степени их родства, Васькин всякий раз морщится. Хоть и понимает всё, но законник ведь до мозга костей! И в подкорку мозга вбито с детства, что закон должен быть един для всех, и по прежней профессии он – блюститель этого принципа. Можно подумать, я против, гы-гы! Увы, мы не в современном, а в античном мире. У современной законности откуда ноги растут? Правильно, из римского права. А какое оно СЕЙЧАС, это римское право, не по кодексу ещё не родившегося Юстиниана, а по двенадцати таблицам? Единое для всех? Хренушки!

Насчёт этого Юлька нас ещё в Карфагене просветила. Истфак Московского пединститута чистым истфаком стал только относительно недавно, а в совдеповские времена был историко-юридическим – выпускник сразу две специальности получал. Она этого порядка, конечно, уже не застала, но сохраняемая путём преемственности от препода к преподу традиция чувствовалась – история и ей преподавалась с сильным юридическим уклоном. Так вот, что мы имеем в нынешнем среднереспубликанском Риме? А имеем мы там форменный бардак. Нет, в теории-то закон есть закон – нужно ли римские афоризмы по этой теме напоминать? Но на практике помимо общегражданских есть ещё и патронажно-клиентские взаимоотношения. И они – освящены богами, а римляне нынешние – народ благочестивый и богобоязненный. Могут даже результаты консульских выборов опротестовать, если при этом какая-то из религиозных церемоний неправильно была проведена. Вот и с патронажем этим, то бишь с клиентелой ихней закон сам по себе, а клиентела – сама по себе. Патрон и его клиент, например не должны свидетельствовать друг против друга в суде. Нормально? Отношения между ними частные, к государству никакого отношения не имеющие, суд – государственный, а свидетельствовать – один хрен не должны. По нынешним римским понятиям – нормально и естественно. Если патрон свидетельствует против клиента – это достаточный повод для разрыва их отношений, после чего клиент больше ничем патрону не обязан. А если клиент свидетельствует против патрона – свидетельство считается не имеющим юридической силы. Нарушение взаимных обязательств – предательство, противное богам, а боги в Риме выше закона. И это – в Риме, который положено считать оплотом законности. Ну и о каком тут единстве закона для всех можно говорить? О полном бесправии не имеющих ни римского, ни латинского гражданства чужеземцев-перегринов вообще молчу – этим в античном мире никого не удивишь. Зря я, что ли, эту бодягу с фиктивным римским рабством затеял? Гражданство римское нужно, пускай даже и вольноотпущенническое, весьма куцее по сравнению с гражданскими правами свободнорожденных граждан. А куда деваться? Купить римское гражданство нельзя, в награду получить – не того я калибра, усыновлять меня никто из римских нобилей не станет, так что – только через фиктивное рабство, пока не прикрыли эту лазейку. Вот разгребёмся тут со срочняком, и надо будет выкроить время с фиктивным хозяином связаться, да в Рим к нему прогуляться для формального "освобождения" из рабства. Больше года ведь моему "рабству" к тому моменту уже будет, для приличия – вполне достаточно. А то умаялся я тут уже на него вгрёбывать, гы-гы!

– У вас тут ещё более-менее, – заценил наши тыловые расклады Володя, – До бугра далеко, и лузеры смирные – оседлые ведь все, в нормальных деревнях живут. А вы видели, какие они там, в долине Сада и у Тага? Нет, огороды они какие-никакие и там заводят, но строят такие халупы, что их и бросить ни разу не жалко. А так – пасут своих коз с овцами, с места на место перегоняют, сами вслед за ними на телегах, а на стоянках палатки ставят. Стационарных ценностей у них, считайте, никаких и нет. Как что не понравилось – собрали манатки, погрузили на телеги, да и уехали на хрен. Как цыгане, млять! Ну и как их таких к порядку приучать? Это оседлому там, где набедокурил, дальше жить и последствия расхлёбывать, а этим – хрен, и в башке – ветер. Сегодня тут насрали, завтра – там, послезавтра один хрен не засранное место найти рассчитывают. Молодёжь – вообще без тормозов. Привыкли, что напакостил и слинял, а о том, что когда-нибудь снова на это место вернуться придётся, хрен кто думает. Вроде бы и белые, блондинистых хватает, а дикари дикарями. Пока их цивилизуешь – сам с ума на хрен свихнёшься.

– Почему и говорю, что тут только с турдетанами и можно хоть какую-то вменяемую кашу сварить, – ответил я, – Бывшие тартессии, к порядку приучать не надо, сами бардака не любят. Мы тут хоть и катим баллоны на Миликона, что всё у него через жопу, но у него всё – через турдетанскую жопу. Ему растолкуешь, так он въезжает, и по уму сделать ему не в падлу. Уже вон и обувные мастерские в лагере наладил, и вояк африканским зерном кормит. Местное, правда, пришлось ещё закупить или на африканское сменять, чтоб всем на посев хватило, когда он на дембель вояк распустит и землёй их наделит, но теперь уж он хрен кому даст его тупо прожрать.

– Да я уж заметил, – кивнул спецназер, – Думаешь, выйдет толк из нашей затеи?

– Выйдет. Загребёмся, конечно, за всем следить и мозги дурачью вправлять, но выйдет…

– С Рузиром могут возникнуть проблемы, – напомнил Хренио.

– Опять чего-то учудил? – Володе уже рассказали о выходке вождёныша и её последствиях.

– Миликон подарил ему двух блондинок лузитанок, но запретил отлучаться надолго без спросу, – сообщил Велтур, – Держит его на коротком поводке, чтоб снова чего-нибудь не отчебучил.

– Ему ж короноваться скоро на царство, и делать он это намерен в Оссонобе, – пояснил я, – А тут праздник Астарты на носу, и если гоп-компания Рузира ещё и финикийцев оссонобских обидит…

– Вообще звиздец будет! – въехал Володя, – Эти финики и меж собой-то по любой хрени собачатся – по Карфагену помню. Или тут не так?

– Меньше, чем в Карфагене, но посильнее, чем в Гадесе, – прикинул я, мысленно сравнив, – Если с ними без такта, то завестись могут запросто. А нахрена это Миликону? Он и так в печали.

– Он-то отчего?

– Да мы тут с Фабрицием его с текстом Хартии ознакомили – как раз на днях её перевод на турдетанский закончили. Ну, общая-то идея вольностей с ним заранее была согласована, и у него возражений не было, но он ведь как рассчитывал? Что пообещает в узком кругу посвящённых устно, а официально будет чуть ли не самодержцем считаться. А мы теперь требуем, чтобы он её подписал, на коронации зачитал и на ней присягу дал – не нам и не окружению ближайшему, а публично, всем подданным чохом, и только после этого на его башку корону взгромоздят. И это станет неизменной частью ритуала и для всех его наследников – сначала присяга на Хартии, потом только корона.

Идею Хартии – по образу и подобию аглицкой "Великой хартии вольностей" от 1215 года – нам тоже Юлька подсказала. Суть там в том, что Иоанн Безземельный – принц Джон из вальтер-скоттовского "Айвенго", если кто не в курсах – просрал не только Нормандию и изрядную часть своих прочих владений во Франции своему французскому коллеге, но и собственным аглицким графам с баронами устроенную ими бучу протеста против его беспредела тоже с треском просрал, и по результатам подписал означенную Хартию, в которой "милостиво даровал" – ага, попробовал бы не даровать – своим вассалам и подданным права и вольности. Ну, этот-то голый факт я и без историчнейшей нашей знал – сам как-никак тот ВУЗовский учебник истории Средних веков в своё время почитывал. Но вот подробности – тут юлькина помощь оказалась неоценимой. У них там не только юридический уклон в преподавании истории сохранялся, но и доклады на семинарах поощрялись, и один из ейных докладов как раз по той Хартии был. В общем, текст Хартии – в ней не так уж и много букв – на ейном телефоне имелся, так что помимо совдеповских идеологических заклинаний о феодальной реакции мы имели возможность и с самим документом ознакомиться. А документ любопытный, особенно концовка. В ней открытым текстом оговорены ГАРАНТИИ соблюдения королём своих обязательств, а не просто "честное королевское". Гарантами являются двадцать пять аглицких баронов – не в узком смысле, а в широком, то бишь включая и вышестоящие титулы – самые крутые и могущественные, короче. Четверо из них – самые авторитетные – постоянно наблюдают за королевской политикой, и если видят в ней какое хулиганство, то остальным о нём сообщают, и тогда от лица всех двадцати пяти монарху замечание объявляется, которое тот в сорокадневный срок устранить обязан. А не устраняет – так строгий выговор ему с занесением в грудную клетку. В смысле – войну ему эти двадцать пять баронов объявляют и ведут до тех пор, пока замечание не будет устранено. И это – совершенно законно, ни разу не измена, так прямо в той Хартии и сказано. А подписана она тем облажавшимся Джоном не только за себя, но и за всех своих преемников, которые с тех пор присягу своим подданным дают при коронации, что будут твёрдо знать и неукоснительно соблюдать – последствия несоблюдения им известны. С аглицких королей это началось, а уже к шестнадцатому веку присяга монарха своим подданным стала общепринятой европейской нормой, о чём и уведомил при случае Стефан Баторий нашего самодержца Ивана нумер Четыре, у которого Елизавета аглицкая была "как есть пошлая девица" – ага, именно за её монаршую "беспомощность". Как раз при своих "беспомощных" королях Англия и пришла к пику своего могущества…

Вот такой же примерно Хартией, только к античным реалиям адаптированной, мы и решили связать по рукам и ногам Миликона и его преемников, дабы они и думать забыли дисциплину баловать и порядок хулиганить, как водится это порой за великими самодержавными монархами. На хрен, на хрен, орднунг юбер аллес. А хулиганская выходка Рузира, ещё царёнышем даже официально не заделавшегося, но уже не в меру властолюбивые замашки продемонстрировавшего, нас изрядно насторожила, и это привело к ужесточению как последней редакции текста Хартии, так и сопутствующих ей законов. Первоначально у нас, например, не было особых возражений против присяги армии лично монарху. Ведь не мешало же это жить и развиваться той же Англии, да и по всей Европе армии веками присягали своим венценосцам, и как-то не превратилась от этого Европа в оплот деспотии. Хотя юридические казусы иной раз такие случались, что хоть стой, хоть падай. У Шамбарова я как-то вычитал, что когда Карл нумер Один со своим парламентом повздорил, так официально объявить войну ему не мог – не допускали аглицкие законы такой формулировки. Объявил её в результате, если верить Шамбарову, какому-то то ли герцогу, то ли графу из сторонников парламента лично – за узурпацию какой-то из его второстепенных монарших прерогатив. А парламентская армия и вовсе выступила против королевских "кавалеров" с формулировкой "на защиту короля" – не оказалось у парламента никаких других законных формулировок. Присяга-то ведь королю давалась, и по факту получается, что пресёкшая попытку абсолютистского переворота армия парламента юридически – изменники, нарушившие данную ими присягу. Ну и нахрена ж нам, спрашивается, сдался такой маразм? Миликон-то, хоть и бывает иной раз орясиной, в целом мужик правильный и порядочный, и в нём сомнений особых нет, но вот сынок евонный – реально настораживает. Как бы не нарисовалась у нас с ним опосля ситуёвина, аналогичная ситуёвине того аглицкого Карлы с тем аглицким парламентом. Нет уж – на хрен, на хрен! Поэтому Фабриций, хоть и выпал в осадок от предложенной мной современной схемы, прецедентов в античном мире не имеющей, но лучшего ничего предложить не смог и с моим вариантом согласился. А суть его в том, что присягу боец должен давать один раз и навсегда. Даже не в армии, учитывая её периодические мобилизации и демобилизации, а ещё на гражданке. Достиг совершеннолетия, признан годным к службе – вот в этот момент и изволь присягу воинскую дать, как раз при вступлении в полные гражданские права. И естественно, не монарху она даваться должна, а государству, которое, в отличие от простых смертных, вечно. Римляне до этого не додумались, и у них солдат всякий раз при призыве на службу лично полководцу присягает, который и отвечает перед ним за его жалованье и пайковое довольствие тоже лично. Ну и чем такая армия принципиально отличается от частной? От этого и паранойя римская перманентная – как бы полководец, империумом наделённый, для захвата царской власти свою армию не использовал. Может запросто – кому солдаты присягали, тому и повиноваться обязаны. И раз уж мы решили, что армия турдетанского государства лично царьку подчиняться не должна – нехрен ей ему и присягать. Правительству пущай присягает, в котором номинальный монарх, конечно, состоять будет, но единолично ничего решать не сможет. Не надо нам даже теоретической возможности самодержавия.

А там ведь не только подчинённость армии, не только право подданных на восстание против царского беспредела с реальной возможностью такого восстания, не только обязанность даже кандидатуру наследника с правительством и прочей элитой согласовывать. Там ещё и экономический пакет такой, что не царство принадлежит царю, а он – царству. А кому царство будет принадлежать – попробуйте угадать с трёх попыток, как говорится. Миликон, конечно, ни разу не в восторге от предложенных ему на подпись будущих кандалов по рукам и ногам, и подписывать ему этот пакет совершенно не хочется, но куда он на хрен денется? Кормить армию надо? Жалованье ей платить надо? Подъёмные сельхозинвентарём, зерном и звонкой монетой дембелям дать надо? Охранять государство при распущенной на дембель армии кто-то должен? Покровителей в Риме подмазывать надо? А за какие шиши? Зашёл ведь уже далеко, назад даже при желании хрен теперь повернёшь, да и не хочется самому, а дальше по намеченному пути двигаться – хрен даже шаг ступишь без помощи некоей частной ТНК "Тарквинии & Ко". А кто девушку ужинает, тот её, ясный хрен, и танцует.

Он, конечно, в означенной ТНК будет и акционером, и даже членом правления – доходов по акциям будет иметь уж всяко поболе, чем от мизерных налогов в мизерную личную царскую казну. Обижать его и совсем уж ниже плинтуса опускать никто не собирается. Будет и жить достойно, и в принятии судьбоносных решений участвовать, но далеко не самым основным он будет в ТНК – даже не в первом десятке. Прикидывая его будущий удельный вес, Фабриций вычислил и сообщил мне, что мой собственный там едва ли меньшим окажется. Ох и поржали же мы с ним, когда я напомнил ему, кто я такой на данный момент строго юридически! Раб простого римского всадника, даже не патриция, а плебея, практически без перспектив на вхождение в римский нобилитет. Ну, без пяти минут вольноотпущенник, конечно, а значит – аж целый римский гражданин, но второсортный, а если за первый сорт только римских нобилей считать, как оно и есть на самом деле, так и вовсе третьесортный. Ладно, как говорится, третий сорт – не брак. Но прикольно выходит – какой-то римский вольноотпущенник, даже полного набора римских гражданских прав не имеющий, будет в означенной ТНК как минимум равен аж целому венценосному монарху. А если этой ТНК и государство евонное фактически принадлежит, то что из этого следует? Ну, для римского протектората – нормально, гы-гы!

3. Бунт в Оссонобе

– Млять! – Володя, в отличие от меня, непривычен к манерам Бената, и пролетевшая прямо у него перед носом отрубленная кельтибером бородатая башка остроумной шуткой ему не показалась, – Предупреждать надо!

– Я не успел! – отмазался мой главный бодигард, но осклабился при этом так, что в сожалении о случившемся его ну никак не заподозришь.

– Смерть… римским… прихвостням! – прохрипел по-финикийски ещё один недалёкий, но патриотически озабоченный бедолага, захлёбываясь кровью.

– Probatum est! – охотно согласился Тарх, выдёргивая из него меч.

Противник Велтура ничего прохрипеть не мог, а только булькал проткнутым кадыком, пока шурин не проткнул ему ещё и брюхо. Васькин картинно нанизал на меч ещё одного героического борца с римской экспансией, вздумавшего бороться против неё почему-то не там и не с теми, а спецназер, которому больше не мешали летающие головы, заехал наконец сапогом по яйцам "своему" финикийцу, отчего тот с воем согнулся пополам, подставляя шею, по которой Володя и полоснул клинком. Колпак полетел наземь, а полуотрубленная бестолковка повисла на лоскуте кожи.

– Бракодел! – хмыкнул бывший гладиатор, – С оттяжкой же надо!

– Сойдёт! Не на арене перед расфуфыренными римскими кошёлками рисуемся!

– Точно, млять! – выдохнул я, насаживая на меч следующего финикийского урря-патриота. Ну как малые дети! Вместо того, чтоб спокойно всё обмозговать и если выступать, так по делу и осмысленно, этим патриотически озабоченным психопатам театральные шекспировские страсти подавай! Римляне не нравятся? Ну так собирайтесь и записывайтесь, млять, добровольцами куда-нибудь, где кто-то с теми римлянами воюет, а мы-то тут при чём? Мы их покрошим – хрен с ними, сами напросились, а если, не дайте боги, они нас? Но когда ж это подобная публика думала головным мозгом вместо нижних отсеков спинного? Впрочем, не вся…

– Отходим! – рявкнул – по-финикийски, конечно – ихний главный, убедившись, что с нами вышел облом. Видимо, и кроме нас есть им кого римскими прихвостнями назначить – правильных, то бишь неспособных противостоять праведному гневу их возмущённого финикийского разума. Мы-то ведь неправильными оказались, гы-гы!

Поздно он спохватился – уже подоспели и бойцы нашей турдетанской охраны, и отпускать хулиганов просто так было бы даже чисто педагогически неправильно. Если бы не наши пододетые под туники кольчуги – кто-то из нас наверняка уже валялся бы в виде трупа.

– Этого живым! – указал я на него солдатам. Развяжем язык – разберёмся, что за хрень. Это зомбированные болванчики, составляющие массовку, ни хрена толком не знают и обычно используются втёмную. Кукловоды же, в отличие от этого расходного материала, всегда обо всём в курсе и прекрасно знают, что делают. Этот – среднее звено. Знает, конечно, далеко не всё, но кое-что наверняка знает, а что-то – даже и понимает.

Тарквиниевским профессионалам дважды повторять не надо. Разом в клещи этих озабоченных взяли – с явным намерением уконтрапупить всех сопротивляющихся, кроме указанного. Так бы, надо полагать, и случилось, если бы не один из финикийцев, до того особо не активничавший и нашего внимания к себе не привлёкший. Теперь же он вдруг как с цепи сорвался и, надо отдать ему должное, такие мне ещё не попадались. Половины его движений я разглядеть не успел. Пара секунд буквально – и пятеро наших бойцов выведены из строя, а Бенат с Тархом – ВДВОЁМ – не без труда парируют его удары. Млять, если он мне сейчас ещё и их покромсает…

– Не вздумай! – рявкнул я Хренио, который, перебросив меч в левую руку, правой потянулся под плащ. Только пистолет его, о котором даже наш наниматель не в курсах, перед финикийцами засветить ещё не хватало! У меня-то при себе пара пружинных пистолей, одну из которых я и выхватил. Собирался-то ухарю этому болт влепить, да заметил, что главный ихний под шумок слинять намыливается. Ему я и впендюрил железный гостинец. Тот рухнул, уцелевшие соплеменнички – к нему, а я за второй пистолью тянусь.

– Максим, осторожнее! – предостерёг испанец…

– Максим?! – прорычал ухарь-финикиец. Пара молниеносных движений – и меч Тарха отлетает в сторону, Бенат – в полной комплектации – отлетает в другую, а финикиец – млять, такой прыжок и леопёрда не опозорил бы. Вскинуть пистоль и выжать спуск я успел, да хрен ли толку! Он – тоже успел. Плашмя он клинок под мой болт подставил или смахнул его на хрен влёт, я не разглядел, только лязг характерный услыхал – в тот момент, когда уже уворачивался, да с левой руки мечом его удар парировал. А я ведь не левша ни разу! Пока он пронёсся дальше по инерции, я руку сменил и в транс боевой вошёл, но куда там мне до него! Солнечные блики на моём клинке и на его, звон, рукоять отдала в ладонь, его остриё чиркает по моему плечу – спасибо кольчуге. Пытаюсь достать его, он уворачивается, взмах с отблеском – я парирую сильной частью, тут же выпад. Он снова уворачивается и чиркает таки меня кончиком по предплечью, я досылаю клинок и располосовываю ему рукав туники, он отскакивает…

– Убери! – шиплю Васкесу, заметив краем глаза, что он всё-таки достаёт свой табельный "стар". Рядом материализуются Бенат и Тарх – хвала богам, оба целы. Так уже веселее, сделаем мы его. Мы испанская пехота или где? Вон уже скольким, жаждущим героической смерти, их желание исполнили! Главное – держать строй, сеньоры!

Кажется, он тоже в это въехал – отскочил подальше, проворчал что-то себе под нос, зыркает на нас. Володя достаёт свою пружинную пистоль, Велтур за своей тянется, я сменный болт вытаскиваю и перезарядиться прилаживаюсь. Финикиец кидает быстрый взгляд на мою руку, и только в этот момент я ощущаю, что слегка саднит. Скашиваю глаз – скорее царапина, чем рана, но кровь выступила. А этот мгновенно оглядывается, явно высматривая пути отхода – не отчаянно, собранно и деловито, и вид у него человека, выполнившего свою работу, а взгляд – уже не враждебный, а так, несколько озабоченный. Наши вскидывают пистоли, бьют залпом, он с трудом, но уворачивается, я поднимаю свою…

– Довольно! Мир! – выкрикивает он, отступая, – Не отравлен! – указывает на свой клинок, – Потом поговорим! – и пускается наутёк.

– Ну, силён! – чуть ли не хором выдохнули этруск и кельтибер, – И как двигается!

А до меня только тут дошло, что имел в виду скрывшийся финикиец. Царапину-то ведь он мне сделал, и если клинок отравлен – вполне может ведь и хватить.

– Нет, ТАКИЕ воины яда не применяют, – заметил Бенат, – Брезгуют. Если бы он хотел – отправил бы к праотцам нас всех…

– Absque omni exceptione, – неохотно, но уверенно подтвердил Тарх.

Преследовать его никто как-то энтузиазма не проявил – по собственной воле, по крайней мере. По приказу – другое дело, но когда поднялись целыми и даже почти невредимыми пятеро отключенных им ранее, я тоже пришёл к тому же выводу, что и двое наших крутейших рубак. Враг так не поступает, а раз так – пусть скрывается. Что-то подсказывает мне, что скоро мы с ним встретимся, и эта встреча будет не враждебной. А пообщаться с ним будет интересно. Шутка ли – на него НЕ ПОДЕЙСТВОВАЛО моё давление эфиркой, доведённоё практически до совершенства в тренировках с кельтибером и этруском, да ещё и поставленное на рефлекс! Такое возможно лишь в одном случае – только если он сам ТАКОЙ ЖЕ.

После бегства финикийского супербойца прочие мигом потеряли кураж и хотели уже тоже сигануть врассыпную. Ага, так мы им это и позволили! Двоих завалили болтами из пружинных пистолей, а трех оставшихся окружили наши охранники, и те бросили оружие. По хорошему их следовало бы отвести в лагерь, дабы подвергнуть там полноценному форсированному допросу, но уже нарисовалась финикийская городская стража, и пленников, взятых как-никак на территории Оссонобы, пришлось передать ей. Впрочем, начальник оссонобских ментов был в курсе и наших личностей, и наших отношений с суффетами города, так что едва ли финикийские власти спустят это дело на тормозах. А нас и не интересовали особо подробности этой дурацкой заварухи – есть кому озаботиться этим и без нас. Вот этот скрывшийся от нас и не причинивший нам практически никакого вреда элитнейший боец – другое дело. Таких людей – единицы, и начальник стражи сразу же понял, о ком мы говорим. Идобал, сын Сирома – кто ж его не знает в маленькой захолустной Оссонобе! Дом его покажет любой из горожан. У нас есть к нему претензии? Но мы ведь уже успели определиться, что у нас к нему претензий нет, а интерес без претензий в профессиональную компетенцию местных блюстителей порядка не входит. Подсказали, кого искать – и на том спасибо. Улягутся эти дурацкие страсти – найдём и побеседуем, а пока – на хрен, на хрен, скорее в лагерь, там хоть – в надёжном расположении Первого Турдетанского – можно по крайней мере спокойно расслабиться.

Я ведь уже упоминал, кажется, что Оссоноба невелика, и разместиться в ней с нашим войском невозможно, если не выселять её жителей? Ну, это я финикийский город имею в виду – городище кониев, даже полностью очищенное от обитателей, не вместило бы легиона даже чисто теоретически. Да и в финикийской Оссонобе было бы такое столпотворение, что ни о какой нормальной жизнедеятельности не могло бы быть и речи. Поэтому Миликон, поразмыслив здраво, приказал разбить возле города военный лагерь римского типа, который и стал пока его временной столицей. И похоже на то, что как раз этот лагерь и преобразуется в конце концов в турдетанскую Оссонобу – подобно тому, как многие римские города будут вырастать на месте бывших военных лагерей. За примерами и ходить далеко не надо – что римская Кордуба, что Италика близ Илипы. По всей видимости, так будет и у нас. Лагерь достаточно просторен, а его палатки по удобствам едва ли сильно уступают домам глухого финикийского захолустья. С домами Гадеса и Карфагена, конечно, не сравнить, но где тот Гадес и где тот Карфаген?

Но и помимо размещения вопросов с финикийцами приходится решать немало. Оссонобский порт мал, и нам нужен свой собственный, а кто его проектировать и строить будет? Нет, рабов-то мы нагоним, но это для "бери больше, кидай дальше" или для "копать отсюда и до обеда", а для квалифицированных работ? Кто лучше финикийцев наметит и отроет хорошие колодцы, кто спроектирует акведуки, кто наладит работы в каменоломнях и рудниках? И кто переоснастит нашу бастулонскую флотилию новыми судами, пригодными для бурных атлантических волн? Ведь половина уже их посудин разболтана так, что от берега на них отдаляться страшно! Вот и приходится по всей этой хреновой туче проблем наведываться в финикийский город и договариваться с его дельцами, а то и с самими суффетами. Сегодня вот, например, решали вопрос о поставках бронзовых гвоздей для тех новых бастулонских посудин, которых на жёсткий океанский корпус нужно невообразимое по средиземноморским меркам количество.

Договорились с суффетами, выходим, идём себе обратно, никого не трогаем, как и много уже раз до того, и тут – на тебе – заваруха. А финикийская чернь ведь, если заведётся – совершенно невменяемой становится. Взять хотя бы тот давешний хлебный бунт в Карфагене – мы-то там при чём были? Да только разве ж приучены обезьяны башкой думать? Вот не понравилась им твоя благополучная по сравнению с ними и довольная жизнью рожа – и прицепились, как банный лист, и без толку им предлагать нормально разобраться и нормально разойтись. Нет, им принципы свои дурацкие отстоять надо – ага, от тех, кому они и в хрен не упёрлись! И пока не обнажится оружие, не прольётся кровь, не вытеснит всех прочих инстинктов утробный животный страх перед неминуемой расправой – дурачьё не угомонится. Вот и сейчас – чего хотели-то, спрашивается? Римские прихвостни, млять! Да где они у нас хоть одного римлянина увидели?! Где они видели, чтобы царства завоёвывались и создавались для того, чтобы тут же подарить их чужому дяде?! Да, приходится с этим чужим дядей дружбу водить, приходится ему помогать – вместе с посольством и вспомогательный воинский контингент недавно Нобилиору отправили для участия в его походе на Толетум. А куда на хрен денешься? Только "друг и союзник римского народа" может быть уверен на этом полуострове в своей безопасности – неужели так трудно в это въехать? Так нет же, вбили себе в свои дурные бестолковки идею-фикс! Ну и стоило оно того, чтобы десятки человек в стычках потерять и неизвестно сколько – казнёнными за разжигание беспорядков? И ведь придётся – такого спускать нельзя.

Мы как раз с рыночной площади к городским воротам по главной улице направлялись, когда вдруг – ни с того, ни с сего – этот форменный бардак приключился. Только что буквально они спокойно мирно торговали – или торговались, если купилок не хватало. Яростно, на непривычный взгляд – даже агрессивно, но по их собственным понятиям – тихо и мирно. Это же финикийцы! И тут вдруг – к счастью, с дальнего от нас конца рынка – началось безобразие. Рёв, гвалт, лотки переворачивают, горшки бьют, друг друга мутузят – сперва кулаками, затем и дубинки с ножами появились, а там – и мечи. Сунувшийся было к ним патруль городской стражи буквально искромсали на месте, а два других, видя это дело, благоразумно ломанулись за подмогой. А толпа – первоначальная небольшая группа бузотёоров мигом выросла в толпу за счёт праздношатающихся зевак – изрядно воодушевилась своей великой победой над патрулём из трёх человек и сбрендила окончательно. Кто там из наших великих русских классиков писал про русский бунт, бессмысленный и беспощадный? Это он, млять, ещё финикийского бунта не видел!

Мы, конечно, геройствовать не стремились. Оно нам надо, спрашивается? Есть кому за порядок в городе отвечать – за неплохое по местным меркам жалованье, между прочим, а не на бесплатных добровольно-принудительных общественных началах. Вот и пущай теперь своё жалованье отрабатывают, а мы все свои дела здесь уже порешали, и больше нам здесь делать абсолютно нехнен. И – вот мля буду, в натуре, век свободы не видать – так и ушли бы, ни во что не ввязавшись и никого не тронув, если бы нас никто не трогал. Ведь не тронь говно – оно и не воняет. Но похоже, что в финикийском языке подобной пословицы не завелось. В Карфагене, помнится, встречную толпу черни страшно возмутила рука Васькина на бедре честной добропорядочной гражданки, против чего та, кстати, и не думала возражать, но чисто формально – хоть какое-то подобие повода для тамошних борцов за справедливость, а тут-то что? Ведь в натуре – даже ТАК – никого не трогали. Но завёдённые и уверовавшие в свою силу забулдыги решили обойтись и без повода, так что тут уж наша совесть кристально чиста…

– Я разоружу этот проклятый город! – бушевал Миликон в своём большом шатре, временно заменявшем ему ещё не построенный царский дворец, когда ему доложили о случившемся, – С ними как с людьми, а они на голову садятся! Года не прошло, едва только месяц прошёл – и уже бунт! Всех заставлю оружие сдать, кто в городской страже не служит! Как римляне!

– Не заставишь, – спокойно и уверенно возразил Фабриций. Нет, пожалуй, даже и не возразил – поправил, скажем так.

– Это отчего же? – изумился свежеиспечённый царь.

– Ну, во-первых, ты дал присягу соблюдать Хартию, в которой обязался хранить и защищать права и вольности ВСЕХ своих подданных. В том числе и этих финикийцев. Месяца ещё не прошло, как ты присягнул в этом своему народу, и с чего ты взял, что тебе кто-то позволит нарушить присягу? Или ты уже забыл, что сказано об этом в Хартии?

– Забудешь о таком! По рукам и ногам меня связали – царь называется! Помню, всё помню! Но я ж не самовластно, я ж по согласованию с вами!

– Как глава правительства твоего царства, я не дам на это своего согласия, – решительно заявил Фабриций, – Ты, конечно, можешь и преодолеть мой отказ, если всё остальное правительство согласится с тобой. Будешь пробовать?

– Какой смысл?! – махнул рукой Миликон, – Ясно же, что все твои поддержат тебя, и единогласия мне не видать! Но почему ты против?! Я же караю преступников!

– Разве? Значит, это мне послышалось, что ты собрался разоружить ВЕСЬ город?

– Но ведь там бунт!

– На то есть городской Совет Двадцати, два городских суффета и подчинённая им городская стража. Самоуправление города входит в число прав и вольностей его жителей, и ты не вправе вмешиваться в него. Таковы законы твоего царства, и ты – при всём нашем уважении к тебе, великий – первый обязан подавать своим подданным пример в их соблюдении. Кто станет уважать законы царства, если на них плюёт сам царь?

– Хорошо, дадим время городским властям самим покончить с беспорядками, – ворчливо согласился номинальный глава государства. Но если они не справятся…

– То мы окажем им помощь по их просьбе. Но и в этом случае разоружать весь город мы не будем.

– Насчёт моей присяги ты сказал "во-первых", – напомнил Миликон, – Значит, у тебя есть ещё и "во-вторых"?

– Разумеется, великий. Но сперва позволь мне закончить с твоей присягой, раз уж мы начали с неё. Допустим на миг, что мы все дружно сошли с ума и нарушили нашу Хартию, ущемив права и вольности какой-то части твоего народа и объявив её ВСЮ поголовно – без следствия и суда – преступной. В данном случае – этих финикийцев. Как ты думаешь, великий, о чём уже на следующий день после этого заговорят на советах своих общин лузитаны и кельтики? Не о том ли, что если сегодня ты грубо попрал права финикийцев, то где гарантия, что завтра ты не пожелаешь утеснить подобным же образом и их? Надо ли объяснять тебе, что о том же самом заговорят через несколько дней и конии, затем – здешние турдетаны, а после них – и приведённые тобой из Бетики? Для того ли они пошли за тобой сюда, в полудикую Лузитанию, чтобы сменить римский произвол на твой?

– Ну, это ты уж загнул, Фабриций! Местные, которых мы здесь покорили – это я ещё могу с тобой согласиться, но не мои же! Это же совсем другое дело! Это ж – МОИ! Когда же это я их обижал?

– Так ты и финикийцев Оссонобы ни разу ещё не обижал, а сейчас вот хочешь крепко обидеть, хотя и присягал на Хартии ВСЕМУ своему народу, в том числе и им. Если можно обмануть их, почему нельзя прочих? И почему бы не выходцев из Бетики как самых послушных и дисциплинированных? Их же веками притесняли и обманывали, им не привыкать. Сперва цари Тартесса, затем карфагеняне, потом римляне, а теперь вот ещё и ты на очереди. Разве не так рассуждал и ты сам год назад, когда жаловался нам на произвол римлян? И разве не так же рассуждали тогда вместе с тобой и все твои люди? Так как же им рассуждать теперь, если ты дашь им для этого ТАКОЙ повод? А ведь они – твоя главная опора, великий, и не в финикийцах этих дело, а в них, прежде всего в них…

– И в вас – не думай, что я не понял твоего намёка.

– И в нас тоже, – покладисто кивнул мой непосредственный, – Ты присягал всем, в том числе и нам, и мы не позволим тебе создать опасный прецедент.

– Ладно, с присягой понятно, и довольно об этом. Скажи мне лучше, что у тебя "во-вторых".

– А во-вторых, великий, позволь напомнить тебе ещё раз события прошлого года, а точнее – консульства Катона. Он срывал стены неугодных ему испанских городов и разоружал их жителей – и чего добился в результате? Разве не восстали все замирённые им города вновь, стоило только его консульской армии покинуть страну? Люди, прощавшие его предшественникам немалые поборы, не простили ему нанесённого им оскорбления. Ведь лишить свободных и вооружённых людей оружия и права владеть им – тягчайшее из оскорблений, и тебе ли не знать об этом, великий? Не ты ли сам жаловался нам на разоружение римлянами твоих соседей и хороших знакомых и на то, как это оскорбительно – из союзников превратиться в обыкновенных данников? Мы лузитан с кельтиками так не оскорбляем, хоть и ожидаем от них вооружённых бунтов. Ты сам их подавлял и видел, как даже лузитанские женщины бросались в схватку с фалькатами в руках. Представь себе только, что было бы, если бы ты попытался их разоружить. Так то – небольшие сельские общины, а ты сейчас хочешь оскорбить подобным образом целый лояльный тебе до сих пор город – и виноватых, и ни в чём не повинных. Какого отношения к себе ты хочешь от них после этого? А ведь ты – не Катон, великий, и тебя не ждёт отъезд в Рим для триумфа и дальнейшей карьеры. Тебе жить здесь и царствовать над этими людьми, и не в твоих интересах оскорблять их.

– Ну, так уж прямо и оскорблять! Ты преувеличиваешь, Фабриций. Ты был бы прав в отношении коренных испанцев – даже турдетан Бетики и бастулонов, но сейчас мы говорим с тобой о финикийцах. Разве на улицах финикийской части Гадеса не запрещено ношение оружия?

– Ношение – да, но не владение им и не хранение дома. В любом приличном гадесском доме найдётся достаточно оружия, чтобы вооружить всех его обитателей. И это при том, что город вот уже несколько столетий не подвергался нападению со стороны соседей-испанцев. А здесь – Оссоноба. Город только за последние двадцать лет трижды бывал в осаде и один раз отражал приступ. Вряд ли здесь найдётся хоть одна финикийская семья, которая не была бы в родстве или свойстве с окрестными испанцами. Это те же испанцы, только чтящие финикийских богов и живущие по финикийским обычаям, но такие же гордые и воинственные, как и их сородичи вне города. И этих людей ты собрался разоружить? Даже если случится чудо, и город – теперь уже ВЕСЬ город – не восстанет против тебя – какой смысл? Случится то же, что и в разоружённых римлянами испанских городах. Железа в стране достаточно, оружейников – тоже. Взамен отобранного тобой оружия они накуют нового, и уже через пару месяцев город снова будет поголовно вооружён – и при этом ещё и озлоблен на тебя. Разве этого ты хочешь добиться?

– Хорошо, убедил – разоружать город не будем. Но я буду требовать, чтобы городские власти поймали и примерно наказали смутьянов!

– В этом мы поддержим тебя, – пообещал Фабриций.

Пока мы обсуждали, что будет, если мятежники одержат в городе верх, и как нам действовать в этом случае, в наш лагерь прибыл гонец от оссонобских суффетов. В переданном им донесении говорилось, что порядок в городе уже восстановлен, и власти заняты теперь выявлением и арестами бунтовщиков. Городской Совет только просит царя ввести в город отряд турдетанских войск для охраны общественных зданий и рыночной площади, дабы высвободить всю городскую стражу для прочёсвывания городских улиц и кварталов. Ну и прислать своих представителей для присутствия на суде над зачинщиками смуты. Обе просьбы финикийцев Миликон исполнил с удовольствием, отобрав пятерых вождей из своей свиты для "прокурорского надзора" и согласовав с Фабрицием ввод в Оссонобу одной из когорт Первого Турдетанского, выбор которой решили оставить на усмотрение его легата. Судя по доносившемуся из-за городских стен шуму и поднимавшимся в паре мест клубам дыма, зачистка кварталов от бунтовщиков не везде проходила гладко, и поступившая вскоре от префекта введённой в город когорты просьба о подкреплении нас не удивила. По нашему совету Фабриций даже сделал широкий жест, предложив царьку самому выбрать пару центурий лёгкой вспомогательной пехоты для откомандирования в распоряжение префекта, после чего безоговорочно подтвердил царский приказ от себя. Довольный этим шагом навстречу Миликон дал понять, что и сам в свою очередь одобрит отправку туда и любой центурии наших наёмников на усмотрение Фабриция, но мы решили, что без крайней необходимости делать этого не стоит. Что такое частная армия Тарквиниев, здесь и так все уже хорошо знают, её наличие вблизи города учитывается, и пугать жителей вооружёнными до зубов профессиональными головорезами на городских улицах нужды пока-что не просматривается. Мы не тираны и уважаем самоуправление подвластного финикийского города, гы-гы!

Через пару дней, которые было решено дать финикийцам на самостоятельное наведение порядка, заявившись в Оссонобу, мы убедились, что наш расчёт был верным. И Совет Двадцати, и оба суффета прекрасно понимали расклад и старались, как только могли. Расстарались они на славу. На улицах не толпятся, больше трёх не собираются, на рыночной площади не шумят – ну, почти не шумят, это ж всё-таки финикийцы. Тишь, да гладь, да божья благодать, как говорится – даже немецкие марши насвистывать как-то не тянет. Шпана вообще поныкалась и носу из своих берлог не кажет, а патрули – как финикийские, так и турдетанские – бдят и ворон не считают. На площади человек пять – прилично выглядевших, холёных, что самое интересное – висят на принятых у финикийцев косых крестах. Четверо приколочены и уже пованивать начинают – стража ворчит, что давно пора бы уж и убрать эту падаль. Пятый, похолёнее тех четверых, окочурился только недавно – он не приколочен, а только привязан. При распятии на кресте, если кто не в курсах, прибивание к кресту гвоздями – не жестокость, а наоборот, гуманизм. Казнённый от потери крови быстрее загибается и мучается не столь уж долго. Привязывание – куда суровее. Тут нет ран, и гибель наступает от жажды и обезвоживания, и бывает, что дня три распятый страдает. Ну, если здоровья было вагон, конечно – этот при жизни был слишком изнежен и едва ли протянул больше полутора дней. Ещё где-то с десяток хулиганов рангом помельче висят по человечески, то бишь "высоко и коротко". Сразу видно, что при всей своей махровой захолустной традиционности, финикийцы здесь живут – испанские до мозга костей. Испанцы финикийского происхождения, короче, как и растолковывал Фабриций Миликону. Видно это и по петлям – не удавки, в которых смерть от удушения наступает, довольно мучительная, а петли на жёстком узле, переламывающие шейные позвонки при вздёргивании – быстро и легко. Положено вздёрнуть, вот и вздёрнули, без лишних мучений. Этих повесили относительно недавно – ещё не завонялись, и даже глаза вороньём ещё не выклеваны. А у суффетов вожди нашего царька пируют, отмечают восстановленный в городе порядок…

Но мы на сей раз не к суффетам городским, мы – по частному делу. Взглянули на висящих походя, все эти характерные моменты заметили и заценили, да и пошли себе дальше. А путь наш лежит – ну, не в трущобы, конечно, но и не в фешенебельную часть города, где олигархи проживают местечковые, а в район сугубо пролетарский, если не в римском смысле этот термин употреблять, а в куда более привычном нам современном. Ведь чем мастеровой от работяги отличается кроме собственности на свои немудрёные средства производства? Ну так этот сугубо экономический момент только для двух известных бородатых классиков важен, но мы-то – ни разу не классики, мы с людьми дело имеем, а люди тут простые, от высоких материй далёкие, зато душевные, после трудов праведных не дураки выпить, а выпив – покуролесить от всей своей широкой души. Часто – на грани, а иногда и за гранью – вот как на днях, например. Пара домов вон, по правой стороне улицы, до сих пор дымится, хоть и потушены давно пожары. Хорошо погудели, млять! Поэтому без надёжной охраны чужаку по этим улицам гулять не рекомендуется – не любит здешний простой и душевный народ чужаков. Особенно – трудящаяся молодёжь, запросы которой зачастую превышают её скудный честный заработок. Если только кошелёк отберут, да пару раз в зубы дадут – считай, дёшево отделался. Но мы – и сами вооружены, и при охране, и нам дорогу заступать – категорически не рекомендуем. Кошелёк не отберём, не нищие, но проткнуть лишнюю дырку в чрезмерно приставучем и непонятливом организме за нами не заржавеет. Впрочем, такие здесь, если и были, то в аккурат пару дней назад должны были кончиться, а свежая поросль отмороженной шпаны нескоро ещё подрастёт. Да и неуютно сейчас этим робингудам местечковым – пока по улице шли, так с тремя патрулями разминулись – с двумя местными и с одним нашим, турдетанским. Схлопотать добрую испанскую железяку в брюшину или составить компанию висящим на площади – желающих не наблюдается. Правда, тот человечек, к которому мы направляемся, сам в ком угодно лишних дырок наделает, имели уже случай убедиться, но такие люди, как правило, вульгарным уличным гопстопом не промышляют. Не их это уровень. Вот уконтрапупить кого на заказ, причём кого-то очень непростого – это как раз по их части. Но и это, сдаётся мне, не наш случай. Если бы он хотел кого из нас уконтрапупить – уконтрапупил бы. А человек интересный, и пообщаться с ним – весьма любопытно. Есть, правда, риск, что не застанем его дома – если он участвовал в хулиганской заварухе, то небезопасно ему в городе оставаться, но будь он в розыске – мы бы знали об этом от городских властей.

Дом его нам давно уже показали, так что дорогу мы знаем. Финикийцы – умора, млять – зыркают из-за оконных занавесок, но принимают нашу охрану за усиленный патруль и не высовываются. Хрен ведь нас знает, по чью мы душу. Одной неосторожно показавшейся из-за занавески любопытной бабе Володя скорчил зверскую рожу, отчего та отпрянула и задёрнула занавеску – типа, замаскировалась. А если визит изобразить, так она ж небось и обосрётся с перепугу – ага, если кондратий не хватит. Нам оно надо, спрашивается? Да и кому она на хрен нужна, эта перебздевшая лахудра – потасканная и явно кошёлка кошёлкой? Поэтому, поржав, развивать хохму не стали – тем более, что и нужный нам дом уже в двух шагах.

– Максим! Умоляю тебя, не трогай моего отца! Он не хотел причинить тебе зла! – молоденькая финикиянка, куда симпатичнее той, напуганной Володей, вцепилась мне в руку с явной готовностью при необходимости бухнуться и на колени.

– Дидона? – я узнал девчонку, – При чём тут твой отец? Я ищу Идобала, сына Сирома.

– Это и есть мой отец. Он не враг ни тебе, ни твоим друзьям…

– Успокойся, Дидона, я не собираюсь арестовывать его. Так ты, значит, его дочь? Вот так дела! – я добавил и универсальное выражение по-русски.

Не то, чтоб этот расклад сильно менял дело, но… гм… нет, девчонку надо взять на заметку и поразмыслить на досуге на предмет её будущего…

Познакомились мы с Дидоной незадолго до праздника Астарты, и инициатива исходила ну никак не от меня. Нет, серьёзно. Вот мля буду, в натуре, век свободы не видать. Внимание-то я на неё тогда, конечно, обратил и должным образом её внешность заценил, но чисто теоретически, потому как практических планов на неё при этом как-то не образовалось ни малейших. Сиюминутных – оттого, что как раз возвращался с застолья у суффетов, где были и флейтистки, и танцовщицы, и просто шлюхи, а на перспективу предстоящего праздника – оттого, что выбор обещал быть достаточно широким. Это же финикийцы! По древнему финикийскому обычаю в праздник Астарты все бесхозные, то бишь незамужние бабы должны послужить богине передком, если возраст ещё не тот, в котором уже "просьба не беспокоиться". И это – не считая храмовых жриц, которые работают по этой части вообще круглогодично, а в праздник Астарты вообще дают бесплатно, хотя в этот день и не всякому, а кого выберут сами. Ну и благочестивые прихожанки, хоть и имеют обычно на примете заранее, для кого ноги раздвинуть, да только большинство ведь баб – обезьяны обезьянами, и финикийские бабы в этом тоже исключения не составляют. Увидит такая в такой день крутого высокорангового самца – и срабатывает обезьяний самочий инстинкт, и похрен, что уже с женихом или с ухажёром договорилась. Ну, до такой степени – это, конечно, уже не большинство, а меньшинство, но не столь уж и малое – всегда найдётся такая, не головным мозгом думающая, а маточным. Потом, возможно, и пожалеет, и очень горько пожалеет, но это будет потом, а сей секунд ей хочется элитного самца-осеменителя, и похрен инстинкту, что потом будет. Самцы же означенные, ясный хрен, в этот день отовсюду стекаются, дабы уникального шанса не упустить. И пускай не всем, далеко не всем, но некоторым – удаётся. За океаном красножопые чуда в перьях – все, кто хоть мало-мальски крутым в своей общине числится – спешат к этому млятскому празднику поближе к храму млятской богини, дабы млятством этим финикийским воспользоваться. А здесь, в Оссонобе, лузитаны с кельтиками до сих пор крутыми парнями считались и тоже ни одного праздника Астарты не пропускали. В этот раз только облом им вышел – наши нагрянули и крутизну ихнюю убедительно оспорили. Как раз перед этим их в процессе наведения орднунга немножко строили в две шеренги на подоконниках, а особо непонятливых и гоношистых – немножко вешали, и как-то не до финикийских давалок стало в этот раз уцелевшим. А разве ж должна давалка простаивать? Свято место пусто не бывает, и прежних ухарей сменили наши, турдетанские. А уж начальствующий состав, ясный хрен, круче вкрутую сваренных яиц, а мы – уж всяко не рядовая солдатня, даже не центурионы, так что проблем с привлекательностью для местных любительниц этого дела – никаких.

Так вот, значится, иду я через рыночную площадь – нает, напит и натрахан досыта, и ни хрена мне уже не хочется. И тут Дидона эта на глаза попалась, а девка видная, так что глазами раздел и эфиркой полапал чисто машинально, на автопилоте. Ну и иду себе дальше – никуда особо не торопясь, но в направлении ворот. Поухмылялся, глядя на дурачащих ротозеев греков-напёрсточников, погрозил пальцем пытавшемуся подобраться к моему кошельку мальчишке карманнику, кинул медяк расстаравшемуся с кучей ленточек фокуснику, дальше идти собрался, да почуял спиной и бочиной прикосновение – не физическое, эфиркой. Физически-то меня на площади уже две шалавы как бы невзначай задеть успели – одна верхней выпуклостью, другая нижней, да только нахрена они мне сдались? Фигуристые, этого не отнять, но коротконогие, вульгарные и размалёванные как куклы – макаки макаками! Гляну, хмыкну и – от винта! А тут – и на верхнем уровне, и на нижнем разом – аккуратно, скромненько даже, но выразительно – для понимающих, конечно. Оборачиваюсь – как бы невзначай – ага, так и есть – она. Эфирке – до моей далеко, конечно, но ДЭИРовцев в античном мире не водится, а йоги тоже как-то всё больше в Индии кучкуются, ни разу не в Средиземноморье, и с учётом этого – плотненькая, на редкость плотненькая. У Велии – и то порыхлее была исходная, покуда я её по этой части не поднатаскал, но эту-то кто натаскать мог? Тут – явно природное, врождённое и, скорее всего, наследственное. И это невольно вызывает интерес, хоть и не физический ещё пока-что. А она улыбается и спрашивает о моих впечатлениях от проделок фокусника. Фокусник – так себе, в Карфагене и поискуснее видел, но для Оссонобы – очень даже вполне, не ожидал. Так ей примерно и ответил – ну, в максимально щадящих её местечковый патриотизм формулировках. А девчонка снова улыбается, давая понять, что такт оценила, затем таки включает означенный патриотизм и указывает на шатёр заезжей труппы иллюзионистов – типа, доводилось ли мне видеть такое? Вроде бы, и с показушным вызовом, но и намекая, что приглашение на сеанс не будет отвергнуто. Ну, судя по суетящемуся снаружи со сменными картинками работничку зрелищ, там явно уже знакомая по Карфагену камера обскура, эдакий античный аналог нашего современного кинотеатра. Во всех смыслах, кстати, и это – явный намёк. Темнота – друг молодёжи, если кто запамятовал. И всё-таки, чего ей от меня надо? На шлюху непохожа, да и юна для шлюхи, у финикийцев, да ещё и захолустных, с этим строго. На всякий пожарный, отвечая на вопрос об известности мне данного вида зрелищ, как бы невзначай "проговорился", что и с законной супружницей посещать их доводилось. Слегка нахмурилась, но только слегка, обескураженной при этом не выглядя. Ну, раз так – посетим культурное мероприятие…

Наверное, добрая треть зрителей была здесь не столько ради "кина", весьма убогого по сравнению даже с самой простенькой театральной пьеской, сколько ради означенной темноты. По крайней мере – задний ряд, и устроители зрелища это, конечно, учитывали, расстаравшись на скамьи, по причине малой длительности представления не очень-то и нужные. Финикияночка сама конкретизировала цель посещения заведения, физически прижавшись якобы случайно, но эфиркой – уж точно не случайно, а когда я дал волю рукам – уже физическим, так сама же и перенаправила мне их с предварительных целей сразу на основные, дав себя хорошенько ощупать и убедиться в полном соответствии натуры зрительному образу. Под юбку только не до самого конца пустила – в смысле, залезть пальцами под набедренную повязку не дала, только снаружи. Но – тоже с намёком, что всему своё время. Соседи по скамье представляли из себя такие же примерно парочки, занятые тем же самым, так что шептаться мы могли совершенно свободно, и Дидона не стала мурыжить меня неведением.

Ларчик открывался просто. Она просватана за какого-то богатого и влиятельного старпёра, от которого и родители её не в восторге, но которому отказать было никак нельзя. Но брак – это одно, а вот лишение невинности в праздник Астарты – совсем другое. Без этого удовольствия её женишок как-нибудь обойдётся, а если жениться из-за этого откажется, так ни её саму, ни родителей это не сильно огорчит. А почему именно меня выбрала? За "силу" – она имела в виду, конечно, не физическую, а плотную эфирку. Могла бы и не для одного только этого выбрать, но раз я женат – увы. Тогда – хотя бы так, ради эффекта "первой любви". Это она так фактор телегонии обозвала, в который в античном мире верят практически безоговорочно. Про кобылу лорда Мортона слыхали? Хорошая была кобыла, почти чистокровная арабская – у аглицких коневодов с этим строго, так что никаких африканских зёбр у ней в роду уж точно не водилось. Так означенный лорд её в порядке экскремента в первый для неё раз с жеребцом квагги южноафриканской свёл, а потом сводил с жеребцами её же арабской породы, но жеребята и от них рождались с зеброидными признаками вроде полос на ногах. Случай, правда, уникальный и никем впоследствии не повторённый, но факт остаётся фактом. Вот и тут считается, что эффект имеет место быть, и раз уж положено благочестивым финикиянкам Астарте свою целку жертвовать – так не с кем попало. Практикуется это и в Карфагене, и в Гадесе. Даже в заокеанском Эдеме – странно было бы, если бы не практиковалось и в Оссонобе. Так что подвоха тут не просматривалось, и возражений особых у меня не нашлось. Ну, планировал-то я в праздник Астарты с бабой поопытнее перепихнуться, а то и вовсе со жрицей, от которой удовольствия всяко поболе будет, но раз такие дела и такая деваха – надо уважить. Ну и уважил. Млять, не на свою ли голову?

Жили они в трёхэтажке – целая инсула по оссонобским меркам. Как и везде, чем ниже этаж, тем приличнее публика, а на дешёвых верхних только городская чернь обитает, так что проживание семьи Дидоны на первом этаже – тоже своего рода показатель. Средний класс, скажем так. Насколько добропорядочен конкретно ейный папаша – другой вопрос. Судя по самому себе пару лет назад в Карфагене… гм… ладно, замнём для ясности, как говорится.