Дом 4, корпус «Б»

— Послушай, Янко, прошу тебя, не мирись молча с моим состоянием! Не запрещай Беле водить подруг, друзей, они будут мне рассказывать, и, если есть какая-то возможность, пусть приходят люди, которые повидали свет. Ты ведь тоже повидал немало, но ничего не хочешь рассказать.

Блажей вел жену Стану по еще более темной улице.

— Здесь витрины, магазины — а почему нет людей? Почему я их не слышу?

— Сейчас ведь праздник — люди уже растратили деньги, незачем им глазеть на витрины. Знаешь ведь, праздничные товары кажутся после праздников такими ненужными.

— Правда. Янко, после Нового года напиши Шебеню, чтобы он не сердился. Матей Шебень, Милохова. Письмо его найдет. И насчет его свояченицы тоже надо что-то сделать! Знаешь, я просто это вижу, тут что-то не так… Надо бы разобраться… И пусть пан Самогон опять когда-нибудь навестит нас.

Блажей ничего не ответил. Он водил Стану по темным, пустынным улицам, рассказывал ей, какие ткани выставлены в витринах, какие платья, какое белье, какая косметика, какие книги, и, когда они вернулись назад, в свой жарко натопленный дом, и сели к телевизору, он впервые за все это время начал ей рассказывать, что показывают на экране, как выглядит эстрада, что там такое. Рассказывал покорно, спокойным голосом, глаза у него поблескивали в сером отсвете экрана, а из головы все не шел рассказ Шебеня: если шести-семичасовой путь можно теми же ногами одолеть и в два часа, значит, можно преодолеть и это, но что скажут Бела и Мило, если он вот так будет рассказывать, что на экране, вернее, чего там нет. Если он будет все время вот так улучшать программу?.. Придется купить еще один телевизор!

Перевод Н. Замошкиной.

ВСТАНЬ И ИДИ!

Мико, Бадаки и Блажеи из корпуса 4 «Б», что на Смарагдовой улице в Братиславе, уже отпраздновали рождество и Новый год и вместе с остальными жильцами, более или менее успешно воюя с гриппом, пробивались сквозь короткую, но противную зиму, сырую, канительную и нудную. Кое-кто из соседей шепотом и вслух сватал Йозефа Мико, вдовца на пенсии, вдове на пенсии Бадаковой, хотя ни у Бадаковой, ни у Мико ничего такого и в мыслях не было. Обоих занимали совсем другие проблемы. Бадакова оберегала тихие радости и тихое счастье сына Милана, дипломированного философа, и была полна решимости до самой своей смерти стоять на страже и не позволить никому их нарушить. Вот разве если у Милана родится младенец, что и ожидалось вскорости — ах, зачем это молодежь женится так рано? И сразу заводит детей, и сразу у них заботы! Неужели в стольких школах ученые профессора не объяснили ему, что ребенок приносит одни заботы? Ну а Мико, если не дулся в котельной с истопником Тадланеком в карты, интересовался только тем, какие новые жильцы набились в их дом — и когда успели? Откуда они да что за люди…

В корпус 4 «Б» вселилась новая семья. На дверь приколотили табличку: КЛЕМЕНТ ВИКА, и ничего больше.

Йозефа Мико это слегка обеспокоило, ему любопытно было бы узнать, кто они такие, но дверь с табличкой была непроницаемой. Ясное дело, не раз размышлял Мико в парадном, затоптанном снегом, водой, грязью, сажей, солью, никто из них не мог вырвать из стены выключатель. Нет… Тогда их здесь еще не было. Живет этот Вика с мальчиком и девочкой, приходит к ним еще какая-то пани, на жену не похожа. Жена бы выглядела иначе…

— Папа! — сказал восьмилетний сын Вики. — Папа, послушай, что я скажу!

— Говори, Ферко.

— У меня есть друг!

— Хороший?

— Хороший! Хочет к нам прийти!

— Вот и приводи его сегодня! — сказал сыну отец, Клемент Вика. Конечно, это очень важно иметь друга, надо бы проследить, с кем общается мальчишка, подумал он про себя, и тут же забыл об этом. (Заведующий большим магазином — работа, обязанности, связи, — вот он и забыл.)

Через несколько дней снова застал Ферко в одиночестве, мальчик стоял на улице, подпирая стену. Поэтому вечером отец снова напомнил ему:

— Да найди ты себе друга! Ну что ты все один да один! Приведи его к нам! Смотрите вместе! — Вика подразумевал телевизор.

Ферко пообещал, ладно, мол, обрадовался, и вечером, когда он сидел у телевизора и смотрел передачи, темные глаза его светились.

Вика ушел к Любе. Погода была хорошая. Свидание превратилось в долгую ночную прогулку, и после они еще посидели в темном баре: кофе, немного вина, пепельница с двумя сигаретами. Они беспрестанно курили, и сигареты превращались в ленточки дыма. За столиками, кроме них, сидело несколько пар, когда играл оркестр или ансамбль, они танцевали на стеклянном круге, светящемся пестрым калейдоскопом треугольников и разных других фигур зеленого, красного, белого и кто знает, какого еще цвета; разноцветные пятна ложились на ботинки, на брюки и на ноги танцующих, а головы и лица их плавали в темноте. Они тоже танцевали, на них тоже падали цветные пятна, и головы их плавали в темноте, как и у остальных. Люди не любят особенно отличаться от других, и вот они вели себя, как все, и им было хорошо. Вика, правда, немного опасался, не слишком ли освещены Любины ноги. Они у нее красивые, думал он, как бы кто глаз не кинул… Голова в темноте — это хорошо, и пусть бы так длилось подольше или было всегда, но вино есть вино, а так кто его знает… Капля за каплей — даже воды! — долбит и камень, когда-то этой премудростью терзал их в школе усатый очкарик учитель; и, если уж человек вливает в себя не воду, а вино, голова идет кругом, все плывет и ты не в состоянии управлять ею, ведь нет ни вожжей, ни баранки, ни руля, ни рычага — тут Вике, вспомнился один давний случай, тогда он стоил ему покоя в семье и дома, нескольких метров нервных клеток и в конечном счете жены. Ну, не только это, было еще много чего…

— Наверное, жена, та, первая… — начал он, танцуя на пестром круге.

Люба молчала.

— Ты, моя дорогая, ты будешь моей второй, — сказал Вика. — Ты ведь вчера сама сказала, правда?

Музыка кончилась.

— Да, — ответила Люба уже за столиком.

Вика прикурил ей сигарету.

— Да, — повторила Люба, пуская дым и улыбаясь, словно ей не хотелось про это говорить, она старалась овладеть темными фиолетовыми губами, прогнать с них улыбку и через некоторое время добавила: — Не знаю.

— Вот те раз!

— Ты не должен быть в этом так уж уверен!

— Ладно, я не хотел, извини, — ответил Вика бессвязно (он порой и сам считал себя косноязычным). — Ферко завел себе друга и стал повеселее. Не бойся! Уже не увидим его одного на Смарагдовой улице, больше не будет подпирать стенку, словно все его бросили.

— Пока ничего другого он не делает.

Вика посмотрел на беспокойную руку Любы.

— Вот скоро месяц, а может, и больше ничего другого он не делает, — сказала Люба, — только стоит, подпирая ваш дом, и глядит.

— Люба, не зли меня! — возразил Вика. — На Смарагдовой улице уже порядочно времени работает компрессор, рабочие там бурят, пробивают асфальт и бетон, копают, а недавно я там услышал занятный разговор. Из ямы высунулся мужик и смотрел на расходившуюся тетку, пани Бакайову. «У меня в кухне темнота, вы всегда выключаете свет, когда я стряпаю!» — сердилась пани Бакайова. «И надолго?» — спросил мужик. «Вчера на два часа!» — «Всего-то? Ну, это не страшно. Вот установим здесь фонари дневного света, и будет его везде хватать — и в вашей кухне тоже, милостивая пани, даже в закрытых кастрюлях у вас будет светло!» Рабочие стали хохотать, а пани Бакайова разозлилась еще больше и ушла… Так я думаю, Люба, что мой Ферко, может, не очень уж и одинок, просто он любопытный и ждет не дождется этого дневного света. Знаешь, почему он околачивается на улице?

— Почему? — спросила Люба.

— Больше, чем я, любит он улицу, вот и все…

— Не понимаю!

— Он все любит больше, чем мы, — сказал Вика.

— А я люблю, — Люба отпила вина, — чтобы все оставалось как есть. Хорошо?

Вике это было неприятно, он закурил, нетерпеливо ожидая музыки.

Пианист пробежался пальцами по клавишам, другие музыканты болтали о чем-то им хорошо известном, так что разговор их состоял большей частью из смеха и словечек, не понятных никому, кроме них, а так в баре было тихо. Время от времени из этого негромкого шума выделялось словцо, фраза, изредка сталкивались две-три одновременно.

Это напоминало Вике заводскую столовую в подвале, где на кухне в большом котле варился суп. Волны супа кипят, размышлял он, выбрасывая пузырьки фраз… Люди за столиками выглядят неестественно, их бледные лица светятся в коричневом мраке над стаканами, бутылками и рюмочками, над дымящимися сигаретами; в самом деле, какие они бледные…

— Люба, — сказал он, — мой Ферко вовсе не так несчастен, как тебе кажется. Мальчик вполне самостоятельный. Сегодня, например, он смотрел телевизор, какую-то картину, один, никто ему не был нужен, сейчас время самостоятельных детей — иначе нельзя было бы жить. Самое лучшее, если бы человек становился самостоятельным уже в эмбриональном состоянии.

— А потом?

— О чем ты?

— Ты начал мне что-то рассказывать. В конце концов, дескать, это стоило тебе жены.

— Ну, не только из-за этого, но в конце концов так получилось. Дело приблизительно было так… — начал Вика, оглядываясь на темный угол, где музыкант настраивал свою скрипку. — Приблизительно так… После войны я вернулся в Пештяны. Я ведь родом оттуда, не из города, а из пригорода, ты это знаешь, правда? А в город пришел просто посмотреть да расспросить знакомых, какие новости. В городе было много солдат — русских, румын, — издали я увидел Колоннадный мост, в середине прогнутый, проваленный — это немцы по нему так прогулялись.

— Стеклянный мост, да?

— Да, так его тоже называют, — сказал Вика, — глыбы бетона висели на толстых проволоках, прямо кладбище железобетона, железнодорожный мост тогда тоже был взорван, но я-то имею в виду Колоннадный; на развалинах моста темнела надпись. Буквы, очень знакомые буквы — и парализованная жизнь… Ты ведь слышала про Капернаум?

— Да нет, не знаю, что-то не припомню.

— Там, говорят, жил человек, разбитый параличом… — Вика заметил, что Любе это совсем неинтересно, но сказал себе, что его интересует в ней даже эта ее незаинтересованность. — Так вот, значит, паралитик, а в каком-то доме там проповедовал Христос и была масса народу. Парализованного понесли к нему. Пришлось даже крышу проломить и спустить беднягу на веревках. Христос исцелил его и сказал: «Встань и иди!» В Пештянах на мосту над разбитой параличом жизнью, над этой грудой железобетона, была как раз такая надпись по-латыни, может, она там есть и сейчас. «Surge et ambula!» значит «Встань и иди!». Встань, возьми костыль, переломи о колено, отбрось и иди! Кажется, я тогда упился с приятелями, на другой день с нами пили еще несколько солдат — и я все искал среди них Христа. Я видел его в каждом, но мне хотелось найти такого, чтоб был особенно похож. И нашел, он был заросший, с продолговатым лицом, какой-то армянин, вместо руки у него торчал обрубок в бинтах. Мы пили и на другой день, помню, я его целовал…

— Из-за этого ты и потерял жену?

Они пошли танцевать. Оркестр играл что-то народное, вспоминались корчмы, танцы, залы, столбы пыли из-под танцующих ног. Нечто такое, что оба они почувствовали себя, как в те времена, когда ходили на балы пожарников и тому подобные танцульки.

— Из-за этого ты истрепал нервы, потерял дом и покой?

— Да нет.

— А все-таки как?

Вика повел плечами.

— С той надписи, с того армянина все и началось. Жену это обидело, она была богомольная, суеверная, нетерпимая — мол, как можно, как можно так богохульствовать, евангельские чудеса — и вдруг какой-то мост, «колоннадный» там или «неколоннадный», и всякое такое… Я ее обругал, сказал, что они принесли нам чудо, может быть самое большое, которое когда-либо случалось, — каждый может встать и идти, даже если он вконец разбит параличом фашизма… Ну, и пошло, ссора за ссорой, перебранка за перебранкой.

В баре из темного угла приятно звучала музыка, вызывавшая в памяти деревенские корчмы и танцульки, на брюки и на ноги ложились цветные пятна света, у Любы и Вики в ногах были как будто иголочки, они старались вовсю, как могли и как умели, но видно было, что они уже оттанцевали свое. Эти вариации они слышали в первый раз, им было весело, время бежало незаметно.

— Люба!

— Что?

— Уж очень их видно…

— Ноги?

— Да.

— Ну и что такого?..

— Над нами, Люба, стекло, и под нами и над нами, вверху-то зеркало, ты там — вверх ногами, и юбка у тебя там как будто падает. Эта музыка мне напоминает песню «Она свалилась в яму, прямо вверх ногами…».

Люба сделала вид, что не понимает.

— Так у тебя двое детей?

— Да, Ферко и…

— И оба самостоятельные?

— Ферко довольно самостоятельный, ему уже восемь.

— А маленькая?

— Эва?

— Да.

— Ей скоро пять. Жена приучила их к самостоятельности, потом сбежала.

Люба отпила вина.

Официант принес кофе.

Вика прикурил Любе сигарету.

Люба отпила кофе.

— Что мне нравится в тебе, Люба, не сигарета, конечно, а то, что ты… Мне нравится, Люба…

— Что тебе нравится?

— Если пойдет дождь, ты сообразишь спрятаться и под водосточную трубу.

Люба не сочла это оскорблением, она засмеялась так громко, что за соседним столиком на нее оторопело оглянулась молодая парочка.

Люба мне нравится, подумал Вика, с ней хорошо. Вон молодая парочка — они должны отбирать, что сказать друг другу. Не то что мы… Мы можем говорить, что угодно… Вика оценивающе посмотрел на Любу. Не первой молодости, но и не стара еще, об этом и речи быть не может. Год была замужем за каким-то студентом, он ее бросил, ушел к другой и, говорят, больше жениться не собирается. Набрался немножко здравого смысла, осторожности… Может быть, и от Любы, не все ли равно! Ей хочется замуж, но она всегда и даже здесь делает вид, что это для нее не самое важное.

Люба молча курила сигарету, пила вино, кофе, смотрела вокруг себя с солидным видом — еще более солидным, чем этот солидный бар смотрел на своих посетителей.

— Что с тобой, Люба?

— Пойдем?

— Домой?

— Нет, погулять.

— Мы уже гуляли.

— Пойдем еще!

Ушли и довольно долго бродили по раскопанным улицам, погруженные в себя. (Несколько дней не было дождя, улицы подсохли, кучи земли, выброшенной из мокрых котлованов, тоже высохли, в воздухе чувствовалась предвесенняя прохлада.) Они ходили, бродили, выслушивая замечания от пьяных, постарше и помоложе их.

После этого день бежал за днем, неделя за неделей, иногда Вике было немного досадно, что его Ферко все не приводит друга. Вика и сам не знал почему, но в присутствии Любы он забывал про сына и про Эву, и, только когда он видел глыбу бетона, ему приходило на ум пештянское «Встань и иди!». Время шло, на Смарагдовой улице перед корпусом 4 «Б» светились фонари дневного света; Вика возвращался домой вместе с Любой.

— Слушай!

— Да?

— Я буду твоей второй женой, но только при одном условии, дорогой, — зашептала ему Люба.

— Если у меня не будет еще одной?